БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Ирина Дубровская

Я гость на Земле...

* * *

Мне по душе осенний звукоряд –

В нем слышно торжество высокой ноты.

По осени считаю, как цыплят,

Свершения, крушения и взлеты.


И этот счет так ясен и суров,

Что никуда не деться от сознанья:

Чредой порывов, опытов, стихов

Мы только сокращаем расстоянье


До той черты, где перевозчик ждет

С улыбкою своей невозмутимой

И нам вопрос последний задает:

– А всех ли здесь душа твоя простила?


* * *

Хочу писать в мажорной ноте,

Поскольку горе – не беда.

Стихи не в моде, не в почете,

Но их читают иногда.


Представьте, их еще читают!

Пускай негромко, про себя,

Но мыслят, сопереживают,

Еще поэзию любя.


Уже любви своей стесняясь

(Не модно ведь и невпопад),

Но что-то чувствуя и маясь,

Читают, верят, говорят!


И как бы время ни старалось

Сломать и бросить нас в глуши,

А все ж поэзия осталась.

Чуть-чуть. На донышке души.


* * *

Ничем не примечательные с виду,

текут себе мои земные дни.

Отмечу их с вниманьем и надеждой,

взгляну на них с высокой колокольни

Поэзии…

А после – будь что будет!

Причудлива судьба искусств словесных,

они как воздух – все и ничего:

пока мы дышим, воздух мы не ценим;

он сам собою проникает в грудь,

давая нам возможность жить, желать

и пожинать плоды своих желаний.

Но так же сам собою он уходит,

и остается пустота удушья,

уже невосполнимая ничем…

Вот так и слово: насыщая душу

незримым, несказанным, неземным,

оно ничто пред натиском прогресса.

Но нет его – и жалок человек:

он как навоз – лишь удобряет землю,

томясь бескрылой немощью своею,

рядясь во всевозможные личины

и тщетно убегая от себя…

Однако же и слову нужно тоже

расти и обновляться каждый день,

не обрастая косностью рутинной,

не становясь поверхностным и модным,

не потакая пошлости и лжи.

Тогда оно способно утолять

всех жаждущих насущную потребность

и, как источник, сохранять прозрачность

средь мутных вод,

средь пустоши безводной…

Чтоб человек, испив из этой чаши,

стряхнул тоску и прах тысячелетий

и вспомнил, что вначале было Слово,

тождественное Богу одному.


* * *

Так, по белому черным,

без кудрявых метафор,

просто, ясно и строго,

как последний свой сказ,

репетируя речь

перед дальней дорогой,

каждый день я пишу

эти несколько фраз.


Эти несколько нот

из шопеновской драмы,

из шекспировской эры,

из Христовой мольбы

я взяла для себя

и играю, как гамму,

этот вечный этюд

быстротечной судьбы.


Только воздух глотну –

и пассаж неизбежен.

Отвечаю за вдох

и за взмах, и за звук.

Отвечаю за все.

А Истец-то мой нежен,

ждет и любит меня,

словно преданный друг.


Отвечая Ему,

замечаю невольно,

как увечный мой век

ковыляет впотьмах.

Убежать не могу,

хоть и страшно, и больно:

кто ж ответит за боль?

кто ответит за страх?


* * *

Не дитятей истеричным

Быть поэту наших дней:

В этом мире прагматичном,

К звукам лиры безразличном,

Вопреки шутам публичным

Должен выступить Орфей.


Провести по струнам нежно,

Расплескать огонь во мгле,

Чтобы стали неизбежны

Песни неба на земле.


Не хулите, не хвалите,

Не судите невпопад.

Поклонитесь. Помолчите.

Ведь ему – спускаться а ад.


* * *

Итак, мой друг, нас лепит боль,

Ваятель высшего накала.

Мы постепенно входим в роль

Податливого матерьяла.


Мы гнемся так, как нужно ей,

Мы до нее себя не помним,

И ход ее рабочих дней

Закономерности исполнен.


Ее изящно ремесло,

Резец внимателен и точен.

Иначе быть и не могло,

Мы не доверились бы прочим.


И даже нынче, по весне,

Когда меняются порядки,

Мы в том же плавимся огне,

И печь горит – все той же кладки.


И ни один случайный сбой

Уже процесса не нарушит.

Мой друг, зачем нас лепит боль –

И мнет, и жжет, и сердце сушит?


Рычит, сражается, как лев,

За нас – по сути мягкошерстных…

Когда ж, в упорстве преуспев,

Она достигнет совершенства?


* * *

– Сколько лет твоей душе?

– Может, сто.

Или тысяча… Не скажет никто.

И никто мне не поможет решить,

как с такой душой на свете прожить.

– Как ты терпишь эту ночь, этот день?

– Как лунатик, как пришелец, как тень.

Вот и тело, да чужое совсем.

А душа-то так и рвется ко всем,

Так и бьется, так и ищет тепла!

Только жизнь вся – от угла до угла,

Только крик мой – от стены до стены,

Только смерть уж у ближайшей сосны…


* * *

Минута слабости, скорее истеки!

Не превратись в столетье боли и тоски!


Не погуби остаток дней, грядущих дней!

Не засти жизни мне – я думаю о ней.


Я так хочу еще гореть, еще любить.

Цветком бессмертника хочу на свете быть.


Хочу цвести и никогда не умереть.

Хочу сказать, хочу обнять, хочу согреть.


Хочу дышать, а ты всю душу извела.

Минута слабости, ты слишком тяжела.


Ты все разрушила, ты нож в моей груди.

Но я прошу тебя, убей и уходи.


Туда, откуда ты пришла – в печаль и мрак.

Но коль пришла, то уходи не просто так:


Перерасти, переродись – и стань зерном.

Переброди, переварись – и стань вином.


Губами черными, искусанными в кровь,

Я съем и выпью, и тогда – восстану вновь.


* * *

Я как-то держусь: в лабиринтах бумажных

Свой путь продолжаю.

Свой день охраняю

От суетных распрей, рутины домашней

И мелочных счетов.

Как мух, отгоняю

Житейские толки, прокрустовы мерки

От жизни безмерной, исполненной чуда.

В ней мысли полет, в ней стихов фейерверки.

Я как-то держусь, я верна ей покуда…


* * *

Иллюзия избранничества! Сладки

Твои пары, недолговечен хмель.

Нет на земные хлопоты оглядки,

Когда влечет заоблачная цель.

Когда, терзаясь мукой совершенства,

В пределы небожителей летя,

Вдруг ощутишь внезапное блаженство,

Узрев новорожденное дитя.

Потом найдешь изъяны и огрехи,

Но нынче – покорен тобою мир!

Прискорбно, что уверенность в успехе,

Потешив, испарится как эфир.


* * *

Мой сын, меня нещадно теребя,

Взахлеб твердит о боксе и футболе;

О драке также, что случилась в школе,

И о каком-то «суперском» приколе.

