БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Елена Антонова МАСКА. Часть I. Возьми мой мир

Мир

   Как быстро прошло лето. Вот уже и зажелтел парк за окнами моего кабинета. Запахло прелыми листьями, и опять потихонечку нарастает внутри «охота к перемене мест». Похоже, только и осталось во мне живого, что эта неуемная, непобедимая страсть к дороге. Увы, придется загнать ее поглубже и мобилизовать силы на трудовой подвиг. Труба зовет, журнал не ждет. Хотя, если честно, все это уже давно стало для меня профанацией творчества, оброком на ниве словесных посевов.

   К тому же ужасно хочется спать. Сегодня ночью светила полная луна, а шторы были задернуты неплотно. Покрутившись с боку на бок некоторое время, я поняла, что сна у меня ни в одном глазу, и покорно вышла на кухню курить. Андрей не шевельнулся. Так крепко спит?

   Кажется, объяснение нельзя больше оттягивать, иначе скоро все прахом пойдет. Однако не ночью же выяснять, елки-палки, отношения! Ох, голова моя садовая, кленовая, бедовая…

   — Настя, что за романтические бдения под луной?

   Все-таки не выдержал, поднялся. Глаза усталые, в темном ежике волос пока еще не очень заметная седина. Сколько мы уже с ним не были близки, месяцев шесть? Нет, кажется, больше. Господи, что же с нами происходит?

   — Извини, не спится. Ты, знаешь, Андрюша, а я в юности страдала приступами лунатизма. Причем сама об этом не подозревала, до того как нас на втором курсе не отправили в очередной раз в колхоз убирать с полей виноград. Был очень холодный сентябрь, урожай пропадал на корню. Мы ставили на поле ведро, жгли в нем ветки, щепки, бумагу и периодически бегали туда греться, как к печке. А вечерами пили молодое вино и, как дети, рассказывали страшные байки. После одного такого вечера девчонки обнаружили меня ночью перед дверью. Я пыталась выйти из хаты и наделала шума, опрокинув по дороге керосиновую лампу. Знаешь, такие тогда почти все держали на случай отключения света, а в деревне тем более там свет давали, по-моему, только по праздникам. Да. Так вот, я стояла перед дверью с открытыми глазами, что-то говорила, отвечала на вопросы, правда, невразумительно. Они даже сначала не поняли, что я ничего не соображаю, просто сплю.

   — Может, ты просто вина перепила и тебе что-то почудилось?

   — Нет, я ничего совершенно не помнила, когда меня разбудили. Это повторялось со мной еще несколько раз. А потом прошло с возрастом. Я даже об этом забыла, вот только сегодня почему-то вспомнила.

   — Подходящие разговоры для двух ночи, ты не находишь?

   — Да, действительно. Андрей, у тебя кто-нибудь есть?

   — Настя, если я тебе скажу «нет», ты все равно не поверишь…

   — А ты скажи «да».

   — Это будет неправда.

   — Тогда скажи хоть что-нибудь…

   — А ты не думала, что дело не во мне?

   — Думала. Но я не могу справиться с этим одна. Андрюша, давай поговорим.

   — Но не ночью же, Настя, завтра рано вставать. Идем спать.

   — Ты иди, я еще посижу немножко.

   Как же мне хотелось подойти к нему, тихонько уткнуться лбом в плечо и больше ни о чем не думать. Так просто. Если бы было возможно. Но он прав – нашла время для объяснений. Он бывает прав всегда. И за семь лет жизни с ним мне это, кажется, сильно надоело.

   Никакие объяснения уже ничему не помогут. И никакого, по большому счету, значения не имеет, есть у него кто-то или нет. В конце концов, даже если и нет, так будет. Он же не железный.

   Нет, работник из меня сегодня никакой. Думаю, наличный состав родного журнала сможет вполне справиться и без меня.

   — Женечка, привет, дорогой, — я пропела в трубку лучшим из своих голосов, но, кажется, не смогла его обмануть.

   — Привет, Настен, давно не слышались. Выпьем по чашечке кофе?

   — Если у тебя найдется время…

   — Скажи еще «если ты не против, дорогой!»

   — Могу. Только сразу брошу трубку, а то ты меня уничтожишь морально даже на таком расстоянии.

   — Ладно, не подлизывайся. Тебя устроит в три? Тогда встречаемся на Восстании. И попробуй опоздать!

