БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Юрий Бликов

ПОЛУМЕМУАРЫ

Как бы предисловие

   Почему "Полумемуары"? Это очень просто. Во-первых, я еще не такой старый, чтобы писать мемуары. А с другой стороны, как говорят в Одессе, откуда я родом, у меня есть пара слов за интересные дела.

   Во-вторых, мемуары – это нечто полное, солидное, можно сказать – цельное. Ничего такого я не напишу и даже близко не собираюсь. Это отдельные воспоминания о событиях, в которых я принимал самое непосредственное участие. Воспоминания о людях, с которыми меня сталкивала судьба, щедрая на такие хохмы, которые и в приличный сценарий-то не вставишь. Кто-то из этих людей очень известен, кто-то – даже родственникам должен напоминать свою фамилию периодически. Но, объединять и этих людей, и эти события, в моих полумемуарах, будет всегда одно: я рассказываю о той стороне, которая или была не видна, или тщательно скрывалась, от почтеннейшей публики.

   Сказать честно, хрен бы я сел это писать, если бы не наш одесский писатель, Валера Смирнов. Это тот еще мальчик. Он будет не он, если не впишет кого-нибудь в какое-нибудь повидло. И я, как последний одесский ёлд, в это вписываюсь.

   Пара слов за Валеру Смирнова. Он в идеальном возрасте: он уже в том возрасте, когда еще помнят, как правильно говорить на одесском языке, но еще не в том возрасте, чтобы уже это забывать.

   Валеру я знаю с детства. Мы росли в одном дворе. Вернее в этом дворе рос Валерка, а я бывал в нем налетами, каждую неделю, у дедушки с бабушкой. Когда-то в этом доме, принадлежащем художнику Буковецкому, жил писатель Бунин. В одной из бунинских комнат и жили мои дедушка и бабушка, а вся квартира была коммуной. Что-то в этом доме все-таки было, какой-то неистребимый писательско-творческий дух, видимо, заражал. Вот, Валерка, который там жил постоянно, стал писателем, да еще самым публикуемым в "нэзалэжной" Украине. А поскольку я сюда только приходил в гости, то и стал только сценаристом – долго писать на целый роман меня не хватает.

   Валерка был старше, и как настоящий "старший товарищ" пил кровь с меня литрами, создавая незабываемые детские воспоминания на всю жизнь. Надо было видеть, как этот уже здоровый локш, крутил педали моего детского велосипеда, протирая коленями по ушам, под аккомпанемент моего рева на весь двор. Но, поскольку мои дедушка и бабушка дружили с Валеркиными родителями, этот кусок сволочи так никогда и не поимел нормальный хипиш, за свои художества в отношении меня. Зато стоило ему подбить меня полезть в угольный подвал, что категорически мне запрещалось, так хипиш уже имел я.

   Так что, я очередной раз повелся на Валеркины штучки, видимо жизнь стала сильно скучная.

   Ну, и еще. Если вы наткнетесь в моем тексте на одессизмы, не надо плеваться, не надо откладывать в сторону, просто не забывайте, я из Одессы, и эти записки об Одессе, о том, что происходило в этом городе совсем не так давно.

Если стать на крышку люка, то увидишь профиль Дюка…

   Те, кто не бывал в Одессе, не стоял на люке, не поймут эту хохму. Это нужно видеть. Одно могу сказать: те, кто ставил памятник Дюку, совершенно не планировали демонстрировать такое гостям города, в таком ракурсе. Тем не менее, это тоже очень символично: есть вещи, которые видно только из одной точки, только в одном ракурсе и только под одним углом зрения.

   И я таки предлагаю вам посмотреть на Дюка сбоку. Не на того Дюка, который памятник, а на того Дюка, который одесский кинофестиваль. Чтобы вы знали, в Одессе было два кинофестиваля "Золотой Дюк", в 1988 и в 90-м годах. То, что потом пытался выдать единоразово за "Золотой Дюк" Марк Рудинштейн, хорошо описывается емким одесским термином "халоймыс на ватине". Слава Богу, Рудинштейн это вовремя понял и больше не делал этих пароксизмов.