Я слушаю, прикольщика любя,

И верю в правоту его вихров,

Таких смешных, упрямых и бесценных,

Как в жизнь саму, как в таинство миров,

И все едино мне, и все – священно.

И самый горький час вдруг станет мил,

Когда он освящен раскатом звонким,

И знаю я, что вечен этот мир,

Пока в нем слышен чистый смех ребенка.


Мечта


– О чем ты мечтаешь?

– О том, чтобы птицы летали,

чтоб малые дети

большими и сильными стали.

Чтоб жизнь не прервалась

на страшном своем вираже.

Чтоб все удавалось

и было бы всем по душе

житье на планете –

ожившей, весенней, родной.

Чтоб встретились двое

однажды, грядущей весной.


Да сгинет усталость,

что нам заморозила кровь!

Хочу, чтоб досталось

им лучшее в мире – любовь!


– О чем ты мечтаешь

не так, не общо, не для всех?

Что нужно тебе –

наслажденье? богатство? успех?

Тепло, может, быть,

для твоей одинокой души?

– Дурак ты, дурак,

ну в какой ты родился глуши?

А впрочем, и верно,

чудное мое естество:

я гость на Земле,

мне не нужно на ней ничего.


* * *

Я приветствую юность чужую:

Необузданным ветром горячим,

Тем огнем, что еще не растрачен,

Хоть чужим – как своим дорожу я.


Мне отрадно, что скорбь и угрюмость

Не сотрут твоих черт, и усталость

Не сразит тебя, звонкая юность,

Новизна, оттеснившая старость.


Вот явилась – бесстыдно, беспечно

Наслаждается мигом летящим

И не знает о том, что конечно

Упоенье восторгом пьянящим.


Пусть не знает, пусть жадною будет

До всего, что покажется бренным

После, в ровном течении буден,

В снисхождения вздохе степенном.


Пусть вздыхает потом, а покуда

Пусть шумит и безумствует в брейке,

И вкушает великое чудо

Поцелуев на старой скамейке.


Славянская рапсодия


Вновь листопад сменился снегопадом,

Стоит в снегу мать русских городов.

И я стою – как преданное чадо,

Созревший плод родительских трудов.


Итак, по неотъемлемому праву,

Что любящим дает сама любовь,

В меня вложила древняя держава

Свой гордый дух и пламенную кровь.


Итак, я здесь, у стен твоих, София,

И русской речью молвить не боюсь:

Я помню дни, новейшая Россия,

Когда была ты Киевская Русь.


Как пела я, свободная славянка,

Своей земли законное дитя!

А нынче я в России иностранка

И в Украине будто бы в гостях.


Терзали землю войны и набеги,

Страшила сердце рабская судьба.

Но вот уж на дворе другие беды,

И надо победить в себе раба,


Чтоб Родину единую увидеть

В разрозненных упрямых племенах.

И никого при этом не обидеть,

И сохранить улыбку на губах…


Свершилось все. О киевское семя!

Твои ростки и вкривь пошли и вкось.

Но здравствуй, наконец, младое племя,

Что из руин горящих поднялось!


Диковинное, странное, иное,

Зачатое в растленье смутных дней,

Ты отрицаешь юностью своей

Все старое, изжитое, больное.


Куда идешь? Увидишь ли во мгле

Грядущих судеб древние истоки?

Сумеешь ли вернуть родной земле

Творящие любовь живые соки?


Ответа нет. И только чистота

Старинных куполов дает надежду,

Что ты раскроешь сомкнутые вежды,

О Родина моя, моя мечта,


И поглядишь на все свои века

От сна освобожденным, ясным взглядом.

Не для того ль рождается строка

Под сумрачным осенним снегопадом?


Во мгле


Страшней, чем лютые недуги,

Царей лукавых своеволье.

Заточена в порочном круге,

Душа с тревогою и болью

Глядит в окрестное пространство

И по привычке восклицает:

– Земля родная, здравствуй, здравствуй!

А та ей лаем отвечает.

Людским, собачьим – все едино,

Зверье взбешенное повсюду,

И мглой объята Украина

Царевой лжи, царева блуда.


Против течения


1

Не обзывайте «русскоязычной»!

Не опускайте до грязных свар!

Вашей дележки трагикомичной

Душу живую разъел угар.


Вашей разборки сиюминутной

Гадок и грешен позорный фарс.

Все безобразье эпохи смутной,

Как в зеркалах, отразилось в вас.


Что же ты, время вождей народных,

Скалишь, как хищник, свои клыки?

Что же ты, племя людей свободных,

Мелочно делишь свои куски?


Все уж поделено, все свершилось:

Непоправимо, в угоду вам,

Древо единое – разъединилось.

Хватит рубить по живым корням!


Я не приемлю ваш суд без чести,

Я не поверю устам, что лгут

Малой России с Великой вместе

Я посвящаю свой день и труд.


2

Сколько можно напрасной борьбы:

Раздробленья единой породы,

Разделенья единой судьбы,

Расчлененья живого народа?


Как же хочется жить и дышать,

Мир приветствовать песней веселой!

Сколько ж будут еще нас терзать

Самостийные ваши престолы?


Всюду след золотого тельца,

Где пройдет – там нечисто, неладно:

Подкупив подлеца, гордеца,

Их заставит идти до конца,

Разделяя и властвуя жадно.


Россия


За поколеньем поколенье,

По нескончаемым степям

Идет языческое племя,

К своим привыкшее цепям.

Те цепи жмут невыносимо,

К освобожденью путь далек.

Слепая варварская сила,

Неумолимая, как рок,

Холопа ставит на колени

И жалит в сердце, как змея.

И восклицает страстный гений:

– О Русь моя, жена моя!

И эта кровная причастность

К тем окаянным племенам,

И эта пламенная страстность,

Не изменяющая нам,

Влекут туда, где высь сверкает

Сквозь пелену страстей и слез

И в диком сердце оживает

Вочеловеченный Христос.


* * *

От Пушкина отсчитывай!

Пусть не достигнешь ты,

Привыкший к нарочитому,

Той дивной простоты,


Пусть не достанешь близко ты

До пушкинских вершин,

Но вряд ли будут низкими

Пути твоей души.


Не отступи от тех начал,

Которых ближе нет.

Там ритм строки тебя качал,

Там в душу лился свет


Родного слова, и простор

Его не знал границ.

Тем светом жив ты до сих пор,

Волшбою тех страниц


Ведом сквозь грохот и кошмар,

Пришедшие вослед.

Поверь, и ныне Божий дар

Превозмогает бред.


От Пушкина, кто б ни был ты,

Веди свой день и слог,

И будут помыслы чисты,

И не оставит Бог.


* * *

Какая поздняя весна!

Устала ждать и жить без сна,

И ненавидеть свой застенок.

