БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Дорошенко Александр



Зорко одно лишь сердце

 

 

«Все, что живо, священно»

Уильям Блейк

 

 

«Узнать можно только те вещи, которые приручишь, - сказал Лис. - У людей уже не хватает времени что-либо узнавать. Они покупают вещи готовыми в магазинах. Но ведь нет таких магазинов, где торговали бы друзьями, и поэтому люди больше не имеют друзей. Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня! ...

 

- Прощай, сказал Лис. - Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.

- Самого главного глазами не увидишь, - повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить.

- Твоя роза так дорога тебе потому, что ты отдавал ей все свои дни.

- Потому, что я отдавал ей все свои дни... - повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить.

- Люди забыли эту истину, - сказал Лис, - но ты не забывай: ты навсегда в ответе за всех, кого приручил. Ты в ответе за твою розу.

- Я в ответе за мою розу - повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить»

 

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц

 

 

«…на свете потому так много зверей, что они умеют по-разному видеть бога»

 

Велимир Хлебников. Творения

 

 

«Человечество – без облагораживания его животными и растениями - погибнет, оскудеет, впадет в злобу отчаяния, как одинокий в одиночестве»

 

Андрей Платонов. Записные книжки

 

 

Старший маленький брат

 

«Все псы попадают в Рай»

Роберт Луис Стивенсон

 

«…Под березою в желтом лесу

Спит прекрасный лесной Иисус

 

Кроткий заяц стоит над ним

Греет лапу о желтый нимб…»

Борис Поплавский.

Дух воздуха. 1927-1930

 

«…на свете потому так много зверей, что они умеют по-разному видеть бога»

Велимир Хлебников. Творения

 

«Человечество без облагораживания его животными и растениями - погибнет, оскудеет, впадет в злобу отчаяния, как одинокий в одиночестве»

Андрей Платонов. Записные книжки

 

 

Три раза спасала ослица жизнь Валааму, и три раза он, не видящий Ангела Господня, преграждающего путь, бил свою спасительницу[1]. Но в Библии нигде не сказано, чтобы Валаам поблагодарил за спасение жизни свою ослицу!

 

«Вид у собаки был значительный, и, когда она лаяла, она была похожа на человека, передающего какую-то важную весть»

 

В громадных наших дворах собак было много и были они домашние и дворовые. Впрочем, они тогда все были беспородные, просто одной псине повезло, а другим нет. Которым нет, жили во дворе, их кормил весь двор и в самые сильные морозы кто-нибудь давал приют в теплом сарае. Мы же, мальчишки, равно любили всех своих псов, и различия между ними не проводили. У собак наших была своя система отношений, кто с кем дружит или не очень, но приход чужой собаки в наш двор всех сплачивал в единодушном и свирепом отпоре. Правда собаки чужих дворов эти правила знали хорошо и судьбу не искушали. С котами дворовыми (они все, хитрые бестии, устраивались в домах и имели хозяек) наши собаки жили мирно. Так, слегка шугануть, загнав на дерево наглую тварь, но это для порядка, поскольку за каждым котом стояла хозяйка, а с нею хорошие отношения означали иногда косточку. Дворовые псы ночами исправно несли службу. Дворники исчезли вместе со старым режимом, когда на ночь обязательно закрывались ворота дома и каждый, пришедший позже положенного времени, стучался и давал дворнику какую-нибудь мзду. Такой дворник играл роль консьержа. С революцией это ушло в прошлое, правда, по необъяснимой причине ушло вместе с воротами и в большинстве дворов ворот не было вовсе, либо были это некомплектные или вконец разбитые и никак не закрывающиеся ворота. (Видимо ильфо-петровская история с дворником Митричем и пропавшими дворовыми воротами ими была наблюдена в реальностях времени). Так что наши псы ночами охраняли дом.

Естественными их врагами были гитцели. Я не знаю происхождения этого слова. Ездили по утрам, как правило, очень рано, по улицам автомобили с ящиком-клеткой позади. Наверху ящика была крышка, а позади сетчатое окно, так что видны были пойманные бедолаги. Сразу за кабиной с двух ее сторон сидели два собаколова - гитцеля. У них были кольцевые сетки на длинных палках и на палках же петли. Ловили они любую собаку, покинувшую двор. И вбрасывали в свой ящик. Часто бывало, что хозяин, оповещенный об этой трагедии нами, успевал выбежать со двора, и, догнав будку, выкупал свою собаку. Не успевшие, отправлялись выкупать на станцию. Мы всегда бдительно следили за гитцелями и загоняли своих псин во двор. Ненависть наша к гитцелям (и их к нам, мальчишкам) была непримиримой. Сколько камней летело в их машину, а мы стремглав убегали в свой спасительный двор. Любой гитцель знал, что во двор ему лучше не заходить.

Долго живя с людьми, собаки становятся на них похожими, перенимая худшее, комплексы и страхи. Растерявшаяся собака становилась легкой добычей гитцеля, она теряла от страха способность думать и ориентироваться и часто сама шла в сеть. Но вот моя Сильва, уже старая во времена моего осознанного детства, дважды на моих глазах легко уходила от собаколовов. Они шли на нее вдвоем, с двух сторон, по отработанной методе, чтобы заставить собаку броситься в отчаянии в любую сторону и угодить в сеть. Сильва ждала спокойно стоя на месте. И в последний момент, когда гитцель вздергивал свою сеть или петлю, она перепрыгивала через его инструменты и легко уходила. (Никогда не забуду как колотилось мое сердце: на моих глазах гитцели пытались поймать Сильву, не реагируя вовсе на мои крики, как оно выпрыгивало из груди, и радостные слезы, когда я обнимал спасшуюся Сильву и целовал ее морду).

 

Рекс

 

«…собаки спят на снегу,

Как апостолы на горе»

Борис Поплавский

 

Какой мощный образ, так спали апостолы, когда Иисус, поднявшись на гору, страстно молился о чаше, чтобы его миновала. Он попросил их не спать, пока будет молиться. На русских иконах они так и нарисованы, как спящие на горе собаки, стаей, и каждая свернувшись калачиком, только собаки ни в чем не повинны.

