БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Елена Антонова.
По моему хотению

В гости к нам

   Корюшка вполне была похожа на черноморскую кильку (тюльку, хамсу, сардину, анчоус и прочее), которой на одесских рынках – завались. Ну разве что размером побольше – изящная рыбка с серебристо-серой спинкой и выразительным узким хвостом. Никакого такого запаха огурца, восторженно обсуждаемого старшим поколением, Марта не учуяла, хотя принюхивалась тщательно и даже покивала головой для порядку – мол, да, вот он, слабый и пронзительный, тонкий и запоминающийся.

   И охота им было тащить это невзрачную рыбешку через три границы? Упаковывать в сумку-холодильник, следить, чтобы она не испортилась, а потом, вместо того, чтобы отдохнуть с дальней дороги – чистить ее и жарить всем вместе, и торжественно водружать на летний одесский стол, и так, между прочим, заставленный невообразимым количеством яств.

   Чего не сделаешь ради ностальгии...

   И Марта слушала про весенний лов и подледный лов, и еще раз про запах огурца, и про Маркизову губу – исключительно из того, чтобы угодить Насте, бывшей жене Олега, совершенно замечательной тетке. Да и ее подруга Зинуля оказалась вполне ничего. И даже можно сказать, что – более.

   О, а теперь пошли какие-то цифры и факты, ни в коей мере уже ее не касающиеся, а относящиеся исключительно к воспоминаниям о славной далекой юности.

   Марта быстренько отключилась, переносясь мыслями к единственному предмету, который ее по-настоящему сегодня волновал. К тому, что совсем недавно приключилось в ее родной редакции. К смерти странной, хотя, на первый взгляд, совершенно объяснимой.

   Но ей эти объяснения никак не нравились. Что-то такое, небольшое и практически незаметное, ну, вроде этой серебристой корюшки с ее тонким запахом, цепляло, не давало покоя. А что – она уловить никак не могла.

   Это раздражало Марту, потому что она любила знать все определенно. И ясно понимать, что ей делать завтра, и послезавтра, и потом, через некоторое время.

   В детстве она, например, четко знала, что ей необходимо научиться правильно разговаривать с людьми, слушать и понимать, о чем они говорят, и запоминать важное, а неважное отсеивать. И откладывать это важное в дальние ячейки памяти, чтобы потом использовать его для какого-нибудь рассказа или, может быть, повести, которые она обязательно напишет в будущем. О романе Марта тогда почему-то не думала, а вот именно о рассказе и повести, в такой последовательности. Видно, роман показался ей слишком уж невообразимым явлением, невозможным для того, чтобы она вот так просто взяла его и написала. Да и зачем – когда есть рассказ и повесть?

   Что тут скажешь? На ее намерения, пока еще не очень четко выраженные, Вселенная не обратила особого внимания. А на тот момент, когда Марта смогла осознанно оценить окружающую обстановку, мир стал совершенно другим.

   Увы, о «лихости» девяностых она знала не понаслышке. Они ворвались в их с мамой скромный быт, пригладили ледяной рукой безработицы и безденежья и ясно дали понять – о чем бы вы сейчас не думали, бросьте! Потому что мысли ваши могут быть только об одном – выжить. К тому времени папа, радостно обнаружив свои немецкие корни, отбыл на историческую родину, обещая, конечно, со временем взять их с собой.

   Ехать с ним никто не собирался, Марта это точно знала. А вот материальная помощь была бы вполне уместной. Но как раз с ней-то он и не спешил.

   Некоторое время писал слезные письма. Жаловался на капиталистическую бюрократию. А потом и вовсе пропал в непроглядной капиталистический дали.

   Они с мамой в отсутствии папы мало чего могли себе позволить. Правда, на горизонте тогда уже маячил ее нынешний отчим, но особого толку от него ни материальном, ни в бытовом смысле не наблюдалось.

   «Девяностые», побушевав, переросли в неустойчивые «двухтысячные». Мамина служба, кажется, немного налаживалась и деньжата в доме появились. Но, увы, не в таких количествах, чтобы Марта могла позволить себе поехать в Москву поступать в Литературный или хотя бы на филологию в МГУ. Потому как теперь, в дополнение к другим сложностям, она стала для Москвы иностранкой – со всеми вытекающими отсюда последствиями.

   Нет, платного факультета им было не потянуть...