Устала от переоценок

И от написанных стихов,

И от содеянных грехов

(От не содеянных – тем паче),

И от того, что горько плачу,

И от невыплаканных слез.

Устала, до седых волос,

От жизни бренного потока,

От зорких глаз слепого рока,

От расставаний и от встреч,

И от того, как льется речь,

И от внезапной немоты,

И от смертельной высоты,

От старых ран и новых взлетов,

И от опасных поворотов;

От ветра, снега и дождя.

Устала жить, переходя

Обрыв по шаткому мосту,

Устала верить в красоту,

Ее не видя пред собою,

И, вперив в небо голубое

Усталый взгляд, просить терпенья,

Чтоб вытерпеть еще мгновенье

Такой усталости.

О Боже!

Устала. И душой и кожей –

От лишних слов, от нужных слов,

От вьючных мулов и ослов,

От сорных трав и пышных роз,

От черных и других полос.

Устала от себя, от вас,

И от того, что есть сейчас,

И от того, что завтра будет…

Но лишь весна меня разбудит

И поцелует горячо,

Я крикну ей:

– Целуй еще! –

И вмиг забуду про усталость.

Ее во мне такая малость…


* * *

С утра так тяжело, что не могу

Навстречу дню взлететь и проясниться.

О Господи, я остаюсь в долгу.

Пожалуй, мне вовек не расплатиться


За чудный дар дышать и говорить.

Прости меня, я нынче задыхаюсь.

Как это верно: чувственная прыть

Влечет с собой уныние и хаос.


Вчера так сердцу было горячо,

Так сладостно в минуту упоенья!

Лукавый голос спрашивал: «Еще?»

А я уже лежала без движенья


И ощущала клетками души

Мгновенность упоительного вкуса.

Как будто бы презренные гроши

Остались от бесценного искусства…


О Господи, какой же в этом прок?

Чем оправдать бессмысленную жертву?

Зачем меня преследует, как рок,

Конечность переменчивых сюжетов?


Вчера я пела, вторя соловью,

А нынче гибну, немощно и тихо,

И с горечью в себе осознаю

Порочность артистического типа.


Рождение стиха


Не осуждай и не кори,

Когда с собой вступаю в пренья.

Вся эта маята внутри

Стиха предшествует рожденью.


Строка, как бремя, тяжела.

О, мне бы только в родах выжить!

Всю эту боль до капли выжать,

Всю беспощадность ремесла.


Потом, укрывшись пеленой,

Забыться сном души уставшей…

И легкой встать, и встать иной –

Вкусившей плод и плод отдавшей.


И жизнь за то благодарить,

Что мне даровано блаженство

Творить, как милого любить –

Со всею трепетностью женской.


* * *

Вот станут деревья голыми,

И станут дни коротки.

Как песнями я веселыми

Спасу тебя от тоски?


Вот станут гореть и рушиться

От новой войны дома.

Как жизнь засвистит, закружится,

Дай Бог не сойти с ума.


Вот мертвыми и отпетыми

Придется в земле лежать.

Как будешь меня конфетами

И ласками баловать?


Вот все отболит когда-нибудь,

Ведь все-таки отболит!

Как станем тогда раздаривать

Все то, что сейчас бурлит!


Бурлит и не знает выхода,

И выхода нет пока.

От вдоха живем до выдоха,

Проходят не дни – века.


Ведь души-то наши голые,

И любим мы как на зло

И песни, и дни веселые,

И сладости, и тепло…


* * *

Я хочу говорить с тобой

В упоительный час вечерний!

Чтобы рядом шумел прибой

И кусты злополучных терний

Рассыпались под светом звезд.

Не лишай меня разговора!

Я хочу, чтобы звездный мост

Вырастал из земного сора,

Как из хаоса бренных слов

Вырастают порою строки,

Чтобы, с тайны сорвав покров,

Рассказать, как мы одиноки…


* * *

Ну так быть нам или не быть?

Надоело блуждать, отбой.

Без тебя я могу жить,

Так зачем же мне жить с тобой?


Есть могу без тебя и пить,

Но не муку, не боль, не яд.

Без тебя я могу остыть,

А могу стать сильней стократ.


За тобой я могу сжечь

Все мосты – и опять гореть.

Без тебя я могу слечь,

А могу выше звезд взлететь.


Без тебя я могу прясть

Нить судьбы без больных узлов.

И ко льву загляну я в пасть,

И еще наломаю дров.


Без тебя я могу – быть!

И кому-то еще отдать

Душу, сердце, младую прыть

И в придачу – седую прядь.


Без тебя я могу спать.

(Ну прости ты мне эту ложь!)

Одного не могу – ждать,

Что когда-то ты все поймешь.


* * *

Что такое самый страшный день?

Это день, когда уходит нежность,

И ее, как сумрачная тень,

Горькая сменяет безнадежность.


Действует не сразу этот яд,

Но отныне знает обреченный,

Что такое самый страшный взгляд –

Это взгляд, тепла уже лишенный.


Мертвого припарки не спасут.

Скоро все затихнет, все остынет.

Так карает саамы страшный суд –

Ссылкою в бескрайнюю пустыню.


* * *

Любовь коварна: прорастет

Цветком божественного сада

И расцветет, и проведет

По всем кругам и дебрям ада.


Она солжет, она сожжет,

И воскресит, и вновь измучит.

Она везде тебя найдет,

Она всему тебя научит:


От высочайшей простоты

До изощренности орудий.

Срывая райские цветы,

Ты на кинжал наткнешься грудью.


И ранишь, может быть, в ответ,

И, может быть, в ответ измучишь.

Чего хотел – сполна получишь,

Хоть думал – свет, а вышел – бред.


Но ты и бредом дорожишь:

Пока кинжал в груди – ты бредишь.

И все за призраком бежишь,

И никогда его не встретишь.


И вот, когда уже бежать

Не хватит сил – любовь растает.

И горько, горько сознавать,

Что это пламя остывает…


* * *

Помни меня! Мне это важно.

Много ль он стоит, ворох бумажный?

Много ль он значит, дар мой словесный,

Если не помнить миг наш чудесный,

Звездный наш, нежный, ласковый вечер?..

Помнишь? Я – помню! Так и отвечу

В час свой последний, с тем и останусь.

Скорби земные, немощь и старость, –

Все одолею, встану стеною,

Если тот вечер будет со мною.


* * *

Когда отгорит и покроется льдом

Земля, не родящая больше живого,

Бессмертным, конечно, останется Слово,

Но это не главное. Главное в том,

Что в снежной пустыне, где нет ни души,

Где птицы и те замолчали навеки,

Как властным потоком с далеких вершин

Друг другу навстречу спешащие реки,

Как мира грядущего новая кровь,

Как свет изначальный потухшего бала,

Останутся двое и с ними – любовь,

Чтоб жизнь без конца начиналась сначала.


* * *

Как строка со строкою,

С новым сходится прежнее.