   Первый Дюк, в 88-ом году сделал Говорухин. Станислав Говорухин тогда был первым секретарем Одесского отделения Союза кинематографистов, за ним стояло министерство культуры СССР, и был соответствующий бюджет. Я не люблю Говорухина и считаю, что он полный чудак на букву М, но Дюк-88 – это была таки да бомба. Разгар перестройки, куча звезд, куча прессы, геволт на весь город. Когда в СССР хотели сделать хороший понт – это делать умели.

   Совсем другая тема была в 90-ом году. Директорством Одесской киностудии тогда страдал Юрий Коваленко. И поскольку мода в те времена на СП – то бишь совместные с иностранцами предприятия – была просто сумасшедшая, Коваленко "пробил" и для Одесской киностудии это самое СП. СП сотворили с немцами, причем один из этих совместных немцев был, самый что ни на есть наш, одесский эмигрант. В общем, называлась эта лавочка, пардон, СП – "Примодесса-фильм".

   Одесские режиссеры, объединенные Союзом кинематографистов, сразу невзлюбили эту контору. И больше самой "Примодессы", они ненавидели только ее директора, Юру Коваленко. Собственно, ни Юра, ни "Примодесса" еще ничего не успели сделать им плохого, но режиссеры, люди творческие, даже где-то наделенные фантазией, пока это не касается их фильмов, ненавидели уже, не дожидаясь, пока им нагадят в борщ. Ненависть эта носила, как водится в СССР, классовый характер. Все дело в том, что, насмотревшись вражеских фильмов на закрытых просмотрах, и наслушавшись ужасных историй о продюсерском кино, в котором, страшно сказать, режиссер отвечает за то, что он наснимал не перед родной партией, а перед зрителем, наши режиссеры возненавидели "Примодессу", как классового врага, посягнувшего на святое.

   Чтобы было понятно до конца. Каждый из наших режиссеров считал и считает себя гением, а всех остальных бездарями и говном. Конечно, в этой говёно-гениальной толпе случаются исключения, вроде Киры Муратовой, но один воробей стаи не делает. Слава Богу, других персонажей, у которых от количества кинофестивальных призов можно нажить грыжу, больше в Одессе не водилось, а значит, можно было спокойно называть себя гением, за государственный счет. Проще говоря, если тебя запустили в производство, чтобы ты уже там не наснимал – ты уже в шоколаде. Главное, чтобы партийное начальство не усмотрело в твоих гениальностях крамолы. Но тут, запахло капитализмом, и даже сделали СП. От одной мысли, что теперь родные тысячные гонорары могут попасть в зависимость от прихоти дурной толпы, от ее желания смотреть фильмы и платить еще за это, говёно-гении мгновенно приходили в белопенное бешенство. И даже тот факт, что они всё продолжали снимать фильмы, на той же самой киностудии, не играл никакой роли, стоило им собраться в Союз.

   Теперь, надеюсь, ни у кого не осталось сомнений, что любая инициатива Юры Коваленко, олицетворяющего надвигающееся покушение на гениальность через кошелек, воспринималась Союзом кинематографистов, и его отдельными членами, как предложение рака мозга пополам с геморроем по сходной цене.

   А чего – чего, но инициатив у Коваленко хватало, ежели от них можно было нажить пару копеек, в виде десятка – другого штук баксов.

   Для полноты картины, нужно добавить пару слов за политическую ситуацию тогда. 90-й год прошлого века – это последний год агонии перестройки. Всего через год, перестройка приказала долго жить, вместе со всем Советским Союзом и остальным развитым социализмом за компанию, перед уходом устроив легкий шмон в виде ГКЧП. Но, тогда, в 90-ом, они еще там, наверху, продолжали развлекаться. Горбачев, думавший, что именно он рулит в стране потому, что именно он Генеральный секретарь, строил в стране капитализм с социалистическим лицом. Поэтому он выпулил закон о коммерческой тайне. Крючков, уверенный в том, что именно он рулит в стране, поскольку возглавляет КГБ, который привел Горбачева к власти, решил закрутить гайки в этом бардаке.

   Вот в такое интересное время, у инициативного Коваленко и возникла светлая идея сотворить второй "Золотой Дюк", в виде первого независимого кинофестиваля в СССР. Это ж как надо было обалдеть от перестройки и нанюхаться духа капитализма в "Примодессе", чтобы додуматься до этого самого "первый независимый"? Независимый от чего, спросите вы? Независимый от здравого смысла? Нет, независимый от государства. Что, в общем-то, одно и то же, в те времена.