Рекс – так звали моего пса, пожалуй первого моего в жизни, поскольку Сильва была уже в доме, когда я в нем появился, и была мне как часть семьи, существовавшей до меня, была одним из старших. Овчаркой Рекс не был, хотя это имя может быть только у овчарки, он был, как у нас говорили "переводня". Но сильная часть крови, определяющая, ему досталась от овчарки. Так что имя ему шло. Был он крупный, вся овчарочья стать, даже зад был чуть прижат к земле, как у настоящей породы овчарок, вот только одно ухо у него не стояло, и что-то было в масти иное. Глаза у него были желтые, волчьи, внимательные. В момент напряжений вся повадка его изменялась, он становился медлительно нетороплив и опасно спокоен. Мы любили друг друга, он рос рядом со мной, мы одновременно были детьми, правда он стал взрослеть быстрее, много опережая меня, но старым я его не увидел. Он всегда и везде был рядом со мной. Играл, бегал в саду, ел и спал. Спал рядом буквально, часто, когда удавалось, спал в моей постели, под одним со мной одеялом. Бабушка этого не позволяла, она спала в одной со мной комнате, но ночью, когда все уже спали и все утихало, когда я уже дремал, он пробирался под мое одеяло, ложился к ногам, и блаженно вздыхал. Зимой он согревал меня, но летом было жарко нам обоим, он терпел, радость была много выше неудобств. Все, что ел я, он ел. Я делился с ним самым вкусным, но он ел и то, что ему не нравилось, поскольку это ел я: капусту, огурцы и помидоры. Яблоки. Разбив колено, я звал Рекса, и он зализывал мне рану. Так было принято у нас, мальчишек, и раны моего детства заживали мгновенно.

Потом что-то случилось. Он стал бросаться на соседей, правда и соседи этого часто заслуживали. Все собаки не любят пьяных, а трезвыми я редко видел соседей. Он бросался не к ногам, подло и исподтишка, он прыгал в благородном прыжке на горло и несколько раз почти доставал. Помню милицию вызывали даже соседи, хотя это в моем детстве и наших дворах была крайняя редкость. У него видимо была и в характере склонность - я заглядывал ему в рот, черным был этот рот, а это, мы тогда знали, признак злобы у пса. Его наказывали родители, несколько раз побил дед, и помню, как я плакал и мы, оба страдальца, встретились под столом, где он прятался, и горевали вместе, и он все лизал благодарно мне руку и слизывал слезы с лица. Его продали, тайно от меня, отвели на Староконный рынок и продали, кому-то за город, в охрану. И помню еще, как-то мы узнали, что он ушел от нового хозяина, перегрыз канат и ушел. То ли сам этот хозяин, встретив деда, жаловался ему, не помню. Я много дней подряд обходил самые отдаленные кварталы, но видимо его продали в очень дальнее место.

Это и есть одна из нескольких трагедий моей жизни. Такая боль бессрочна. Невыносимо больно сердцу – оно болит за себя и болит болью другого, собачьего сердца, когда я вспоминаю, как ему было плохо, как рвался он с цепей, на которые был посажен, и видел меня, своего брата, когда я вижу его глаза, полные слез, – когда я это чувствую, - я умираю … уже множество лет!

 

«И собаки умеют плакать,

Плакать, как плачем мы.

Ну, попробуйте, скажем, лапу,

Ударить, ущемить?

Иосиф Уткин.

Повесть о рыжем Мотэле

 

Когда-нибудь, я знаю, находившись и устав, я остановлюсь отдохнуть где-нибудь на углу, там например, где соединяются проливы Берингов с Босфором, напротив Кубы, на самом углу Грибоедова канала и Мойки, остановлюсь, достану сигарету и, наклонив голову, прикуривая, исподлобья, увижу вдруг, как из-за угла, ускоряясь стремительно в беге, прижимаясь от скорости к земле, выскочит и бросится ко мне мой верный, когда-то потерянный пес, мой серый мастью и рыжий глазами, мой родной и любимый, и я с разбега уткнусь головой ему в густую шесть, обниму его сильную шею и стану гладить лицо, и слезы нашей радости смешаются и он высушит мои слезы своим теплым и шершавым, как время, языком. Уже скоро, вот-вот, еще чуть подождать и мы найдемся. Любимые не теряются и пролитые слезы не бывают напрасны.

Любовь изменчива. Все проходит, и те, кого мы любили, изменяются: вырастают и отдаляются дети, стареют женщины. Сохранить и удержать любовь навсегда можно только ее разрушив в самом расцвете. Насильственно прервав. Тогда она будет в тебе жить долго, будет болеть, как утраченная рука, но вот просыпаясь чувствуешь, побаливает кисть - залежал во сне, и опомнишься, ведь уже много лет, как нет руки. Люди разочаровывают. Но если Господь даровал Вам в детстве любовь к собакам, это даровано навсегда. В этом невозможно разочароваться. И с годами эта любовь станет только сильнее.

Я прочел, что собаки из-за близости к нам, людям, чаще всех остальных животных, болеют раком.

Ночной лай собаки в далекой бездонной тишине Космоса, - голос Земли в ечность

Браки заключаются на небесах. Там впервые назначается и встреча собаки и ее хозяина. Эти термины, особенно "хозяин", случайны, и связаны с нашим незнанием вопроса. Речь идет о любви. И пары эти, реализуемые в земной юдоли, очень странные пары, вы так не находите? Здесь все, как и в обычной семейной жизни, только больше честности и много меньше вранья. А так есть все: ревность и взаимные обиды, глухое непонимание и прозрения. Лучшей стороной здесь всегда является собака. Она любит бескорыстно и беспредельно, она мирится с непониманием и душевной глухотой любимого, ... На самом деле мы даже не представляем себе, что нам даровано и часто делаем из этого забаву, ... и они, наши любимые, мирятся с этим и все нам прощают.

В ожесточенных богословских диспутах средневековья вопрос о наличии души у животных, собак и кошек, имел сторонников и противников, но по вопросу наличия души у женщины богословы были единодушны. Имеется ли там, наверху, собачий Ангел? И как он должен выглядеть, и, если все же с хвостом (есть ведь хвостики у чертенят и это сомнений ни у кого не вызывает), то ведь различной длины и пушистости бывают хвосты у собак, а у некоторых они купированы.