Пахнет болью людскою

И волною прибрежною.


Пахнет давешним срезом,

Что рубцуется медленно.

Где каленым железом,

Где литаврами медными


Жизнь встречает идущих

По путям непроторенным.

Расцветет для цветущих,

Но к дорогой заморенным


Не придет с утешением,

Не окажет им жалости.

Пахнет вечным движением,

Несовместным с усталостью.


Пусть слеза себе просится,

Мы неробкая братия!

Знаем, время проносится,

Заключив нас в объятия.


С куражом и рисковостью

Молодой безоглядности,

В ритме бешеной скорости,

Презирающей слабости.


* * *

Что за горе сдавило душу?

Что за щепки кругом летят?

Это песню живую душат,

Это рубят вишневый сад.


Сколько связано с каждой вишней,

Сколько сказано здесь стихов!

Сад вишневый, он снова лишний –

Ведь на сломе растет веков.


Вновь топор занесен железный

Над биеньем живых страстей.

Хватит лирики бесполезной

В мире гоночных скоростей!


Рубят сад, от цветка до корня,

И услышит ли дровосек,

Как в минуту душевной скорби

Плачет маленький человек?


* * *

Рассыпаются в прах все воздушные замки,

И, как мачеха, жизнь на подарки скупа.

Пешки взяли свое и повылезли в дамки,

Обезумел народ и взбесилась толпа.


И воюют кругом, и дерутся, как звери,

Рвут зубами куски и встают на дыбы.

Слышишь, Господи мой, как за каждою дверью

О свободе кричат вековые рабы?


И снуют колдуны, и орудуют маги –

Так в расстрелянный дом мародеры спешат.

А поэт, как дитя, доверяет бумаге

Разложившихся душ неизбежный распад.


И толкует поэт с бестолковым народом,

И душою своей он поклясться готов,

Что в кровавой войне с неизвестным исходом

Зреет семя любви и прощенья врагов.


* * *

Чей-то ли крик? Поминальный ли звон?

Песня ль печальная где-то поется?

Плачет Земля в каждом сердце живом,

Ноющий зов из глубин раздается.


Точно как мать, что, урода родив,

Тянет с тоской непосильное бремя.

И повторяем мы старый мотив:

– Страшное время, о страшное время!


Но до сих пор не поймем одного:

Страшное время – как трудный подросток,

Только любовью исправишь его,

Только на чуткость внимательных взрослых


Грубое сердце смягчится в ответ

И отзовется крупицами света.

Так, из крупиц, и рождается свет.

Лучше сегодня не сыщешь ответа.


* * *

О чем же оно, это стихотворенье?

О том, что живу, ни с кем не вступая в пренья,

Считая, что в споре истина не родится,

Поскольку в нем каждый своей правотой кичится.


О чем же еще потомкам я шлю посланье?

О том, что стирается грань между полами,

И меж государствами нерв до предела взвинчен,

И зло отличить от добра все труднее нынче.


А также оно о нем, о 12-м годе:

Скандальная тема, такие сегодня в моде;

Тревожная тема – кто знает, где суть, где сплетни?

Тревожит ноябрь погодой своею летней,


Тревожит весь мир, потребляющий ненасытно,

Живущий безблагодатно, грешно, бесстыдно.

Однако же нам пока не дано другого,

Поэтому все о нем – и мольба, и слово.


* * *

Пожалей, человек, человека!

Ты за бедность, а ты – за богатство.

Входит каждый в житейскую реку,

И негоже друг с другом тягаться.

Пусть взаимным сочувствие будет,

Мы едины в душевном порыве.

Пусть никто никого не осудит.

Может, станет наш мир справедливей,

Если мы пожалеем друг друга –

Просто так, без особой причины,

Лишь за то, что порою нам трудно,

Что забота, беда и кручина

Никого не минуют в итоге,

Ни в терновых, ни в лавровых кущах.

Лишь за то, что мы люди, не боги,

И не ведаем судеб грядущих.


* * *

Дай мне, Господь, таких душевных сил,

Чтоб творческий мой пламень не остыл,

Чтоб дух не сник и суть не измельчала,

Чтоб можно было все начать сначала;

Сгоревши, вновь гореть и не чадить,

С себя взыскать, других не осудить.

Дай сердцу несгораемой любви,

К смирению гордыню призови,

Чтоб выстоять, когда стоять невмочь,

Чтоб не сойти с ума в глухую ночь.

По пустякам не ныть и не роптать,

Но главную опасность осознать:

Так страшен мир, так зло сильно в правах,

Что словно бой пера короткий взмах.

Дай мужества принять мне этот бой

И милости хранимой быть Тобой.


* * *

Не править, не славить, не петь,

Не думать о счастье и горе, –

Я просто хочу посидеть

Под вечер – у самого моря.


Пока будут чайки кричать,

Шуметь и кормиться проворно,

Я рядом хочу помолчать:

Послушать, как шепчутся волны,


Почувствовать близость небес –

Прозрачных, грозою умытых.

И, сбросив свой будничный вес,

Очнуться у врат приоткрытых


И с просьбою броситься к ним:

– Прими меня, райская пристань!

Не духом святым, не туристом,

А вечным скитальцем земным.


* * *

Жизнь беспощадная: игры без правил

И одиночество в толпах людских.

Только бы юмор меня не оставил,

Искорки смеха в потемках глухих

Только б не замерли, не потускнели,

Злыми б не стали от внешнего зла.

Только б под спудом тоски не истлели.

Пусть даже ноша ее тяжела,

Пылкое сердце не клонится долу.

Счастье ему от рожденья дано

Воспламеняться от искры веселой,

Весело пить молодое вино.


* * *

Ну да, конечно, каждому свое.

Мы так различны телом и душою,

Что все земное наше бытие,

Отмеченное разницей большою, –


Как платье, чей фасон неповторим,

Да и размер – единственный в природе.

И нам пренебрегать не стоит им,

Пусть даже мы одеты не по моде.


Потерпим уж, доносим до конца,

Бессмысленны протест и возраженье.

А после прояснится, что лица

Не общее то было выраженье…


* * *

Это кажется так просто –

День прожить и ночь принять,

И, приблизившись к погосту,

Никого не обвинять

В том, что день был неудачным,

В том, что ночь прошла без сна.

Не гляди с тревогой мрачной

На земные времена.

Ночью будь певцом рассвета,

Днем – готовь зажженье звезд,

Чтобы вместе – то и это,

Чтобы жизнь твоя, как мост,

Протянулась между ними –

В ясный свет из тьмы ночной,

Чтоб твое простое имя

Засияло над землей.

Даже если путь опасен,

Не утрать живую прыть.

Ведь когда твой день прекрасен,

В ночь не страшно уходить.


Из родословной


Нет в роду ни дворян, ни купцов,

Ни отважных лихих молодцов,

Ни изящных девиц благородных.