   Но если вы думаете, что Коваленко был подвеянный, такой себе малахольный на всю голову, то вы очень глубоко заблуждаетесь. Фокус был в том, что под всей этой помпой кинофестиваля, крутился маленький гешефт под названием "кинорынок". О! Вот тут и лежали деньги. Учитывая тот самый горбачевский указ о коммерческой тайне, "независимый кинорынок" означало кучу сделок по продаже фильмов, куда государство, по закону, не могло сунуть свой любопытный нос. Налоговой тогда еще не существовало, а КРУ имело право считать только государственные деньги.

   Но, кто бы что ни говорил, кинофестивальчик городу был самое то, и для развития туризма, и для привлечения инвестиций в кино, и для имиджа города. То есть любой патриот Одессы должен был танцевать лезгинку пополам с качучей, от одной мысли, что в Одессе опять будет кинофестиваль.

   На всякий случай, намекну на память: патриот Одессы – это не та сволочь, что на каждом углу истерически вопит, как она любит этот город и делает себе на этом рекламу и деньги в карман. Патриот – это, во-первых, человек, во-вторых, тот, кто любит этот город, а не то, что он с него может поиметь. Но, это я так, к слову, чтобы не забывали случайно.

   Так вот, как только Коваленко затеял "Золотой Дюк – 90", он очень быстро понял, что имеет геморрой на всю голову. Советское государство было очень против всякого "независимого", Союз кинематографистов был очень против, поскольку очень не любил Коваленко и "Примодессу", зато очень любил вслух Советское государство. Что они говорили о любимом государстве на кухнях и в буфете, разумеется, не в счет.

   В общем, против были все. Думаете, это остановило Коваленко? Аж ни разу. Но, Коваленко был администратор, а ему нужен был сумасшедший режиссер, почти самоубийца, который возьмется поставить всю эту бодягу. В Союзе имени кинематографистов никто за это браться не хотел. Они же, как вы помните, все были против, а Коваленко столько не платил, чтобы, хотя бы один, из сильно против – стал сразу за. И тут на сцене появляюсь я.

   Мне было терять нечего. Я не был в их кинематографическом союзе, а совсем наоборот. Вопреки "добрым" кинематографическим дядечкам из Союза, я тогда только снял режиссерский дебют, что заставило их просто известись на говно. Я их тоже не готов был целовать. Шансов что-то снимать, или что эта публика утвердит мой сценарий – было ноль. Тем более, что я пользовался такой популярностью в конторе, что меня занесли в один приятный список. За что меня так любила контора, и как я обзавелся волчьим билетом – я напишу в отдельной главе. Короче, перспективка у меня была радужная, как ночь в пасмурный день. Коваленко это знал, как никто другой, потому и предложил. Он предложил, я не отказался. Вот так я взялся за "Золотой Дюк – 90".

Клюнет или нет жареный петух?

   К фестивалю еще вернусь. Поскольку это полумемуары, а не целые, то мемуарить буду – как в голову взбредет, не по порядку, облокотившись на всю хронологию.

   Так вот. Возвращаюсь как-то со студии домой. Вот я написал про Княжескую, а живу на улице тоже не с последним названием – Малая арнаутская. Никакой контрабанды тут не делают – это я вам говорю, что бы вам кто не писал. Но в этих старых дворах еще чуть-чуть осталось людей из раньшего времени, еще бывает слегка интересно.

   У меня старый одесский двор, где внутри двора еще есть флигели, которые познакомились с канализацией, когда Дорогой Леонид Ильич уже надрывался, таская на себе все золотые звезды, причем сделали это не все. Если вам надо поиметь экскурсию в одесский дворовой сортир – так он есть в моем дворе. И если Вам приспичит в центре города, то вы очень быстро выясните, что у меня во дворе таки да раритет. И не дай Бог ветер летом со стороны раритета, вы с закрытыми глазами удостоверитесь, что раритет весьма действующий, а то, что вы чувствуете – совсем не воспоминания.

   В конце двора, неподалеку от раритета, стоят гаражи. И вот теперь, когда вы знаете всю эту географию, перейдем к истории.