(Наши собаки были с нами всегда, еще когда мы были шумерами, первым древним на земле народом и все делали впервые. Значит и собака тогда впервые пошла рядом с человеком, став у его ноги и чуть впереди, чтобы первой принять врага, а было это пять тысяч лет назад! Шумерам она помогала в охране стад, против волков. Значит, в Месопотамии были и волки. Наверное и наш предок Авраам, уходя на север из Ура, и уводя свой скот, шел с собаками. Шумеры любили животных и держали в домах собак и кошек и мангуст, оставив целую литературу в виде басен, за несколько тысячелетий до Эзопа. В уста собаки они вложили одно из прекраснейших выражений материнского чувства: «Сука говорила с гордостью: - Мне неважно, какие щенки у меня, рыжие или пятнистые, - я все равно их люблю!». Это было сказано по шумерски и записано клинописью на глиняной табличке

Эти тысячелетия собака прошла рядом с человеком. Скифы хоронили своих вождей вместе с конями и псами).

 

Это правда, - насколько эти звери красивее нас. Грациознее, естественнее,

Сердце щемит от такой красоты!

 

Ротвейлеры у нас обрусели. Они стали много крупнее исходных немецких, но дело не в размерах и походке (незабываема походка ротвейлера, вразвалочку и не торопясь, сознавая собственную мощь ... в равномерном покачивании характерного пятнышка на заду так ощутимо достоинство!), характер их в нашем воздухе стал иным ...

 

Жизнь и Мнения Деника,

пуделя коричневой масти

 

Когда мы уйдем туда, к Моисею и Марксу, там, на входе, надо полагать, нас встретит Ангел учета с большими и надежными счетами (с деревянными костяшками на прутиках дугами, я сам всегда больше доверял таким счетам) и в нарукавниках (здесь мне представляется одесский профессор Александр Вассерман, я только не уверен, что ангелы бывают лысыми, а так он вполне бы подошел, он тих, отзывчив и мудр, той настоящей мудростью, которая есть следствие трудной жизни и которая рождает снисходительность и милосердие) и, поставив на правеж, каждому подсчитает, за что отвечать и что положено получить. «А, скажет, так Вы еврей!», и поставит тотчас птичку в графе «плюс», за все гонения и погромы, унижения и беды, и затем тут же поставит еще одну равновеликую птичку в графе «минус», за чрезмерное смирение и покорность судьбе. И спросит, где рос и жил, а, услыхав о России, погрустнеют умные глаза ангела-Вассермана и поставит он жирную положительную птичку – он хорошо знает, каково родиться в нашей стране. И еще получишь «плюсы» за коммунистов, за демократов, за все пережитые режимы (я получу такую положительную отметку за принадлежность к многострадальной во все свои времена Украине), но горе тебе, обидевшему при жизни собаку или кота!

А за спиной этого Ангела стремительной вертикалью расчленяет пространство лестница, и находится самая ее середина. Наверх ведут светлые в белой масляной краске ступени, и еще по стене проведена полоса масляной, но уже синей краской, для красоты, а там, с высоты, доносится хоровое пение, а ты в белых одеждах и с лирой под мышкой (не с арфой же!) туда радостно восходишь, а по краям лестницы стоят Ангелы светлой Радости, парочкой на каждой ступеньке, все в белых одеждах ангелы, с прорезями для крылышек и в строгих улыбчивых масках, и в руках каждого пальмовая ветвь. Или, если что в балансе не так, то вниз уходят, в геенну огненную, мрачной черноты ступени, они покрыты слоем сажи и уже теплы, а чем ниже, тем теплее, а на каждой ступеньке там стоят Ангелы скорбных Раздумий, в темно-красных продранных спецовках, в крыльях у них не вполне хватает оперенья, руки пахнут бензином, блестят лакированные рожки и весело скалят они зубы на черных в копоти лицах, радуясь твоему приходу, … а музыка привычно играет Чайковского лебединое озеро.

Интересно, по какому разряду у этого Ангела положено проходить мне, двукровке? (полукровка – это глуповатый термин, если подумать, лучше и правильнее так – во мне слились две великие реки мира – Волга, на которой я родился и Иордан, где родился каждый из нас, две великие полноводные реки мира, давшие нам жизнь). Я боюсь, у них там имеется лагерь для перемещенных и не вполне разъясненных лиц, таких как я, и еще боюсь, родной мой, что и в тебе вдруг выяснится какой-нибудь неожиданный ингредиент – ведь Бог один только знает, чем там занимались наши далекие и малоизвестные предки. А вдруг, - так что - «не плюй в колодец, милый мой!».

 

«На свете старушка

Спокойно жила,

Сухарики ела

И кофе пила.

 

И был у старушки

Породистый пес –

Косматые уши

И стриженый нос»[2]

Самуил Маршак. Пудель

 

Ну я то попаду в ад. И там за многие мои прегрешения (найдутся, вот какие именно не представляю, нет конечно, не за ерунду какую-нибудь там, продал любимую женщину в публичный дом, например, или еще какая житейская мелочь, но за что-то именно существенное, может быть, торопясь через дорогу, раздавил жука) буду посажен в котел. И под ним разведут огонь. И уже хорошо прогреется вода, подгибать начну ноги, пятки станут гореть, уже ужас наполнит меня. Вот в этот момент, из неподалеку расположенного рая, выйдет маленький, коричневого цвета и обильно курчавый, на четырех лапах и с огрызком хвоста, и направится быстро-быстро ко мне и, подбежав, задерет морду и я увижу, что он все такой же, смешной и неуклюжий, только вот на спине отрасли два крылышка, тоже коричневых и с курчавостью волос эфиопской. Мой пудель, мой земной спутник и брат. И он задерет лапку заднюю, классическим жестом, и зальет огонь. И скажет мне, впервые скажет понятным мне, доступным моему слабому человеческому разумению языком, – «Это я, не бойся! – Это я, и теперь мы всегда будем вместе. Не плачь, и пойдем, нам есть о чем поговорить».

И мы пойдем, обнявшись!

Все, что имеем и все немногое, что знаем и все, на что можем опереться – все это плод любви и только ее плод. Например, я сейчас вот задумался: - сокрушительный этому пример – простой храп. Боже, как я его ненавижу, да и кого, спросим себя, не сводил с ума храп случайного попутчика в поезде или в гостиничном номере? Не доводил до остервенения, до нестерпимого желания этого храпуна схватить и треснуть башкой о порог (у меня есть такой близкий друг, Михаил Глауберман, он легко узнаваем своими усами и именно его изображение приведено на всех нынешних украинских банкнотах, но я его бить так не стану – пусть себе храпит!). Да, так вот. Я как-то читал в постели и, что это, думаю, мне так уютно и хорошо, как в дождь колыбельный – и слышу – это мой пес, Деник, лежа в ногах у меня, храпит, и как храпит! Да такого носа, такого размера аппарата для храпения у человека просто не бывает. И храпит пес мой как-то даже не монотонно, к чему иногда у людей все же приноровиться можно, а с внезапным присвистом, да таким, что соловей-разбойник не погнушался бы иметь. Храпит именно с пёсьими модуляциями. А мне так уютен этот храп, так мне покойно, как в ночной нескончаемый дождь, как в детстве только был сон с рукой матери. Потому что люблю – просто потому что люблю этого сукиного сына, да было бы еще за что!