Я из самых низов беспородных –

Из орловских, крестьянских, голодных…


Книгочеи? поэты? – откуда?

Я потомок простейшего люда,

Я частица немытой России,

Я пришла к вам, хоть вы не просили,

С высочайшего став изволенья

Одесситкою в третьем колене.


Так взошло чужеродное семя,

И живу я бок о бок со всеми,

И пытаюсь понять, отчего же

Так на здешних душой не похожа…


* * *

Беспечно плыли облака,

И я подумала по ходу:

Вот так же и моя легка

Живая, южная природа.


И я бываю весела,

Как пташка Божья, без причины,

Хотя под сердцем залегла

Такая тяжкая кручина,


Такая горькая печаль

Меня своей дорогой водит,

Что дрожь порою по плечам

От этой спутницы проходит.


И я все меньше веселюсь,

А все ж, душой не тяжелея,

Легко пишу, легко смеюсь

Под легким знаком Водолея.


Одесса


Нет на свете таких городов!

Здесь и солнце ласкает иначе.

И, пыхтя от бессонных трудов,

Я смеюсь, даже если я плачу.


Не бывает провинций таких –

Слишком много отпущено света.

Здесь какой-то особенный скит –

Без келейности и без запрета.


Можно все, что доступно уму,

Говорить и высмеивать дерзко.

Много пряностей нужно тому,

Кто с изюминкой спорит одесской!


Здесь какая-то странная ширь:

Волны хлынули – и отпустили,

И открылись для русской души

Горизонты седой Византии.


А затем, одолев перевал

И людское презрев вероломство,

Вечный Жид здесь не раз побывал

И, конечно, оставил потомство.


И еще было много чего,

Что вписалось в живую картину.

А хотелось бы лишь одного:

Ненавистную сбросить рутину


И надеть карнавальный наряд,

Как задумал когда-то Всевышний.

Пусть другие про нас говорят,

Что за всякие рамки мы вышли, –


Мы, наверно, и не были в них,

Хоть и нынче пытаются втиснуть.

Нет на свете паяцев таких,

Чтобы вечно острить и не киснуть!


Здесь какой-то особенный вкус:

Степь и море сошлись воедино,

Вот и край получился родимый –

Где бурьян, где коралловый куст…


* * *

Люди, люди, где ваше плечо?

Я без вас одичаю до точки.

Оглянитесь – наш страшен вечор,

Содрогнитесь – мы все одиночки.


Мы подранки в родном языке,

Каждый звук наш рыданием сдавлен.

Люди, люди, в одной мы тоске,

Прикажите – я сердце оставлю.


Вот стою я, над вами дыша,

Как в степи – над замерзшим бродягой.

Люди, люди, где ваша душа?

Поищите в обломках ГУЛАГа.


А меня сотворили гроза,

Громыхнув сгоряча облаками.

Люди, люди, где ваши глаза?

Удивитесь – откуда такая?


Чтобы семя любви проросло,

Мне судьба – до небес разрастаться.

Люди, люди, где ваше тепло?

Обнимите – нам скоро расстаться…


Обещаю, я буду не зря,

А на верную службу природе.

Люди, люди, над нами заря –

Поднимите глаза на исходе.


Глас вечерний, об утреннем пой,

Прорывайся из адского круга!

Люди, люди, куда вы толпой?

Расступитесь, пропустим друг друга…


* * *

Откуда стихи? Я вчера умерла.

Я вышла из строя. Я просто ушла.


Была – и не стало

на свете такой.

Вчера трепетала

еще под рукой

душа-голубица,

а нынче – мертвец.

И ворон садится

(должно быть, самец)

на нежную мякоть,

на свежую боль.

И нечем мне плакать –

вся высохла соль.

Все выжаты соки,

и ветер унес

живые потоки

волнений и слез.

И нет меня больше

на этой земле.

Короче ли, дольше

протянет во мгле

мой след одинокий,

мой дух горделивый,

мой голос высокий,

мой знак несчастливый,

а жизнь не вернется,

истлеет вконец,

и ворон нажрется,

должно быть, самец…


В лице ни кровинки и недра тихи.

Вчера я скончалась. Откуда ж стихи?


Гостья


По-зимнему глядит сегодня небо,

И я живу по-зимнему теперь:

Немного песни и немного хлеба,

Рабочий стол и запертая дверь.


Кого впускать? Кто нынче ходит в гости?

Темна дорога к дому моему.

Ну разве Смерть размять гнилые кости

Захочет вдруг и сунется во тьму.


Проникнет в дом, и, зорко наблюдая,

Приучит свято помнить о себе:

Цветущей жизни спутница седая,

Подспорье в покосившейся судьбе.


Как дальше жить? Что делать? Кто виновен?

Докучные вопросы портят кровь.

Но гостья на порог – и все мне внове,

Опять живу и верую в любовь.


Опять душа исполнена желанья,

И странное мгновенье настает,

Когда под этой сморщенною дланью

Все движется во мне и все поет!


И острием, заточенным до пика,

Насквозь живое сердце пронзено.

Предсмертье вдоха и предсмертье крика

Мне до конца прочувствовать дано.


Последний шаг! Как больно и как сладко!

Его мне не пройти – протанцевать!

…Сейчас возьмет: измучив лихорадкой,

На чистый стол положит остывать.


И, трепеща на грани этой зыбкой,

В последний раз я к свету обернусь.

Но гостья вдруг помашет мне с улыбкой

И тихо скажет: «Я еще вернусь…»


* * *

А что человек может?

Казаться чуть-чуть моложе,

Казаться чуть-чуть сильнее

И быть иногда над нею,

Над сутолокой земною

Ну вот, например, весною

Запляшет сердечный мускул

И кровь устремится в русло

Любви…

Послушай, я преданный слух вся,

Зови!

А хочешь, и больше скажу:

К зовущим – сама прихожу.


* * *


…И женственности острие

Спешит коварство обнаружить.

И сердцем выкрикнуть: «Мое!»,

И нежность выпустить наружу.

И выплеснуть, и утонуть,

(Утопленницам сладко спится!)

И растворить, и раствориться,

И в полудреме – не уснуть.

И вымолчать, и рассказать,

Что значит без, какая мука –

На том конце земли и звука

Оставленною – замерзать.

И распуститься, и расцвесть,

И, об уме не вспоминая,

(О женщина, то дар Данаев!)

Глупеть и к райским кущам бресть

Без-умною – твоею значит.

И душу – выполнить, раскрыв

До донышка, которым плачут,

Которым платят за порыв

Величия и вероломства

Распластанности (женский стиль!)

И вымолить у Евы сил,

Не попрекнув ее потомством.


* * *

Ушла. Устранилась. Исчезла

Из мира сует и тревог.

Работаю, тихо и честно.

Судья мне единственный – Бог.

Все лишнее прочь, не мешайте,

Развенчанной жизни штрихи!