   А другого реального пути, чтобы быстро пробиться в писательский мир, Марта, признаться не видела. То есть, можно, конечно, писать «в подушку», надеясь, что твой гений когда-нибудь признают и дадут тебе Букера или Гонкуров. Но лучше уж рассчитывать на Пулитцера. А для этого и филологическое образование одесского универа вполне сойдет. Тем более, он по уровню совсем не ниже столичных. А в некоторых смыслах даже выше.

   И в газету она попала суперскую. Сама ее выбрала – напросилась в стажеры еще на четвертом курсе, пахала, как «папа-карла», на любые нудные задания соглашалась, критику внимательно выслушивала, ошибки исправляла беспрекословно. Да и то сказать, таких учителей, как в их редакции, с московским журфаком да ВГИКом за плечами, поискать еще нужно.

   И так ей славно до сих пор работалось... И вот на тебе – вся эта дребедень со смертью. Да еще смертью подозрительной.

   Не одна Марта так считала – многие. Сплетни ходили разные, разговоры роились смутные, а ухватиться было не за что. Разве что за необычную личность самого потерпевшего... Хотя какой он потерпевший, если уже не живой? Нет, он не потерпевший, а жертва. Жертва чего? Суицида? Несчастного случая? Или все-таки убийства?

   Марта встряхнулась и попыталась включиться в общий разговор. Но этого, кажется, уже и не требовалось. Вечер плавно плыл к своему завершению. Наступало время предпоследнего действия – десерта.

   Вместе со всеми Марта выносила на кухню грязную посуду, ставила на стол тарелки, чашки, вазочки для варенья, и мысли ее постепенно приняли другое, более мирное направление. Вишни в этом году уродило, как никогда, два дерева в саду аж ломились от спелых ягод. Интересно, если гостей поднапрячь – помогут? Ведь из этой чертовой уймы чего только не понаделаешь – и варенья, и компоты, и вишневки поставить. Работы, конечно – жуть. Зато как потом приятно холодными зимними вечерами попивать чаек с вишневым вареньем. Или лопать вареники со сметаной, поглядывая на засыпанную снегом дорожку в праздничном белом саду.

   Марта ловко разрезала вертуту, укладывала на блюдо сливовый штрудель, топила ложечку в сахарнице и делала еще множество необходимых для правильной сервировки десерта вещей. И жизнь вокруг нее, черт возьми, была бы всем хороша, если бы не та самая картинка, похожая на плохо подготовленную сцену в третьеразрядном театре.

   Голова Сашки Рубина, покойно откинувшаяся на спинку черного офисного кресла, вся его фигура, какая-то неестественно смятая, странно-неподвижная, длинные руки, свисающие с подлокотников и ужас, плескавшийся в глазах Славки, и матерящийся Валька Дранников, и перепуганная Анечка.

   Ну, похоже, праздничный прием плавно движется к своему финалу.

   Уже и Олег высказал нечто романтическое про южное бархатное небо, и Зинуля вспомнила питерские Белые ночи, а мама, как обычно, высказала третейскую мысль насчет того, что и те и другие хороши, каждый по-своему.

   Над столом под старой липой, с которой, кажется, еще только недавно слетали пахучие желтые зонтики, а вот смотри, уже свисают на их месте плотные коробочки плодов. Над всей дачей Ковалевского и изнывающей от жары Одессой, над шумливым морем и горизонтом, разделяющем море и небо, висела Большая Медведица – а наискосок от нее, за витым хвостом Дракона, Малая указывала пальцем на Полярную звезду.

   Все затихли и застыли в странной неподвижности, как актеры на сцене. Но это ненадолго. Сейчас кто-нибудь из них пошевельнется, и...

   – Ладно, девушки, разбегаемся по койкам, а то, смотрю, глаза у вас закрываются с дороги. А нам тоже с Ольгой на работу завтра, пока еще отсюда в город доедем. – Олег проявлял снисходительность и вежливость хорошего хозяина. На самом деле уходить ему совершенно не хотелось. И на работу он завтра вполне мог опоздать. Да что там – вовсе не поехать. И никакая геолого-разведывательная операция от этого бы не пострадала, по большей части за отсутствием таковой. Он мог бы не поехать, а провести с Настей и Зинулей замечательный день, лениво валяясь на солнышке и с удовольствием доедая оставшиеся от сегодняшнего пира яства. Но нельзя. Репутация обязывает. Он лишь старый друг, который пригласил отдохнуть добрых знакомых. Ну и что, что с одной из этих знакомых у него двое общих детей и годы брака. Это уже давно не имеет никакого значения. Остались лишь уважение и дружба. Вот такое реноме.