Он мал ростом, неказист и мастью напоминает более всего много побывавшую в употреблении половую тряпку (при хорошем отношении к нему, или, подлизываясь ко мне, обычно говорят «шоколадка»). Глаза коричневые и напоминают ядовитые бусинки. Но белки огромны и по-африкански ярки. Когда он бросает на меня взгляд вверх, исподлобья, изучающе, я ловлю себя на мгновении испуга, - это несомненно человеческий взгляд. Так мог бы взглянуть Пушкин. Кончик его носа (пятачок) прелестен формой – это рисунок капители дорического ордера. Характером зверь, ну, то есть, имея рост, вес и силу, был бы убийцей, но не дал Господь, он мал и тщедушен и потому имеет комплексы, равно как и мы, люди[3]. То есть, он бросается на больших псов (они бывают часто трусливы и его боятся, и тогда он на меня победно оглядывается, обязательно, и то, что нахально называет своим хвостом, держит трубой), а в случае начинающихся разборок, прыгает ко мне на руки. И некоторое время после такого конфуза, ведет себя скромно и, если бросается, то разве на кошек, но это святое.

 

Есть друзья и враги. Во врагах, например, ходит раскормленный здоровенный ротвейлер. Дурак необычайный даже для ротвейлеров, но как-то раз Деник попытался его запугать. Он удивился, подумал, и стал Денику смертельным врагом. Когда нас встречает, молча, без лая и ненужных эмоций, пытается достать, натягивая цепь, уже с трудом удерживаемую хозяином. И чует мое сердце, достанет.

 

(встретив знакомого собачника, спрашивать надо, вначале, - «Как поживает пес?», и только затем: - «Как сам…?»).

 

На прогулке Деник идет всегда впереди и старается, зная наши маршруты, сам угадывать повороты. Очень самостоятелен и независим чрезвычайно. Если я лежу на неразобранной кровати, он, имея право, сам впрыгивает и укладывается рядом. Но только сам, любая попытка его положить в удобном месте, например, в изгибе спины, для согрева, или как еще, непременно окончится неудачей. Понимает все мои настроения, очень интуитивен, например, в вечер купания, уж не знаю как, но чувствует надвигающуюся беду и прячется, причем рычит на меня, благодетеля… Собаки честнее и демократичнее нас, людей. Это только мы выстраиваем их по ценности породы, по степени ухоженности, - они же сами всегда ощущают равенство и для самой элитной и ухоженной псины последняя беспородная дворняжка всегда равноценна и достойна уважительного общения, в любви или вражде. Мы, люди, во всем и в этом, много ущербнее своих псов.

Но, как и все значимое, наша с ним встреча случайностью не была, хотя все было обставлено под видимость случайности. Я не собирался вовсе заводить собаку, и, даже собравшись, вряд ли остановился бы на пуделе, поскольку с детства люблю больших и сильных псов (я просто ничего не знал тогда о пуделе – самой светлой личности в собачьем благословенном мире! – и это независимо от масти, но все же лучше коричневая). И потому судьба распорядилась хитро: дочь моей жены, раздумывая скорее о браке, чем об учебе в институте, а тем более о таком важном выборе, как порода собаки, и будучи в этот момент временно не занята душой в том основном деле, который свойственен всем девушкам «на выданье», то есть в подборе и определении жениха, завела себе, чтобы занять чем-нибудь время между только что отвергнутым и новым, еще не сформировавшемся кандидатом на семейное счастье, щенка и именно пуделя, принеся его внезапно в дом и обязавшись заниматься им вечно, то есть недели на две, после чего малыш, самостоятельно уяснив ситуацию, перекочевал ко мне под бок, улегся там и глубоко, удовлетворенно вздохнул. И я по этому его вздоху понял, что обречен на любовь к нему навсегда, пока мы живы.

 

Он был принесен в дом маленьким щенком и мама не многому успела его научить. Иногда перед сном он начинает строить себе логово: он крутится на месте, справа налево, что-то разгребает упорно и долго, переворачивая многократно свою подстилку и устраивая место для сна. Это голос и память крови – так его далекие предки устраивали себе место ночлега в высокой и густой траве. Его никто этому научить не мог – как же это передается?

Весной он, попав за город, к свежей и зеленой траве, находит себе среди разнотравья, необходимо ему нужную, и долго ест траву; как овца он пасется на лужайке. Потом срыгивает и вновь ест, очищаясь.

На заре времен он стал рядом с человеком, ему помощником. Он работал и так получал свой «хлеб». Я знал об этом, что он работал с пастухами, это ведь было так бесконечно давно!

Однажды мы были далеко за городом, на реке Южный Буг. И к месту, где мы расположились, вышли коровы. Деник их видел впервые в жизни, он ведь горожанин. Вначале он испугался такого огромного зверя. Но что-то его притягивало, что-то знакомое, записанное в памяти тысячелетие назад. Он вытягивал вперед нос, принюхивался, он что-то такое вспоминал, записанное в крови.

И припомнил. Маленький, беззащитный перед этой горой мяса, он пошел на корову. И она послушно повернула назад. Тогда Деник пошел по самому краю стада, их много было коров, вольно разбревшихся по заросшим склонам Южного Буга, и собрал их в круг. Он шел вокруг и бросался на отставшую корову, к ее ногам, и корова послушно бежала в очерченный им круг.

Пришел пастух и попросил меня унять этого бешенного пса. И еще предложил мне продать ему Деника. Наши собаки, сказал он, так не умеют.

В этих местах пуделя называют маркизом, считая это названием породы, и если подумать, - это не лишено смысла!