   Женьку Шевелева я знала, кажется, всю свою жизнь. Сначала, когда мы были студентами, он безуспешно пытался за мной ухаживать, впрочем, совсем недолго. Да и неудивительно. На нашем «женском» факультете был такой богатый выбор, что и святой, каковым он отнюдь не являлся, не выдержал бы. Насколько я помню, Женька не терялся. И, насколько я помню, девушкам он всегда нравился.

   Это потом его, как и всех нас, накрыло волной жизненных забот и неурядиц. Он был дважды женат и разведен. Поднялся на высокую в нашей иерархии должность, а потом его сбросило вниз. Какое-то время он сидел без работы, приторговывая шмотками на рынке. Выжил и даже сумел открыть небольшое издательство, которое до сих пор держалось на плаву.

   Он выпускал в свет целую кучу чтива для массового потребителя и литературу для интеллектуалов, умудряясь соблюдать в этом нужный для выживания баланс.

   Он помогал своим двум дочкам и оставался в приличных отношениях со своими бывшими женами. Его умение ценить дружбу превыше всего я испытала на себе.

   Наши дорожки пересеклись странным образом в те времена, когда я только развелась с Олегом и уехала зализывать раны на побережье, подкинув Машку и Егора родителям. Сосны, дюны, неприветливое мутно-стального цвета море, накатывающее на берег барашки волн. Я одиноко бродила по пляжу, со мной пытались знакомиться. Помню, как меня это раздражало. Хотелось душевного тепла без взаимных обязательств. Чего, ясное дело, найти здесь я и не рассчитывала.

   Женька встретился мне через неделю. Он приехал в Юрмалу в командировку, благодаря своему напору и обаянию быстренько провернул все дела и рванул к морю. Мы столкнулись нос к носу, прогуливаясь по берегу, и обрадовались так, как только могут встретившиеся на чужбине земляки.

   Сосны высились сторожами-великанами. Горел костер, пахло дымом и горькой смолой. К тому времени мы уже наговорились обо всем на свете. Молча подкладывали в костер смолистые ветки, ворошили угли, глядели на языки пламени. Воздух вокруг звенел от напряжения. Мы были молоды, в наших жилах текла горячая кровь, смешанная с красным Гурджаани. Где-то далеко, в шумном, трудном, взрослом мире остались мои тревоги, и обиды, и заботы, и отчаяние. Где-то далеко была его жизнь, и его работа, и его и мои дети.

   Мы занимались любовью на его жесткой кожаной, ужасно неудобной куртке. Хвойные иголки добирались до тела в самые неподходящие моменты, щекотали, покалывали. Сосновые ветки шумели, покачивались, тянулись к самому небу. Нам было фантастически хорошо.

   Утром он уехал домой. Я добивала свое курортное существование еще неделю. А по возвращении в город долго ему не звонила. Панически боялась — вдруг он захочет продолжения.… Которого по определению не должно было быть. Впрочем, Женька не звонил тоже. А когда нам пришлось встретиться в одном из издательств, он ничем не напомнил мне о той нереальной ночи. Мы остались хорошими друзьями, а может быть, чуточку, совсем немного больше. Как раз настолько, насколько нужно, чтобы понимать друг друга с полуслова, приходить на помощь по первому зову или просто без затей поплакаться на жизнь. Ему не нужно было бряцать передо мною железными доспехами мужчины, а мне не надо было делать вид, что я всепонимающая, мягкая, пушистая и в то же время пуленепробиваемая. Это очень облегчало общение.

   Мы могли не видеться подолгу. Но когда жизнь уж очень доставала нас, его или меня, мы выбирались в одно из многочисленных уютных кафе нашей кофейной столицы и просто болтали ни о чем. Иногда только этого было достаточно, чтобы прийти в себя.

   Постепенно фраза «выпить чашечку кофе» стала у нас условным сигналом, которым мы маячили друг другу: «Эй, как там у вас на берегу, неплохо было бы встретиться, поврачевать душевные раны».

   Я появилась на площади ровно в три, хотя, по большому счету, могла бы и раньше, в редакции все равно было нечего делать. Женька уже ждал на боковой улочке в машине, покуривая в приоткрытое окошко. Был и остался замечательным позером. Надо, надо признать, у него это красиво получается, без напряжения. Поза, рука, взгляд…

   — Слушай, ты еще немного так покрасуешься, начнет собираться толпа жаждущих близкого общения девушек…

   — С тобой разве что получится… Вечно ты вовремя приходишь!