   Интересно, как ко всему к этому относится мама? Хотя, о чем она думает? Мама спокойна, как всегда. Суровая закалка. Настоянная на годах выдержка. И разве могут пробить обстоятельства эту мудрость и выдержку?

   Да и к тому же, кажется, все они искренни. А она ворчит, как старая старуха. Это потому, что ей то как раз завтра на работу не надо, а совсем даже наоборот – предстоит сводить гостей на море, провести, так сказать, первое ознакомление. Марта усмехнулась про себя, представив, как валяется на подстилке и ведет неспешные беседы с питерскими дамами. И сразу заскучала.

  
* * *

– Зин, ну ты с ума сошла, ей-богу, такой ужин на грудь принять, и еще черешню дзюбать на ночь глядя! Ты что хочешь завтра вместо пляжа от клозета не отходить! – Настя возмущалась для виду, ей самой ох как хотелось схватить в горсть черную крупную черешню и отправить в рот к своему удовольствию.

   – А чего они на столе-то ее оставили, ведь смотреть на нее нет сил, так хороша! – Зинуля сделал еще один хищный бросок, на этот раз выудив с блюда бело-розовую ягоду.

   – Потому оставили, что вежливые хозяева, – назидательно произнесла Настя и не выдержала, тоже подцепила пару черешен. – Нет, Зин, это пора кончать, я тебе говорю, а то действительно весь отпуск себе испортим. А его у нас с тобой всего-то пара недель. А ну-ка, идите мисочки за занавесочку, да на подоконничек, отдохните там немного от гостей! – произнесла она по-южному нараспев, устраивая черешню за тюлевыми занавесками.

   – Как по мне, так лучше уж их в холодильник отнести, надежнее, – скептически отнеслась к ее манипуляциям Зинуля.

   – Зин, куда же сейчас по холодильникам лазить, ночь на дворе. Да и нам с тобой баиньки давно пора, сутки ведь не спали.

   – Ну так чего не спишь? – хмыкнула Зинуля и добавила ехидно, – Не спится?

   – А ты?

   – А я за компанию.

   Обе помолчали немного, потом завозились в своих постелях, синхронно поправляя подушки и устраиваясь поудобнее.

   – Я тебе говорила, Насть, стремная это затея, проводить отпуск у бывшего мужа в присутствии его второй жены и ее взрослой дочери. Говорила?

   – Зин, ты глянь красота какая вокруг - благодать, разве мы с тобой где еще смогли бы так отдохнуть? В отдельном дачном доме. Со старой липой во дворе и деревянной верандой. И с полным отсутствием хозяев, которые завтра на всю рабочую неделю отбывают в город.

   – Ты мне, Насть, зубы не заговаривай...

   – А я и не заговариваю...

   – Лучше бы к Майклу съездила, – Зинуля проговорила последнее слово неразборчиво, зевнув во весь рот.

   – Да я у него только весной была, – зевнула ей вослед Настя.

   – И ты считаешь, этого достаточно, – невнятно произнесла Зинуля.

   – Это не я, это жизнь так считает, – пробормотала Настя.

   Больше в комнате не раздавалось ни звука. И лишь через некоторое время послышалось тихое похрапыванье со стороны зинулиной половины. А потом вскрикнула Настя, и заворочалась, заметалась по кровати.

   – Насть, ты чего, – вскинулась Зинуля и тут же голова ее снова упала на подушку и она заснула крепко, на этот раз уже до утра.

  
* * *

– Уважаемые гости северной столицы, прибывшие в южную, чтобы насладиться солнцем и морем – вы собираетесь им насладиться? Или как? – Марта деликатно постучала в дверь, но чувствовалось, что уходить восвояси она не собирается.

   – А что, солнце уже позолотило верхушки деревьев? – бодро поинтересовалась Настя, и, вскочив, открыла дверь пошире.

   – Оно уже позолотило всю морскую гладь, и желтые пляжи, и далекий горизонт, – в тон ей ответила Марта. – И если мы еще немного подождем, войдет в зенит и начнет жарить так, что вы по первому разу, извиняюсь, спечетесь, как раки.

   – Э, это совсем нехорошо! – дурашливо воскликнула Настя. У нее было прекрасное настроение. – А родители, что, уже отбыли?

   – Давно. Оставили на завтрак сырники. Чай - кофе будем заваривать сами.

   – Сырники, это хорошо, – жизнерадостно пропела Зинуля, – доброе утречко всем! – и величественной походкой направилась в ванну.