   Как и было сказано, возвращался я со студии домой. Зима, гололед, сумерки. На подходе к дому улица перекрыта, стоит пожарная машина, здоровый решетчатый ящик на колесах, перевозящий ОМОН, какие-то "Волги" с водителями. Пассажиры этих "Волг", с отъетыми красными пачками и подбородками в три этажа, топтались тут же, переступая через пожарные рукава и посверкивая большими звездочками на погонах.

   Как только я попытался пройти во двор, меня тут же остановили. Сержантский состав, под пристальным оком начальства, страдал таким рвением, что пробиться в собственную хату было проблемой. Однако после длительных переговоров, тыканья указательными пальцами обеих рук в светящиеся окна собственной квартиры, объяснения по слогам фамилии и адреса, демонстративного повышения голоса, для привлечения звездатого внимания, крупнолицее добро в виде кивка было получено, и меня наконец-то пропустили.

   Дверь моей квартиры и еще двух соседских, выходят на большой балкон. Когда я поднялся туда, на балконе, как капитан на мостике, скрестив руки на груди, стоял мой сосед Вадик, невозмутимо наблюдая за копошением во дворе.

   Вадик, в свое время работал на жирной должности, он был прорабом кладбищ. Тем, кто застал СССР в уже не детском возрасте, кто помнит, что такое доставать цемент, кирпич или облицовочную плитку, что такое такая должность – объяснять не нужно. Вадик был отличный мужик, типичный одессит, с соответствующей речью, мышлением и отношением к жизни. Сколько я его знал, он всегда имел какое-то хобби – то ли работа накладывала свой отпечаток, то ли просто такая натура увлекающаяся. Когда я с ним познакомился, он собирал детективы, особенно самиздатовские. Он их сам переплетал, он пылесосил книжные полки, перетирая тряпочкой сотни томов, и в жизни никому не давал ничего почитать. Мне – давал. И я ценил это, как высшее проявление настоящих соседских отношений.

   Потом, я оплодотворил Вадика уфологией. Это отдельная история, расскажу как-нибудь в другой раз. Так же, как собирал детективы, он стал собирать все про НЛО: газеты, журналы, книги, видеокассеты.

   На тот момент, когда происходила эта история, Вадик уже вышел на пенсию и имел уже другое, весьма прагматическое хобби. От старого жирного времени, у него осталась машина, боевая "копейка", которую он вылизывал не хуже домашней библиотеки, и приличных размеров сарай-гараж, в конце двора. Половину этого сарая-гаража Вадик отвел под новое хобби – курятник. Разводил он курей – с истовостью характерной для всех других его хобби. Он вставал ни свет - ни заря, он бегал на привоз, набирая там всякой зеленой ботвы, которую все равно отправляли в смитье, за ненадобностью, он резал эту ботву часами в мелкую крошку, чтобы накормить этих проглотов, он драил этот курятник и носился с петухом для кур. И, надо сказать, эта тема у него пошла. Он всегда имел пару теплых яичек на стол, и курочку на праздник.

   Как вы понимаете, я совсем не удивился, увидев Вадика на балконе. У него были все основания слегка беспокоиться, глядя на танцы пожарников с ОМОНом, возле своего гаража-курятника. Тем не менее, Вадик был спокоен и невозмутим, как памятник Дюку в июльский штиль.

   Естественно, я уже не шел никуда домой, естественно, я тут же начал потрошить Вадика на тему. Не мог же я, в самом деле, пропустить такой интересный геволт в родном дворе. Тут с соседних дворов пробиваются на посмотреть, а у меня – просто места в ложе, такое можно пропустить? Я думаю, вы меня понимаете.

   Что мне рассказал Вадик. В конце двора живет одна семейка. Вернее их там уже целых три: очень пожилая мамаша, такая себе бандарша, хозяйка двора с клюкой, и два ее хорошо взрослых сына, у которых уже свои взрослые дети. Эта мама и ее деточки, хорошо накатив, стали выяснять между собой квартирно-семейный вопрос. Консенсус у них явно не сложился. После чего, один из пожилых деточек заперся в гараже, в компании десятка канистр ацетона, одну вылил на себя, взял зажигалку и сообщил любимым родственникам, что он сейчас запалит эту всю халабуду. И когда это все рванет, спорная жилплощадь, которую он именовал не иначе как "эта е…ная хата", по его глубокому убеждению, сгорит ко всем чертям вместе с ними, и пускай они тогда задавятся.