О, духи сомнений, не шарьте,

Не путайте с сором стихи!

Оставьте. Пишу как умею –

Открытой рабочей душой,

Судьбу свою строя и меря

Отточенным карандашом.

Мне большего, право, не надо,

Была бы дорога чиста.

Служенью упорному рада

Душа под опекой Христа.

И только невидимый кто-то

Пытает, кроша на куски:

– Ну что, излечила работа,

Спасла от сердечной тоски?


* * *

Тяжел, привязчив как простуда

Душевный длительный недуг.

Как знать, зачем он и откуда,

И кто он – враг мой или друг?


«Беда!» – сказали бы другие,

И мне так кажется порой.

Но есть в нем качества благие,

И я стою за них горой.


Ну для чего, с какой бы стати

Во мне здоровье ужилось?

Спокойно спасть, разумно тратить

И, как бы там ни привелось, –


Любить себя, следить за модой,

Умело мужем управлять

И, выезжая «на природу»,

Свой праздный дух увеселять;


Копить добро, ругать систему

И мух считать на потолке.

И так до старости почтенной

Дожить в уютном уголке.


Неужто я для этой роли

Могла явиться бы на свет?

И жить в угоду рыбьей крови

Число положенное лет?


И не любить до лихорадки,

И не ломать себя – до слез,

И обойтись без этих сладких,

Пусть не сбывающихся грез…


Одна лишь мысль такая хуже,

Чем все пиковые тузы,

Как застоявшаяся лужа

Страшнее огненной грозы.



Молитва


Твой слух потревожу,

Явлюсь с откровеньем.

Прими меня, Боже,

С моим прегрешеньем.


С моим искупленьем,

Текущим и вечным.

С моим приношеньем –

Простым, человечьим.


Вот жаркие слезы,

Ошибки, метанья;

Беспечные грезы,

Сердечные тайны.


Глухие раскаты

И звонкие строки –

Как малая капля

В бескрайнем потоке…


Вот голос негромкий –

Прими, не побрезгуй.

Он твердый и ломкий,

Он грустный и резвый.


В нем срывы и взлеты

Слились воедино.

Прозрачные ноты

И мрачные льдины


Живут по соседству,

А борются насмерть.

И молится сердце,

Пронзенное насквозь,


И рвется из кожи

С одним восклицаньем:

Прими меня, Боже,

С моим покаяньем!


Прошу я не много –

Лишь свет и прощенье.

Прими меня строго,

Но дай утешенье.


* * *

О нет, не из величия расти –

Из малости, из слабости, из тлена.

Из непреодолимости пути,

Из страшной неохватности Вселенной.


Из каверзных отшельнических пут,

В которых бьется раненая птица,

Чтобы вырасти певуньей-мастерицей,

Но так и не найти себе приют.


О нет, не из успехов и похвал –

Из обжига, из каторжного пота:

Расти – перерастать девятый вал

И буднично, как люди на работу,


Идти на этот бой, на этот пир,

Клокочущий под тихой оболочкой.

Кто душу пьет? Невидимый вампир.

Ему плачу, без права на отсрочку,


Всего за то, что он меня настиг

И мною правит, пристально и тонко.

Чем занята? Вынашиваю стих:

Болезненно, как позднего ребенка,


Как непосильной сложности урок –

С мельканьем звуков, с хаосом начальным.

Вынашиваю исповедность строк,

Где каждая строка – необычайна,


Где ново все и все меня томит

Вампиру ненасытному в угоду.

И жизнь дана, где дорог каждый миг,

И тяжек плод, и неизбежны роды.


А после что, какая похвала,

Какой успех послужит утешеньем?

О нет, лишь состраданья и тепла

Попросит неприкаянный отшельник.


Автопортрет


Над суетой житейских рек,

Чужая и в пирах, и в сварах,

Живу – уставший человек

Годов совсем еще не старых.


С лицом, должно быть, недурным,

Коль вслед глядят еще мужчины,

С душою горькою, как дым

Над обгоревшею равниной.


О, как спокойно и светло

Ложатся солнечные блики!

Даны мне Богом ремесло,

Язык, могучий и великий,


Страна, в которой нет границ,

А есть лишь царские интриги.

Познать удел небесных птиц

Даны мне сладостные миги


И на таинственном пути –

Незабываемые встречи.

Кто я? Глашатай русской речи?

Нездешний голос во плоти?


Во тьме эпох, плодящих чтиво,

Я то, что не уйдет во прах:

Пиит одесского разлива

С соленым ветром в волосах.


Старые фотографии


Снова сердце встрепенулось:

На меня в упор глядят

Детство, отрочество, юность –

Словно выразить хотят

И свою невозвратимость,

И не юный возраст мой…

Юность милая, постой!

Пылкость, гордость, нелюдимость

Вижу я в твоих глазах,

А в своих – уже иное.

Вот и хочется порою

Обернуться вдруг назад

И взглянуть со стороны

На смешную ту девчонку,

В чьей груди разгоряченной

Столько страсти и весны…



* * *

Когда-нибудь, когда совсем состарюсь,

С тобой я встречусь, молодость моя,

Как будто мы и вовсе не расстались,

Как будто молодой осталась я.


Ты спросишь, как жила я эти годы,

Кого любила, с кем была близка;

Была ли неподдельной, как природа,

И сочною, как жизнь, моя строка.


Ты вспомнишь «роковые» увлеченья

И те стихи, что были им под стать.

Не умалив наивных строк значенье,

С тобою вместе будем их читать.


Ты воскресишь события и даты –

О, сколько их успело пролететь!

Пою ли я и нынче, как когда-то?

Не разучилась мыслить и гореть?


Тебе отвечу, так же пламенея

(Еще ты помнишь пламенность мою?):

Сказать неверно будет, что пою,

Живу в стихии песен – так вернее.


И нужные находят слова,

И новые рождаются мотивы,

И ясен взгляд, и сердце прозорливо,

Лишь потому, что ты во мне жива.


* * *

За что боролись? За довольство,

За плоти выморочный рай.

Страна души, не умирай,

Прими меня в свое посольство!


А впрочем, я уже давно

Сыта похлебкой эмигрантской.

Моим собратьям суждено

Почить в земле американской.


Но не затем я дочь твоя,

Страна души великорусской,

Чтоб умирать в чужих краях,

Хотя бы даже во французских.


Я здесь, в убожестве родном,

Свою построю колокольню.

Сквозь чащу пошлости – огнем,

Сквозь смрад и нечисть – ветром вольным


Я продерусь, наверняка,

Раздвинув куцее пространство.

И тихо скроюсь в облаках,

Прославив в будущих веках

Твое высокое гражданство.


Муза


Муза моя, ты совсем присмирела:

Не горячишься, не плачешь, не ропщешь.

Впрочем, ты все же ко мне прилетела,

Став лаконичней, спокойней и проще.