 

Он легко отличает все живое от движущихся всяких механизмов, движением и имитацией его не обманешь и он считает наши заводные игрушки, автомобили, мертвой и косной материей. Так он ощущает даже и телевизор, любимое детище дьявола, подсунувшего его нам и успешно обманувшего большинство. Деник же не склонен рассматривать изображения людей и слышимые их голоса, прошедшие мясорубку электроники и переставшие быть живыми, как нас, людей. Он ощущает пустой говорящий ящик и скрип организовавшихся, в удачной попытке нас обмануть, электронов. Он, сроднившись с нами, выпал тысячелетия времени из живого поля природы, как же он помнит, а мы начисто все позабыли?! Почему он не утратил, подобно нам, эту живую силу и связь?[4]

Он не игрушка, он настоящий и полнокровный, и природная суть в нем выражена сильно. Если ему попалась вкусная косточка, а я шутя пытаюсь ее отобрать, он рычит и бросается на меня, но потом, придя в себя, он подходит ко мне и старается лизнуть руку, пытаясь объяснить…

(Может быть, это потому мы все еще существуем на земле, что они рядом с нами, наши любимцы и «младшие братья», и это они нам протягивают связующую нить, без которой распадется связь времен и выяснится наша ненужность в мире живых существ?!).

Я знаю его маленькое стройное худенькое тельце лучше своего. Я стригу его и купаю, и каждый раз, особенно весной, придя с прогулки, ощупываю его тельце в поисках клещей. Это лучшая часть моего тела, любую его ранку я ощущаю душевной болью. Я чувствую, что у него не так, где болит, и когда он вдруг захромал, я шел рядом с ним и мне казалось, что это моя подворачивается нога, и это мне больно наступать на острые камушки дороги.

И тогда я взял его на руки и так нес. Он тяжело и горестно вздохнул, жалуясь, и прижался к моей щеке мокрым носом, и так сопел, пока я его нес, время от времени тяжело вздыхая, и тогда я гладил его, успокаивая и жалея.

Я для него оплот и твердыня веры. Как Бог, и в отличие от людей, он сомнений в вере не имеет. Я провожу опыт: размахнувшись, бью наотмашь его по глупой доверчивой морде, и руку останавливаю у самого его носа, остановив удар. Он смотрит на меня из-под моей ладони спокойно, не моргнув, не шевельнувшись. Я повторяю эту попытку и результат неизменен: он мне несокрушимо верит и знает, что я его не ударю. Никто из ваших добрых знакомых на такой внезапный замах не сможет не отстраниться, интуитивно избегая удара. (Но если он действительно провинился и это знает за собой, знает, что виноват и будет наказан, он поджимает свой худосочный зад, припадая к земле и ждет шлепка).

Идут шесть лап. Две из них имеют широкий шаг и перемещаются реже, четыре семенят, как спицы в колесе. Мы идем шестью лапами сразу. Моих две и его четыре, так мы устойчивее.

 

Он сердцеед. Я ему покупаю на новом рынке сердечки.

 

Мы идем одними дорогами, соединенные поводком. Мы видим разный мир, различные его стороны, мой взгляд скользит по верхам, его различает основания пути. Он много лучше понимает жизнь, и, там где я протягиваю руку погладить, он предостерегающе рычит и скалит клыки. Из нас двоих, он ошибается реже. Мир мы видим четырьмя глазами, внешний он различает лучше, поскольку продолжает видеть и в темноте и в дополнение к моим человеческим ослабевшим чувствам, у него есть нос, как могучее, практически неведомое нам, людям, средство постижения мира. Это дает ему дополнительное измерение пространства, в которое попадают слышимый полет бабочки, свист шмеля и рождающийся на ветке листок.

Мы живем в различных мирах, и о своем, пронзительно многоцветном[5], наполненном мириадами недоступных мне ощущений, он не может мне рассказать – невозможно передать звуки речи от рождения глухонемому. Но он пытается, и тогда я, задумавшись, вижу улицу, по которой гуляют одетые людьми собаки, у них прорези в брюках для хвостов и красиво завитые уши у собачьих дам, или, думая о Деннике, ловлю себя на том, что виляю хвостом и, спохватившись, ощупываю себя в страхе! Он хорошо относится к нам, людям, и все норовит приделать человеку хвост и добавить шерсти, чтобы стал человек красивым!

Он добр и терпелив ко мне и сохраняет веру, что я еще способен к изменениям. Боюсь, он так и проходит, со мною на поводке, ничему не сумев меня научить.

(Ноги его, задние, кривые, как у прирожденного кавалериста, и походка кавалерийская, вразвалочку, даже рождается от нее ощущение шпор, - так цокает он ногтями лап о паркет…).

Нам снятся одинаковые сны…

Он, когда я прячусь, легко находит меня на запах. Каждый человек имеет свой запах и люди утратили это чувство. Как выглядит мой?

Интересно, каким я вижусь ему?

 

«Ни о чем не нужно говорить,

Ничему не следует учить,

И печальна так и хороша

Темная звериная душа:

 

 

Ничему не хочет научить,

Не умеет вовсе говорить

И плывет дельфином молодым

По седым пучинам мировым»

 

Осип Мандельштам. 1909

 

Я читал где-то, что собаки иначе различают цвета и набор цветовой у них иной, чем наш, человечий. Как он воспринимает меня – старшим в стае? Он знает, что я определяю еду, время прогулок и их маршруты. Иногда я взвинчен и расстроен чем-нибудь, и тогда чаще дергаю его поводок, не даю всласть принюхаться к забору, или к проходящей мимо подруге. Он чувствует мои состояния и часто я ловлю на себе его испытующий взгляд, он знает, что происходит со мной, не убогую канву событий, но состояние моей души. Когда мне плохо и днем, неурочно, я, взяв книгу и пару бутербродов, укладываюсь на диван, он, не задавая вопросов, ложится рядом и голову свою укладывает мне на изгиб ноги, так, чтобы видеть мое лицо, Он никогда не закрывает глаз, просто, задремав, чуть их прикрывает. Его жизнь нацело зависит от моей, но и моя зависит от его жизни.

Собака единственное из всего живого смотрит на тебя и воспринимает тебя, не просто как часть внешнего мира живых существ, но в ее глазах ты видишь себя одухотворенным. Она понимает, что в тебе есть что-то необъяснимое, то, что мы называем своей душой, а я не знаю, как это называет собака. Остальные, коты, к примеру, знают, что ты просто еще одна часть пищеварительных связей, часть животного мира, его обыденных органических сцеплений, как ворона у дороги, как лошадь.

И поэтому пес, это не просто друг человека, это часть человека!