   Поскольку телефон уже был у всех, даже в тех квартирах, где не было канализации, кто-то из заботливых соседей мгновенно позвонил. Благодарные зрители получили и маски-шоу, и пожарных в одном флаконе, а на заднем плане маячил десерт, в виде сосредоточенной массовки в белых халатах и обшарпанной машины скорой помощи, из психушки на слободке.

   Конечно же, не один я хотел воспользоваться преимуществом хорошего обзора. Никакой мороз уже никого не волновал, все окна были открыты, и торчащие в них соседи очень напоминали курей Вадика, разглядывающих тебя при встрече, с насеста.

   Пока Вадик, не спеша и во всех подробностях вводил меня в курс дела, ОМОН и пожарники разрабатывали план штурма. Выяснив сколько выпил будущий поджигатель, они сразу поняли, почему у них не идут переговоры, и срочно ему поверили, что гореть таки да будем. ОМОН стал в темпе готовиться взломать гараж и взять клиента в одно движение, пока не чиркнул. Пожарники, тем временем, начали поливать гараж изо всех стволов: если рванет, мокрые обломки не раскидают огонь по двору.

   Вадик, наблюдая за этими манипуляциями, всерьез озаботился. Как настоящий капитан, он подал команду с мостика: "Ребята, вы поливайте не только его крышу, вы лейте рядом, левее, и на мой гараж тоже, у меня там двадцать курей".

   Упоминание о курах вызвало у всех страшное оживление. Ржали все, и соседи в окнах, и ОМОН под масками, и пожарники, вздрагивая брандспойтами. Добрые люди, видимо от счастья, что это куры не их, начали радостно предвкушать жареных кур на шару, предлагать пожарным не поливать их, а посолить и поперчить, обсуждать аэродинамические свойства жареных кур, при вертикальном наборе высоты и прочие кулинарные изыски.

   Мой сосед Вадик оставался невозмутим, как те памятники, которые он в свое время проектировал. Когда первая волна веселья спала, разбившись об этот монумент спокойствия, Вадик продолжил, как ни в чем не бывало: "Ребята, я серьезно, лейте на мою крышу тоже, у меня там двадцать курей, и двести литров бензина, бочка как раз у стенки гаража соседа".

   Смех выключился мгновенно, во дворе повисла настоящая МХАТовская пауза, и только пожарники абсолютно синхронно, как заводные, повернули стволы, старательно заливая теперь уже гараж Вадика.

   Все обошлось. ОМОНовцы быстро и профессионально взломали гараж и упаковали буйного соседа, его братец и мамаша, забыв о дележе, побежали его откупать в отделение, все срочно вспомнили за жуткий мороз на улице и попрятались по хатам. И только мы с Вадиком стояли, молча курили на балконе, и что-то ему явно не давало покоя. Наконец, Вадик прервал молчание: "Интересно, а если бы мой бензин рванул, дерьмо с сортира до нас бы долетело?" Честно признаюсь, я не нашелся что ответить. Но мой сосед-философ видимо не ждал от меня ответа, выводы он сделал сам: "Не, надо таки бросать курить". Вы спросите, а в какой это связи? Чтоб меня покрасили, если я знаю. А курить он таки да бросил.

Чтоб Дюк стоял и деньги были

   Вот так я и влез в "Дюк – 90" по самые эти самые. Самое умное, что я сделал в этой ситуации – взял к себе директором Валю Федорцова. Валя был трубачом-пенсионером. При Советской власти, за то, что ты так вредно для здоровья дуешь в трубу, на пенсию отпускали в сорок пять лет, а не в шестьдесят. Причем, поскольку дудеть в трубу – это не дудеть на партсобраниях, то и, в отличие от парторгов, ровно в сорок пять, тебя отпускали на пенсию, хочешь ты того или нет. Отпускали всенепременно, вплоть до коленом под зад.

   Вот таким отпущенцем и был Валик Федорцов. А поскольку кушать все равно хочется, хоть ты и пенсионер, то Валик пристроился лабать жмура, в городской жмур-конторе.