Муза моя, ты едва ль диктовала

Старому Данту страницы – скорее

В райском саду ты не раз нашептала

Птицам-певуньям их дивные трели.


Муза моя, ты сегодня не в моде,

Как никогда, ты сейчас неуместна.

Впрочем, пойдем, посидим на природе, –

Что бы там ни было, вечер чудесный!


Красное солнце – на грани заката,

И под лучами вечернего света –

Судьбы земные, мечты и утраты, –

То, что всегда остается поэту.


То, что вне моды и то, что навечно,

В сердце вошло и написано сердцем.

Муза моя, ты всегда человечна,

С варварским миром – всегда по соседству.


Ассоциации:

Владимир Высоцкий


Я Музу тороплю:

Гони, беги, спеши!

Я эту жизнь люблю,

Наперсницу души.


Люблю за свет в очах,

А не за пыльный грош,

За ласковый очаг,

За боли острый нож.


Хочу успеть везде,

Хочу сказать про все.

Ах, значит быть беде,

Раз конь меня несет!


Ах, русская стезя,

Ты многим сердце рвешь:

И быстро так нельзя,

И медлить не даешь.


Молитва


Храни Господь мою страну!

Какая есть, она моя.

Я к ней, как к другу, не прильну

И мне не будет в ней житья.


Она не даст мне благ и льгот

И не поможет в трудный час.

Но я жива, пока живет

Тоска ее плакучих глаз,


И боль ее, и даль ее,

И отчий дом, и Божий храм…

Пока живу я – все мое:

Ее паденья стыд и срам,


И скорби дней ее лихих,

И муки крестного пути.

Из этих мук родится стих,

А с ним и силы, чтоб идти…


* * *

О Господи, какая ж это малость,

Какая суета – перед Тобой

Пытаться говорить и звать судьбой,

Что в шуме дней сложилось иль сломалось.


Все отшумит, останется одно –

Что есть душа, к чему она стремится?

И различит ли, что Тобой дано,

А что влечет в зловещую темницу?


А стало быть, лишь то и есть судьба,

Что с нашею душою происходит,

И чья она предвечная раба,

И кто ее из мира в мир проводит…


* * *

Мне не надо доказывать существованье Бога.

Даже если докажете вдруг обратное – не поверю,

Потому что чудес и знамений полна дорога,

Потому что всегда есть альтернатива лжецу и зверю.


Даже в наше лукавое, злое, гнилое время

Есть в душе моей света источник, и в вашей тоже.

Ведь не зря же и в час затменья, и в час прозренья

Мы невольно, спонтанно всегда восклицаем: Боже!


Мы Его окликаем по-детски, как сын заблудший

Окликает отца, то ли жалуясь, то ли споря.

Ну а если не веришь и ищешь родни получше,

Это все ненадолго, до первого только горя.


* * *

Да, во всем дойти до сути:

В злой и в радостной минуте,

В помраченье, в просветленье,

В каждом переосмысленье,

В озаренье, в угасанье,

И в смятенье, и в дерзанье.


Полноты картины ради

Напиши в своей тетради

И о жизни, и о смерти.

И о том, как водят черти

Хороводы вкруг души,

Ради Бога, напиши!


И о том, как сердце бьется,

И о том, как стих дается,

И про раннюю весну,

И про новую войну.

И про мир, спасенный все же

Милосердной волей Божьей.


* * *

Что я знаю о жизни безмерной?

Только то, что живое – болит.

Но строке, как сподвижнице верной,

Доверяю – в ней Небо звучит.

В ней великое знанье таится,

Что никак не постигнуть умом.

Разве только с пушинкой сравниться

И проникнуть в заоблачный дом –

Дом, где строчки живут, словно дети,

Не знакомые с ложью и злом.

Им открыты все тайны на свете

О загубленном мире земном.


Печальная песенка


Поэтам следует печаль…

Г. Шпаликов


Ах, нет, не следует печаль!

Порыв, дерзанье – вот истоки.

Но так поэты одиноки,

Что не находят свой причал.


Тогда печалятся они

И сокрушаются, как люди.

Повсюду окна и огни,

И лишь у них – мечта о чуде,


О том, что станет мир иным,

Где будут люди как поэты.

А мир все тот же – тлен и дым,

И лишь вдали – полоска света…


Несколько шагов


А. Крамскову


На небе полная луна,

И блеск ее так странно зыбок,

Как будто жизнь и впрямь дана

Лишь для иллюзий и ошибок.

Как будто горечи глоток

Непоправим уже вовеки.

Где чистый светится исток,

Там застят свет иные реки.


Все рядом, в нескольких шагах,

И грань – как путь канатоходца.

Сегодня взлет, а завтра крах,

От полубога до уродца –

Всего лишь несколько шагов!

Спеша на зов, душа крылата,

Но как дрожит канат проклятый,

Но сколько призрачных богов…


Весенние приметы


1

Я люблю весны начало:

Голых веток трепетанье

И воды – досадной, талой –

Виноватое журчанье.


Тает снег, повсюду тает –

Спешно, шумно, бестолково,

И уже весну встречает

Растревоженное слово.


И природа по соседству,

Как хозяйка, суетится,

И растроганное сердце

Хочет песней поделиться.


2

Я люблю весну любую,

Запоздалую – особо.

Вижу землю чуть живую

Из-под рыхлого сугроба.


Вижу лица из-под шапок,

Нахлобученных пугливо.

На мостках весенних, шатких,

Жизнь кипит без перерыва.


И хлопочет, и судачит

С прилетевшими грачами.

И тихонько сердце плачет

От прихлынувшей печали.


3

Как милы мне эти слезы,

Это таянье земное!

Эти робкие мимозы,

Юный март, число восьмое.


Жизнь как будто только-только

Начинает путь свой дальний

И еще не знает толком

Ни желанья, ни страданья.


И, опять навеяв грезы,

Воскрешают дни былые

Эти нежные мимозы,

Эти юноши седые…


4

Я люблю весенний ветер –

Это жизнь летит навстречу.

Для меня и солнце светит,

И язык земных наречий


Мне понятен с полуслова.

Все смогу и все сумею!

И к любой борьбе готова,

И любого отогрею…


От весенних дуновений

Ожил в сердце трепет ранний

Тех прекрасных заблуждений,

Тех напрасных ожиданий…


5

Я хочу к реке широкой

Одолеть крутые сходни.

Мне прекрасное далеко

Открывается сегодня.


Мне весна ключи вручает

От неведомых владений

И надеждой согревает,

И от тягостных сомнений


Исцеляет светом дальним,

Шепчет, кличет издалека.

Здравствуй, время ожиданий,

Не развенчанных до срока!


Вехи


1

Создатель мой, ты боль мою качал,

А я металась, плача и тоскуя.

Искала я заветный свой причал,

Счастливую судьбу свою земную.

Ломала я в слезах карандаши

И вниз летела со скалы отвесной,

Пока открылся мне причал небесный,

Единственно заветный для души.