Мой Деник чудо! Не в смысле женских присюсюкиваний, но вот он лежит передо мной на своем коврике, и поднимает умную свою морду на меня, ощутив мой взгляд, вот он, странный до ужаса и оторопи, горизонтальный телом, шерстяной и четырехлапый, с огрызком хвоста, с пятачком носа, с висящими до земли ушами, и в нем, в этом странном маленьком теле, как и во мне, – душа, глядящая в мои глаза через прорези своих глаз. Мы оба сейчас выглядываем каждый из своего, странным образом созданного тела, не понимая друг друга, или так понимая, как это было бы свойственно людям, лишенным общего языка и культурных навыков. Но это не встреча дикаря и культурного европейца, так не следует думать, это встреча равных…

Я надеюсь, равных, я в себе не уверен…

Это громадная ответственность, данная на земле человеку, и я молю Бога, дать мне силы и время жизни, чтобы он не остался на земле одиноким, без меня, без нас.

 

Верным спутником дьяволу может стать только пес, но не всякий, а только благородный и древний на земле пудель. Он, пудель, происхождением из еврейско-арабской Испании, из халифата, именно оттуда есть первые о нем упоминания. Воспитанный в образованной среде, наслушавшийся каббалистов, он среди прочих собак мира, существует особняком, как евреи среди других народов земли.

 

Пес – это знамя правды, кот – это тайные статьи договора.

 

Пес мне понятнее и ближе китайца. Я не знаю языка обоих, но с псом я могу помолчать.

 

Кот, у которого ни стыда, ни родины

 

«Серый,

Усатый,

Весь полосатый…»[6]

 

«Как волк, смотрю я в звездный мрак,

В пустое мертвое Ничье,

Вот стол, вот лампа, вот табак,

Вот сердце теплое мое…

 

В час ночи в комнату ко мне

Забрел бродячий кот…

 

«Шагами комнаты не мерь

И не смотри в кусты –

К тебе пришел за лаской зверь

Из черной пустоты»…

 

И я взволнованной рукой

Бродягу приласкал»

Саша Черный. Ночью. 1929

 

«Но еще дальше от света были кошки. Их совершенство пугало. Замкнутые в точности и аккуратности своих тел, они не ведали ни ошибок, ни отклонений. На миг они сходили в глубину, на дно своей сущности и тогда замирали внутри мягкой шкуры, становились грозно и торжественно серьезными, а их глаза округлялись, как луны, втягивая взгляд в свои огненные воронки.

В их жизни, исполненной замкнутой в себе грациозности (в этом узилище совершенства), не было места ни для какой альтернативы»[7].

 

Потом у нас были коты. Именно коты, крупные и сильные хищники. Первым был огненнорыжий, с благородными шрамами поперек морды, именем «Рыжик». Он пропал, видимо в дворовых кошачьих междоусобицах, и в доме появился черный котенок. Бабушка по привычке звала его тоже Рыжиком, так это и закрепилось. Еще маленьким он был уже отчаянно смелым и в одиночку ходил к нашей выгребной яме охотиться на здоровенных и злющих крыс, и однажды только моя помощь спасла его от гибели: он ухватил за хвост вовсе и никак этой наглости не ожидавшей здоровенную крысу и упираясь всеми своими лапками попытался ее вытащить из дыры, куда она, не разглядев опасности, сунулась было спасаться. Когда она его, эту опасность, разглядела, к счастью подошел я.

Он жил с нами долго, вырос в крупного сильного зверя. И сила эта была природная, страшная. Вот он лежит в блаженной дремоте, похожий на пуфик, мягкий, бесформенный, бескостный. И вдруг, одним немыслимым прыжком, мгновением, он взлетает на высокий подоконник. И это, не то, чтобы без разбега, но как то даже и не приподнявшись с пола, с положения лежа. Ему почудилась спросонья птичка. Отвагу его описать возможно только в сагах: - чужая собака не ходила по нашему двору. Он, увидя такую, не торопясь, со сдержанной до времени силой, выходил из палисадника, где заслуженно отдыхал, греясь на солнышке, и шел ей навстречу. Что-то в мягкой упругой его походке, в этой ленивой неторопливости, в некоторой даже мечтательности, написанной на морде, было такое, что заставляло любую собаку отворачивать в сторону, поджимая хвост.

Кореш у него был удивительный - тоже черный и крупный пес, приходивший к нему по утрам поиграть. Родом он был с гвоздильно-иголочного завода имени Иванова (дать такое имя заводу в нашей стране было все равно, что оставить его безымянным), на нашей улице, напротив двора. Они подолгу бегали по двору, резвились, изумляя всех и особенно наших дворовых псов. Те разумно в странные предпочтения Рыжика не вмешивались. Потомством Рыжика были все поколения котов нашего и сопряженных дворов. Приходя домой, поев, он вспрыгивал на диван, дальше мне на живот, где некоторое время искал удобную позу укладки и сразу же начинал довольно мурлыкать. Я, оторвавшись от книги, подолгу рассматривал его красивую, тяжелую голову, всю в бойцовских шрамах, чуть прикрытые в блаженной истоме глаза, роскошные усы. Попытки согнать его с живота, имели только временный успех. Он возвращался и укладывался вновь и в глазах его читалась справедливая укоризна.

 

(Истинное назначение луны, лунного света, состоит в том, чтобы кошка могла спокойно гулять по крышам. Не помню, но видимо египтяне, боготворившие кошку, знали, что она рождена из лунного света).

 

Кошка – воплощение совершенства и об этом знает. Вот такие, дворовые и домашние, среди щербатых стен и выбитых дворовых плит, среди автомобилей, которых в наших дворах великое множество, среди дурно пахнущих жителей, среди непролазной осенней грязи - всегда, даже торопясь на разбой и разврат, – они элегантны и грациозны… Прячущиеся от собак под автомобильным брюхом и роскошно лежащие на автомобильных крышах по утру, на солнышке (как мадам Рекамье на кушетке, но кот никогда не позирует, он такой от природы).