   Для тех, кто не в курсе, лабать жмура – это играть на похоронах, лабухи – музыканты, жмур-контора, соответственно – это похоронное бюро, а наш дорогой жмурик – новопреставленный, уже готовый к отправке.

   Еще играя в эстрадном оркестре Одесской филармонии, Валик проявил организаторский талант. Был он у них, то ли трубач с администратором за компанию, то ли трубач-директор, факт, что крутиться умел. И тут на тебе: пенсия, жмур-контора, оркестр невеселой музыки и никаких аплодисментов.

   Я как-то спросил у Валика за их оркестр. Вот никогда не мог понять: почему там все приличные музыканты, но никогда этот оркестр, даже одной музыкальной фразы, не сыграет слитно, созвучно, в унисон. Валя, на полном серьезе, мне все разъяснил. Их оркестр – это последнее средство реанимации. Если уже после их игры дорогой жмурик не встанет, то закапывать можно смело. Чтобы Валя хоть губой дернул на улыбку, когда мне это говорил. И если бы вы слышали тот оркестр, вы бы тоже Вале поверили сразу.

   Вы ж понимаете, что как только я пригласил Валю к себе работать, он не сильно сопротивлялся. Много людей в городе знали Валю под кличкой Федора, от его фамилии Федорцов. Федору я позвал к себе не случайно. Директор – что в съемочной группе, что в постановочной – это правая рука режиссера-постановщика. И эта правая рука, с одной стороны, должна постоянно работать, а с другой – еще успевать прикрывать тыл пониже спины, и себе, и режиссеру, и всей группе – хоть раздвоись. Так вот, Валя все это умудрялся делать.

   В свое время, в "Золотом Дюке – 88", у Говорухина, я тоже отметился. Меня там приняли просто, как родного, нет, больше, как самого себя. К примеру, совершенно забыли сослаться, что именно я придумал название "Семь грехов", для профессионального клуба кинематографистов (ПРОК), просто как сами придумали.

   Конечно, у такого большого мэтра – да что там, какого мэтра, целых полтора мэтра – как Говорухин, только и делов, что следить за авторскими правами, или, чтобы честно рассчитались с его сотрудниками. Этот полтора мэтра с трубкой был занят куда более серьезными делами: он тусовался с приглашенными звездами, или, как точнее говорят в Одессе, торговал мордой, пробивая себе постановку нового фильма, и тщательно готовя себе площадку для свала из Одессы, в Москву на ПМЖ. Слава Говорухин, постоянно изображая из себя большого аристократа, оказавшегося проездом в провинции, очень быстро набрался манер мелких одесских фраеров – приблотов вроде "Хороший понт – дороже денег" или "Не наебешь – не проживешь"

   Что вам сказать. Этот "Золотой Дюк – 88" имени славы Говорухина – не, не я не ошибся, не Славы Говорухина, а славы Говорухина – это был просто пир разгула демократии. Естественно, не ради славы Славы, а ради демократии на всей земле. Каждый день пресс-конференции, и все про гласность и демократию. Коротич, Приставкин, Васильев – все про демократию. Жванецкий, Рязанов, опять Коротич с "Огоньком" – все та же демократия, опухшая и осипшая от гласности, а не от дешевого коньяка. Никита Сергеевич Михалков, в одну прекрасную ночь – я серьезно, действительно прекрасную – притащил здоровенный баул, всякого капиталистического бухла, которого он набрал в баре гостиницы "Лондонская", и сразу все демократизаторы поняли, какая большая борьба за демократизацию еще впереди. Они настолько прониклись процессом, что решили даже поучить партию рулить, для чего настрочили какое-то там обращение, планируя его торжественно освятить коллективчиком зрителей закрытия фестиваля, прямо в театре. Ага, щас, с разбегу от моста до бойни. Стоило какому-то там инструктору из обкома партии, вызвать эту демкодлу к себе в кабинет и, фигурально выражаясь, настучать по хомуре, как они вышли все тихие, мирные, забыв про обращения, с розовой надеждой, что с обкома на работу не сообщат. Хотел бы я посмотреть, как Коротич сам бы себя высек, если бы в его журнал "Огонек" пришла бумага из одесского обкома партии. Я тут сразу вспомнил старую хохму: "Чем отличалась демократия от демократизации? Тем же, чем канал от канализации".