   — На тебя не угодишь, то не смей опаздывать, то вовремя не приходи...

   — Выглядишь хорошо.

   — Не льсти, друг мой. Хорошо — это когда синяки под глазами в пол-лица и слегка затуманенный взгляд?

   — Они тебя не портят. Куда пойдем, в Журналистов?

   — Еще не хватало, в три-то часа дня! Чтобы меня там вмиг срисовали и доложили кому следуют, с кем я общаюсь в разгар утомительного рабочего дня вместо того, чтобы усиленно трудиться.

   — Между прочим, я директор издательства, у тебя со мной вполне могут быть производственные дела.

   — Вот именно… Дела, неизвестные учредителю. К тому же там слова спокойно не скажешь, будешь оглядываться все время, кодировать имена и фамилии и произносить их шепотом.

   — Ладно, ладно, кто бы спорил, только не я. А махнем-ка мы с тобой на Васильевский, там есть вполне приличная кафейня. Конечно, не «Юсупов» или «Матисов домик», но кому она нужна, эта отвратительная буржуазная роскошь…

   — Ты знаешь, иногда все же очень хочется…

   — Правда? Приехали. Прошу, мадам.

   Все-таки у моего друга хороший вкус. Когда он откопал это удивительно уютное, маленькое кафе? Здесь было спокойно и как-то вне времени. Интересно, он возит сюда своих дам? Вряд ли, не тот интерьер…

   — Ты, знаешь, Женя, оказывается, самка корюшки выметывает в нерест до сорока тысяч икринок. А растет медленно. В шесть лет вырастает всего до двадцати сантиметров и весит не больше сорока грамм. Поведенческие реакции у нее уникальные…

   — Очень полезные сведения. С чего это ты корюшкой так заинтересовалась?

   — Просто книжку читала. Андрей на рыбалке был, а я изучала науку лова.

   — И что?

   — Ничего. Там написано, что при подледном лове удочкой в день можно наловить до 300 штук. А икра после созревания поднимается со дна на слизистых парашютиках. Жень, если я останусь без работы, возьмешь меня к себе в издательство? Буду трудиться не за страх, а за совесть…

   — Контора у нас небольшая, сама знаешь. Но для тебя место, так и быть, найдем. Будешь какого-нибудь охламона, который русский язык забыл выучить, а в писатели подался, редактировать. А в чем проблема? Учредитель съедает или журнал наконец осточертел?

   — И то, и другое. И еще третье, пятое и десятое…

   — Третье, пятое и десятое – из какой оперы? Про стресс или депрессию?

   — Ты такие умные слова знаешь?

   — И не только эти. А ты не замечала, какой я замечательно всесторонне развитый?

   — Фанфарон хренов. Интеллектуал на ниве инженерии человеческих душ…

   — А ты – формирования общественного мнения. Не хухры-мухры какие-нибудь, а воспитание самосознания масс! Я просто в восхищении!

   Мы пили крепкий ароматный кофе. В креманках подтаивали сиреневые шарики черничного мороженого, белоснежной чалмой высились в вазочках взбитые сливки. В окно заглядывала желтыми глазами матушка осень, я помешивала ложечкой кофе и чувствовала, как начинает таять в груди ледяной комок отчаяния.

   — Ну, а что обо всем этом думает твой муж? – Женька затянулся сигаретой, и пепел упал мимо пепельницы, на стол.

   — О чем, Жень, конкретно?

   — О третьем, пятом и десятом. Может быть, еще — о том и другом…

   — Он не думает.

   — Совсем?

   — Да он и не знает ничего, Жень. Я ему не говорила.

   — А он не спрашивал… Похоже, ты вступаешь в очередную полосу реформирования и тотальной трансформации…

   — Ну что за слог! У своих авторов научился? И почему, Бога ради, в очередную? Может быть, ты считаешь, что мне все это нравится?

   — Прошу заметить, слогу учусь у твоих авторов. Что касается остального… Настюха, ты думаешь, я всего этого не знаю? Не проходил? Я ведь и сам точно такой же, не сидится мне на месте ни фига. Ничего, не боись, прорвемся.

   Мне с тобой легко и спокойно, друг мой Женька… И не потому ли, что наши отношения не омрачают иные чувства?




ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ
ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