 

Замкнутые в высоком своем совершенстве, безотносительно веку режиму и нам, вечные и удерживающие неведомую нам связь со вселенной… Презирающие всех и вся, мир считающие только кошачьим, а всех остальных – прибившимися домашними животными… Высокие звезды – отражение кошачьих глаз, они даже мигают, следуя оригиналам…

 

Из всех животных, прирученных человеком, кот, живя с ним рядом тысячелетия, приручен человеком не был. Он сам выбрал удобство жизни при человеке и сам добровольно к нему пришел жить. Пришли же они к человеку в последовательности, коза, собака и потом, когда человек стал относительно устроен и благополучен, пришел кот. Пожалуй, это он приручил человека. То что он, кот, имеет утилитарно полезные склонности к ловле грызунов, он это делает не в угоду и пользу человеку, он хищник, и любит охотиться. Он любит охоту не потому, что она дает ему пищу, он любит подстерегать, преследовать и убивать. Домашний кот, поймав и замучив мышь (именно замучив, продлевая радость охоты и наслаждения смертной мукой жертвы), есть ее не станет. Он не голоден, да и привык к совсем иной пище. И так до сегодня, кот живет сам по себе. Мигрируя к северу, египетские знаменитые коты существенно изменились внешне, из маленькой и грациозной, голова их стала крупной, а у российской популяции ошеломляюще большой и лобастой, изменилась пушистость и расцветка. Неизменна суть.

 

Мы знаем, что лев и тигр и свирепая пантера, – что все они, – семейство кошачьих, и это правильное определение, – не львиных-тигриных-пантерных, – но кошачьих, потому что главный здесь именно кот. В нем есть все, храбрость льва, пружинящая походка тигра и стремительный прыжок пантеры, – но кроме, – есть темперамент и интуиция. И мудрость.

Поэтому вы видите в зоопарковых клетках львов и тигров, но если там появляется кот, – это добровольно, в поисках пищи.

Кот не бывает в клетке. Если бы нам даже вздумалось его туда посадить, у нас возникло бы чувство, что это мы сами заперты в круговую решетку, вокруг которой гуляет свободный кот!

Глаза у кота, как направленные на вас дула броненосцев, как стволы «Авроры» и «Потемкина», и в них видна мушка прицела – они бьют без промаха!

 

Собака легко становится рабом человека и, если повезет с хозяином, становится ему равноценным другом. Везет редко. Кот вас только использует. Он никогда ради вас не станет менять свои планы и склонности, но рано или поздно вы обнаружите, что приноровились к его правилам жизни. Он к вам будет снисходителен. Не обольщайтесь, когда он, ваш любимец, сидя у вас на руках, блаженно мурлычет и трется мордой об отворот вашего пиджака, это потому что ему тепло и уютно, потому что теплы и мягки ваши руки и ему нравится английская шерсть вашего выходного костюма, вы лично здесь не при чем. Есть поговорка: «Собака привыкает к человеку, а кот к дому». Собака не привыкает, собака любит человека. Верна только вторая часть поговорки. Кот, у хороших новых хозяев, забудет вас; собака, если она вас любила, собака умрет от горя.

 

Полезно было бы провести сравнительное изучение кошачьих национальных черт. Всякое декадентство и изыски принимать в расчет не стоит, персидские и иные рафинированные породы, только котов из народа, выросших на родной почве и сроднившихся со своим народом в бедах и радостях. Крупный российский кот, анархист по характеру, нечто среднее между Садко, заморским гостем, и Емельяном Пугачевым, бандитом оренбургского периода. Не знаю как белорусский, но украинский кот мало отличается от своего российского собрата, разве что пронырливостью и лучшим пониманием человека.

Немецкий кот менее доступен исследованию: в отличие от наших, свободных и художественных натур, вездесущих в среде обитания: во дворах, на крышах и прилавках продовольственных магазинов - немцы живут замкнуто, в пределах дома, а дом у них как хорошо защищенная крепость и в открытые пространства не попадают. Я внимательно присматривался к их немецкой жизни и не пойму, как они устраивают личную ее часть, не поднимаясь на крыши? Они даже ночами мартовскими (март у наших котов в среднем длится от января до ноября, почему они не орут в декабре и чем заполняют время этого месяца не могу представить) вовсе не кричат.

 

Будучи в Париже котов там не видел, думаю, что они особо развратны (уж на что наши предаются изнеженности нравов, но парижане должны быть особенные). И лживы - достаточно вспомнить кота в сапогах.

Шотландский гладкошерстный спокоен, уравновешен и воспитан. Он джентльмен. Размножается слабо и без любви к делу. Вот интересно, как выглядят коты в Израиле? Туда вывезены были наши красавцы - русаки, но ведь в этом регионе должны были сохраниться и природные местные особи, родом из Египта, древняя кошачья первооснова, с маленькой головой, грациозные... Американские коты в основном кастраты, это от любви и заботы о них владельцев и когда-нибудь американцам это зачтется!).

 

Кот застенчив. В нем это от гордости: он не любит выглядеть смешным. Видели ли вы охотящегося кота? Это происходит всегда где-нибудь на задворках, без свидетелей. Я наблюдал однажды кота, ловящего голубя. Был это крупный, по домашнему ухоженный кот, самой распространенной у нас, помойной, расцветки. Дурак голубь что то искал у дерева и как только он отворачивался, кот делал очередной рывок. Низко, на согнутых лапах, стремительно. И застывал, как только голубь поворачивался в его сторону. Только кончик хвоста у кота недовольно и нетерпеливо подергивался (собака виляя хвостом, выражает радость, кот - крайнее недовольство). И вновь рывок. Я болел за кота. И в какой-то момент кот почувствовал свидетеля, меня. Он повернул морду, увидел меня, и выпрямился. Я был далеко, я стоял, наблюдая, и мешать ему не собирался. Но кот прекратил охоту. Более того, на его лживой морде явственно читалась мысль, мол, какие глупости, да не охотился я вовсе, с чего вы это взяли, просто хожу себе утром, нюхаю вот цветочек. Собака всегда пустит вас в свою игру и с радостью примет участие в вашей. Кот соглядатай. Мы для него всегда объект наблюдения, чужеродный и разве что полезный. Но не всегда умный. Это собака преклоняется перед нами. Кот снисходит.

 

«Кот повис на диване, как Ромео на веревочной лестнице»[8]

 

Вот догадка: может быть коты, это такая порода инопланетян, и посланы они наблюдать нас и докладывать кому-то там, наверху, о нашем устройстве? Но тогда, что же делают бездомные коты, или они притворяются? И почему они так истошно орут собравшись группой и предаваясь изнеженности нравов? (это выражение не мое, а Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина). Возможно, это есть обычай их далекой родины, и там, бесконечно далеко, на Сириусе, или с иным кошачьим названием их родной планете, они все так делают. Вот ведь ужас, какая там царит музыка! Я догадался не первый - Лао Шэ в своих "Записках о кошачьем городе" описал подлинную жизнь котов, и с тех пор они, разоблаченные однажды, не строят больше стран и городов, а живут рядом с нами, притворяясь пушистыми прелестями. А сам Лао Шэ исчез бесследно и никто этого объяснить не сумел, но вот я знаю, это месть разоблаченных им хвостатых негодяев. И Михаил Булгаков в "Мастере" вывел этих двоих, верного даже Пилату пса и кота-проходимца с примусом. Правда, получается так, что кот этот сопутствует дьяволу, чего до Булгакова вроде бы никто раньше не отмечал.