   Впрочем, никто ничему не удивился. Быть храбрым по разнарядке сверху – легко и приятно, но нарваться из-за такой ерунды…

   Буквально за пару дней, до исторического похода к страшному и ужасному инструктору обкома, мне довелось поучаствовать в беседе с некоторыми из этих ходоков. В свое время, моим "крестным отцом" в сценарном деле стал Георгий Александрович Вайнер, за что ему низкий поклон и светлая память. Георгий Александрович и пригласил меня в беседу, познакомив с Коротичем, Васильевым, Приставкиным и еще парой персонажей рангом поменьше. Отцам советской демократии, слегка подшафе, захотелось, между третьей и четвертой, под тартинки и канапе, узнать мнение творческой молодежи. Я был немножко не той творческой молодежью, которая подходила под такую закусь. Подозреваю, что Вайнер подтянул меня не без умысла, предвкушая, что будет что послушать. Моей почтительности хватило ровно на одну рюмку и на прожевать одно канапе. После этого, я врубил, безо всякого пиетету: "Ребята, о какой демократии вы говорите? Какие вы демократизаторы? Вы же, натурально, насаждаете зоновские порядки, у вас же логика зеков".

   Уж не помню кто, но кто-то из мэтров просто подавился. То ли мои слова поперек глотки стали, то ли канапе не в то горло пошло. Остальные молчали, видимо, переваривая. И только Георгий Вайнер, хитро улыбаясь, продолжал вкрадчиво провоцировать: "Ну-ка, ну-ка, Юра… Интересно мнение молодого перспективного сценариста".

   Я и объяснил, мне не жалко: "Смотрите сами. Вот вы живете, в кто в люксе, кто в одноместном номере, в хороших гостиницах. Места для звезд. Актеры средней руки, журналисты – кто в одноместном, кто в двухместных. Да и гостиницы поплоше. А вот молодой коллектив приехал, специально выступить на фестивале, так их вообще в туркомплекс запихнули, по нескольку человек в комнате. Так та же тема в камере: ты пахан – шконка у окошечка, а шестеркам дешевым – место возле параши. Засунь вас к тем ребятам, в туркомплекс, заставь питаться в столовке, а не в хорошем кабаке, вы же первые взвоете, вы же будете скандалить и требовать".

   Думаю, вы не удивитесь, что мнение творческой молодежи, состоящей только из меня, пришлось не по вкусу столь демократическим ребятам. Ну, не беда, там было достаточно коньяка и очень творческих лизателей, чтобы их совесть спокойно спала дальше.

   Да, Говорухин тогда, в 88-ом, не хило подсуетился с этим "Золотым Дюком", он хорошо знал, что делает. Что вы думаете, у него таки да получилось. После фестиваля, он таки свалил в Москву и взялся там снимать документальный фильм. Этот фильм – это отдельный разговор.

   Когда в СССР объявили гласность, все срочно кинулись писать на ранее запретные темы. Тут просто образовалась толкучка, каждый норовил успеть первым чего-то там крамольного писнуть. Кто-то успел, кто-то круто подсуетился, но слегка нарвался, а кто-то и влетел: гласность гласностью, но не настолько же. Но, по большому счету, эта толкотня, эта игра в "крикни первый" – все это было глупостью. Слава Говорухин никогда таким дураком не был. Есть у меня предположение, что, в свое время, посмотрев эпопею про семнадцать черно-белых мгновений, Слава Говорухин хорошо усвоил глубокую мысль Штирлица, дескать, запоминается только последняя фраза. Кто знает, так оно или нет, но Слава стал наживать славу, в точности по этому рецепту. Он пошел дальше: запоминается не только последняя фраза, но и последний кто сказал. И вот, когда газета "Правда" уже всех устала правдой, когда на пожарах, раздутых журналом "Огонек", ни то что огоньков, даже пепла не осталось, Говорухин поразил общество в голову своим документальным шедевром. Устроив длиннейший видеоклип из иллюстраций к старым скандальным передовицам партийных газет, даже "острое" название своего фильма Говорухин взял из текста Жванецкого, залитованного, утвержденного и неоднократно читанного на центральных телеканалах – "Так жить нельзя". Кто там, что сказал первый – кого это волнует, "Так жить нельзя", – сказал Жванецкий – я вас умоляю, кто это помнит, а вот сказал Говорухин, последним из двухсотпятидесяти миллионов, "Так жить нельзя" с чужих слов, и попал в Государственную думу. И кто тут тогда умный, и кто умеет жить? Потому и орал последним: "Так жить нельзя". Потому, что точно знал для себя, как тут жить можно нужно, чтобы жить хорошо.