   – Кто худеть в отпуске собирался? – крикнула ей Настя вдогонку.

   – Так что теперь совсем не есть? – раздалось из ванны под звук полоскания зубов.

   – Ладно, завтракать разрешаю. Но на ужин вводится эмбарго...

   – И на обед?

   – Естественно. Какой тебе обед на море. Помидорину с хлебом скушаешь и хватит.

   – Ну, помидоры – это тоже хорошо, – миролюбиво согласилась Зинуля, освобождая место личной сангигиены. И, обернувшись, добавила, – особенно, когда с буженинкой.

   – Не будет тебе барабана, – возмутилась Настя, вытирая лицо, – а будет плавание утреннее и вечернее.

   – И дневная работа в огороде, – хмыкнула Марта.

   – Ну вот, видишь, чему ты младшее поколение учишь!

   – Да оно уже, не бойсь, само всему давно научилось.

   – И это правильно, – глубокомысленно произнесла Марта голосом Горбачева. Ей нравилось, как они пикировались. На самом деле неплохие тетки. А что если с ними поговорить ОБ ЭТОМ, подумала вдруг она.

   А поговорить очень хотелось. С кем - то нейтральным, не имеющим отношение ни к редакции, ни ко всему журналистскому миру Одессы, такому по-домашнему тесному, что стоит тебе в своем углу чихнуть, как за милю эхо отдается.

   Хорошая идея, похвалила она сама себя. Можно даже сказать, отменная.

   И с успокоенной душой принялась за сырники.

  
* * *

Сегодня ночью я проснулась оттого, что не могла рассмотреть Марту.

   Я видела Настю, и Зинулю Плещееву, и Женьку Шевелева, и Крис. Я видела Майкла Кейли, хотя он был очень далеко, в своем зеленом канадском Торонто с цветущими рододендронами в парках и самой длинной в Европе улицей Янг. И его дочь Ингрид я видела вполне отчетливо.

   Только не Марту.

   Она ускользала от меня снова и снова, поворачивалась спиной так, чтобы я не могла рассмотреть ее лица, или скрывалась в тени, или совсем уходила.

   Ну хорошо, Настя и Зина, Майкл и Крис, Женька и даже таинственный индеец Рос Хант – старые персонажи и живут в моей книге уже давно. Как и Олег Татаринов, первый Настин муж, и их дети, Машка и Егор, и жених, а ныне законный муж Машки Ваня Руднев, фигура, кстати, на тот момент совершенно проходная, не играющая в повествовании никакой особенной роли. Но и его я видела во всех деталях, вместе с родителями и гипотетическими друзьями.

   И Ольга, женщина, которая долго ждала Олега, и вот, наконец, дождалась, и он на ней женился, не представляла для меня загадки.

   А она ведь мама Марты. Так почему я не вижу самой Марты? Моего главного персонажа?

   – Это потому, что ты про нее еще ничего не написала. И неизвестно, напишешь ли, – слышала я ехидный голос.

   – Но она уже живет, – возражала я голосу.

   – Это ты так считаешь, – ехидничал он опять.

   – Считаю, – сердилась я, – считаю.

   И засыпала, и просыпалась, и начинала спорить с ним с того места, на котором остановилась в прошлый раз.

   – У нее есть биография, – говорила я. – Мать Ольга, спокойная рассудительная женщина, терпеливая, умная, преданная. Отец, Владимир, из бывших немецких колонистов, заносчивый лентяй, себе на уме. Он давно их бросил, укатил на родину предков и ни черта им не помогает. Но, может, захочет помочь Марте, когда ей уже будет хорошо за тридцать. И неизвестно, примет ли она его помощь и его сентиментально- ностальгическую родительскую любовь. Скорее всего, что нет. У нее есть характер, сильный и гибкий одновременно, и профессия, и цель, к которой она стремится, и друзья.

   – Но ты ее не видишь, – бубнил голос.

   – Это моя реплика, – ставила я его на место.

   – Хм, – отвечал он.

   Фигуры, как в театре теней, приближались и удалялись, то поворачиваясь ко мне лицом, то вовсе исчезая со сцены.

   Какая ты, Марта?

   Худенькая, стройная, полная? О, нет, только не полная!

   Среднего роста, сухощавая. Глаза… глаза серо-зеленые. Иногда они темнеют... в минуты особого волнения... или как сейчас. Когда ей что-то непонятно...Ага, я вижу – вот она, родинка! Над верхней губой, справа. Совсем маленькая. А ей очень идет... Привет, Марта!

  



ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ
ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