 

Мой пес не одобряет котов, их манеру таиться в темных углах и растворяться без остатка в темноте ночи, лживость и двусмысленность их походки и наглость взгляда… Пес может разорвать жертву, но мучать ее, наслаждаясь, никогда не будет.

 

И кроме…

 

«Ослепительной рыжины

Ходит лисонька у ручья,

Рыжей искоркой тишины

Бродит лисонька по ночам.

Удивительна эта рыжь,

По-французски краснеет – руж,

Ржавый лист прошуршит – тишь,

Можжевельник потянет – глушь.

Есть в повадке ее лесной

И в окраске древних монет

Так знакомое: блеснет блесной,

И приглушенное: не мне.

Ходит лисонька у ручья,

Еле-еле звенит ручей.

Только лисонька та ничья,

И убор ее рыжий ничей…»

Павел Коган. Ноябрь 1940 года

 

«Лошадь поникла головой и тяжело дышала. Я прижал ее голову к груди, в черных огромных глазах у нее стояли слезы. И тут я увидел у нее на животе черную огромную рану. «Почему ты мне ничего не сказала?» – со слезами шепнул я. – «Милый, это ради тебя», – отвечала она…»

Бруно Шульц. Коричные лавочки

 

«– Н-да-а! – сказал я еще раз дрожащим голосом. Крыса наклонила голову в другую сторону и все так же продолжала смотреть на меня.

– Ну что тебе нужно? – сказал я в отчаяние.

– Ничего! – сказала вдруг крыса громко и отчетливо.

Это было так неожиданно, что у меня прошел даже всякий страх. А крыса отошла в сторону и села на пол около самой печки.

– Я люблю тепло, – сказала крыса, – а у нас в подвале ужасно холодно»

Даниил Хармс.

Около января 1937

 

В доме всегда было много разного зверья: бегал ночами и пыхтел принесенный дедом ёжик (однажды он влез в дедов сапог и там, уютно свернувшись в портянке, уснул, он видимо решил так устроить себе домик, и дед, натягивая утром сапоги, долго ругался, ёжик, впрочем, тоже остался недоволен дедом); как-то зимой жили у нас два вороненка, самые наглые из домовых обитателей, они быстро освоились в доме и на пару преследовали нашего кота своими клювами. Как-то, лютой зимой, мы взяли в дом целую стаю воробьев, и они с неделю весело гомонили у нас на кухне. В сараях же мы держали кабана и, много позже, дед как-то развел кроликов. В холодные зимние дни их брали домой и они жили на кухне, под дедовым верстаком. Мягкие и пушистые, с задумчиво шевелящимися усиками, любопытствующими бусинками глазок, они привыкли ко мне и доверчиво брали с руки капустный лист или морковку.

Знаете, как убивают кролика, чтобы сохранить целой его шкурку? Я это увидел подростком - молотком по голове! Я долго болел после увиденного и не выздоровел до сегодняшнего дня.

 

«И даже

В продаже

Конского мяса

Есть «око за око»

И вера в пришедшего спаса»

Велимир Хлебников.

Смерть коня. 1918 - 1919

 

«Чтобы пища пошла на пользу, она не должна быть приготовлена из мяса животного, пережившего перед смертью страдание»

Уильям Блейк

 

И если мы не можем иначе, не можем не поедать своих братьев, то хотя бы немногое это...

 

«О, Сад, Сад!

 

Где в зверях погибают какие-то прекрасные возможности, как вписанное в часослов Слово о полку Игореви во время пожара Москвы»

Велимир Хлебников. Зверинец

 

У древних народов существовал запрет на использование в пищу мяса одомашненных, прирученных человеком животных. И проливать их кровь был грех. Об этом знали еще древние эллины. И этот запрет, когда они его выработали, сделал их людьми, а нас, его нарушивших, превратил в то, что мы есть.

 



[1] Числа. 22, 21–35

[2] По сути и значению в русской литературе это второе произведение после «Войны и Мира» (Прим. автора).

[3]У Гиляровского я прочел странную вещь. Когда он ходил с бурлаками, то услышал там песню о пуделе:

«Белый пудель шаговит…

шаговит, шаговит …»

Это была затяжка, звонкая и приказательная, и ответ ватаги на разные голоса, это чтобы сдвинуть судно, «подъем порыва». А «черный пудель», на которого они затем переходили, он требовал упорства движения под установившийся шаг, и держал настроение порыва:

«Черный пудель шаговит…

шаговит, наговит …»

Это вторая у них была рабочая песня, после «Дубинушки». Как удивительно! Но, если присмотреться к бегу пуделя, можно увидеть – он не бежит, он танцует от полноты силы и счастья, легко, грациозно, играючись. И совсем не касается лапками земли. Он не бежит – он плывет над землей. Мой коричневый не шел в рифму, но в нем есть и порыв белого и упорство черного! Пудель служебная собака с упрямым характером. Заставить его что-то сделать невозможно, но он сделает для вас все – по любви!

Пудель, по уверению Брема, предпочитает обществу собак – семью людей (Прим. автора).

[4]Видение мира у животного всегда и только комплексное, оно охватывает все связи и включает самое себя в комплекс. Видение мира у человека разорвано, дискретно, себя он ощущает отдельно, вовне всего остального мира и в этот поток живущего и живого ему уже не попасть (Прим. автора).

[5] Самое большое несчастье моей жизни произошло, когда я узнал, что собаки – дальтоники, что весь мир им видится черно-белым (Прим. автора).

[6] Это котенок, так говорит Самуил Маршак, а шел 1929 год, и я удивляюсь, как никто не догодался, кто это был такой на самом деле: серый-усатый-весь полосатый?!

[7] Бруно Шульц. Гениальная эпоха.

[8] Илья Ильф. Записные книжки. Это изумительно верный взгляд на Шекспирову трагедию, и только так надо себе представлять всю эту сцену, для правильного видения Шекспира (Прим. автора).





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