   Как только я взялся за "Золотой Дюк – 90", я сразу решил позвонить Говорухину. Уж этот точно знает, как развести крутые понты. Звоню. И этот полуторамэтровый с трубкой рассказывает: "Не будет в Одессе "Золотого Дюка". Я его породил, я его и убил". Услышав такой вердикт – каюсь, не удержался, рассказал Говорухину все, что я думаю по поводу его заявки, по поводу него лично, по поводу его фильмов, родственников, припомнил его маму, маму Бени. Говорил и сам удивлялся обширности своего словарного запаса для экстремальных ситуаций.

   Коваленко страшно развеселила эта история. С милейшим московским акцентом, он мне буквально на пальцах объяснил, что мне еще многому нужно научиться в настоящей режиссуре. Не с тем я полез к Говорухину. Ему нужно было предложить очень жирный кусок. Но мало того, ему нужно было предложить не просто жирный кусок, а еще, чтобы при этом он мог кому-то нагадить. А кандидатур насчет нагадить у полуторамэтрового с трубкой – целый талмуд мелким шрифтом на три самых толстых тома библиотеки Горького. Ни жирного куска, ни нагадить у меня не было. Понту было звонить – ноль целых хрен десятых. Преподал мне Коваленко урок высшего режиссерского пилотажу пополам с высоким творчеством: "Этот, у тебя через свою трубку все мозги высосет и не икнет. Мало тебя на Дюке-88 отыметь пытались?"

   Можно подумать, весь такой умный Коваленко, и сильно ему это помогло. Он при мне позвонил Армену Медведеву. Армен Медведев был председателем Госкино СССР. Не, у нас конечно фестиваль независимый, но поиметь что-то с Госкино, хоть какую-то поддержку, было бы совсем-таки не плохо. Щас, Армен сразу разбежался, тот случай. Он не стал строить рыло, а напрямую выдал: "Ребята, если у вас это дело пройдет, то и мы следующий Московский кинофестиваль сделаем независимым. А если не пройдет – вам пи..дец, а я не собираюсь тонуть с вами за компанию. Выгребайте сами. Срать не буду, даже на фестиваль приеду, если он состоится, но на меня не рассчитывайте. Вы – независимые, так что Госкино тут не причем. Но, учтите, тут на вас такой зуб имеют".

   Не соврал Медведев, столько зубов заточенных объявилось – просто джек-пот стоматолога. Подался я к директору филармонии, думал филармонический зал использовать в программе фестиваля. Сидел тогда главным филармонистом Юрий Петренко. Да, да, тот самый Петренко, который потом страдал за всю культуру, медицину и еще хрен знает за что на должности вице-губернатора. Доверительно, почти по секрету, Петренко сообщил мне, что команда из минкульта есть, что нас для них нет, ни под каким видом, что за зал филармонии я могу даже не мечтать.

   Хорошо еще знаменитый Одесский оперный театр находился под муниципальным управлением, а тогдашний мэр Одессы, Валентин Симоненко был на нашей стороне. Чтобы вы знали, Симоненко – это таки да мужик. Думаете, я это говорю потому, что он не побоялся и нас поддержал? Ну, так вы таки правы. Симоненко герой Украины, большой начальник теперь в Киеве, но это все халоймыс. Мало ли кто там герой Украины, и сколько в их Киеве больших начальников. А вот то, что Валентин Симоненко мастер спорта по альпинизму, покоритель семитысячников – это говорит о многом. Валя Симоненко – одессит. Без понтов и геволта, он просто делает. "Золотой Дюк – 90" не стал исключением. Симоненко просто подпер, не побоялся. А бояться было чего.

(Продолжение следует)




ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