2

Опасен путь: повсюду ждет беда.

Опутанная сетью вероломной,

О Господи, зачем иду туда,

Где будет хрупкий стебель мой надломлен?

Податливою хрупкостью греша,

Напоминаю тяжкого больного,

И знает искушенная душа

Всю прелесть и тоску плода земного.


3

Что это, Отче? Паводок? Гроза?

Разрушившее дом землетрясенье?

Слезятся от усталости глаза,

И нет уже надежды на спасенье.

И, долгой закаленная борьбой,

Я не ищу сочувствия в ответе.

Душа моя испытана Тобой,

Как всякая, живущая на свете.


4

– Утешь меня, – просила я Отца, -

Душа моя измучена жестоко.

Немалая была со мной морока,

А Он терпел, не изменив лица.

Но вот иному дню пришел черед:

Мучений всех осознана причинность,

И Он мне утешение дает,

Когда уже я плакать разучилась.


5

Ну наконец! Не нужно ничего,

В душе моей все тише трепетанье.

Из благ земных прошу я одного –

Свободного и легкого дыханья.

И милостив небесный мой Отец:

Повсюду мрак, лихие ветры свищут,

А я живу и знаю наконец,

Что счастлив тот, кто счастия не ищет.


Песни ночи


1

Обними меня. Дай проснуться

у тебя на груди.

Дай вернуться,

только не уходи.

Только не заставляй меня быть такой,

как тебе удобно.

Еще рукой

гладь мне волосы

до утра.

Эти полосы –

лишь игра,

черно-белое домино.

Если рядом ты, все равно,

цвет какой принимает жизнь.

Удержи меня,

задержись…


2

Скажи мне лунною

этой ночью,

не ставя умного

многоточья,

как стать единственною,

родною,

но не привычною,

не женою,

а просто любимой,

живущей рядом.

Мне так противен

любой порядок,

кроме порядка

любви,

что это уже

в крови.

Скажи, мне другая кровь

не нужна,

если буду тебе

жена?

Если буду

просто любимой,

чужим не станешь,

не взглянешь мимо?

…Если никем тебе

так и не стану,

вспомнишь меня!

Поздно ли, рано,

имени вдруг

коснешься губами,

идя, как обычно,

к приличной даме.


3

Прошепчи мне слово «любовь»,

отчетливо, по слогам.

Я забыла его. Вновь

корабли пристают к берегам

когда-нибудь.

Только я эту реку памяти

одолеть не могу.

Бегу

по волнам,

чтобы здесь и там,

и с тобой и без

быть одной, и чем дальше в лес,

тем мне хуже от этих «дров».

Я устала от снов, от слов,

от себя, от тебя порой…

Прошепчи мне. Стерпи. Укрой

от всего, что еще может

причинить боль.

Мне поможет.

Ведь нежность – это пароль

двух душ во враждебном стане.

Я боюсь всех войн и восстаний –

они могут отнять тебя.

Всякое может случиться…

А ведь я вновь хочу научиться

жить любя.


4

Не слишком ли много хотела –

быть женщиною счастливой?

Сама ведь едва терпела

приливы свои, отливы.

Все смыло – и дом, и снасти,

осталась голая отмель.

А ты говоришь про счастье,

а ты говоришь про отдых…

О да, я уже не стану

нырять за грядой жемчужной.

Уже под звездой усталой

мне даже плечо не нужно:

чужое твое? родное? –

какое, сама не знаю,

когда под звездой ночною

ты нежно шепчешь: «Родная…»,

а утром уходишь вовсе,

как будто и не был ласков.

А впрочем, делю на восемь

все эти стихи и сказки

про счастье свое и горе,

про нежность твою и верность.

Встряхнусь и отправлюсь к морю,

и жизни обыкновенность

приму, не горюя слишком,

пройду ее стороною.

Коль нынче меня ты слышишь,

ты, верно, доволен мною.


5

Слушай, милый, слушай песню ночи!

Это ведь особенная песня –

сводит души, близость им пророчит.

Хоть, возможно, есть и интересней,

веселей и проще есть, конечно.

Я ведь тоже не всегда такая:

иногда бываю я беспечной

и тогда шутя тебя ласкаю,

без божеств и таинств, без печали.

Но сегодня звезды хороводят

так, что нежно душу я качаю,

и она на Путь меня выводит

Млечный – тот, что выткан для влюбленных.

Нам с тобой на нем уже не место,

но пою я песню эту, словно

ты жених, а я – твоя невеста.

И пока пою, я в это верю,

и душа мерцанием объята.

Сердце забывает про потери –

вновь оно и полно, и крылато.

Этой ночи присягнем на верность!

День придет, со скукою и спесью,

суета затопчет сокровенность,

и услышишь ты другие песни…


Память


Не возвращайтесь к былым возлюбленным…

А. Вознесенский


1

Ну, нет, меня не соблазняй

К былым возлюбленным вернуться!

Пусть в тех краях, где вечный май,

Они навек и остаются.


Мне, память, дорог голос твой –

Зовущий, трепетный, щемящий.

В твоей бескрайней кладовой

И мед такой, что нету слаще,


И деготь – горше не найти,

И всякой всячины в избытке.

Не обмани, не подведи!

Дороже, чем златые слитки,


Твой тяжкий, твой бесценный груз.

Пусть невозвратны наши лета –

Я с невозвратностью смирюсь:

Живую, ноющую грусть

Я не отдам за их скелеты.


2

Под прошлым – черта. Ни к чему ворошить.

Уж слишком в нем много того, что забыть

Хотелось бы мне. Но забвенье едва ль

Способно объять необъятную даль,

Чье имя – бессмертная память моя.

Нахлынет порою, накатит струя

Со дна, где, казалось бы, все уж мертво,

Где кроме застывших камней – ничего,

И острые брызги лицо обожгут,

И вспыхнет тревога: на хлипкий уют,

На хрупкий покой покушается вновь

В глубинах вскипевшая черная кровь.


В кварталах городских


1

Так молод любимый город,

как будто вчера родился.

В кварталах его уютных,

приютных для душ бездомных,

мне радостно и спокойно,

и солнце меня ласкает

так бережно и умело,

как будто бы точно знает,

где боль еще не утихла,

где сердце еще живое

и помнит свои порывы…


Здесь детство мое осталось

и юность с пожаром сердца.

По этим вот переулкам,

мощеным тоской желанья,

мы долго с тобой гуляли.

Петляли, спускались к морю,

купались в лучах заката,

следили, как зреют звезды,

свисая с ветвей небесных,

и пили соленый воздух

из жаждущих губ друг друга.


Мы, дети ветров приморских,

мы, птицы вершин мятежных,

забыли, спустясь на землю,

что солью едва ль напьешься –

измучишься только жаждой.

Истаешь совсем, устанешь

и будешь блуждать, как призрак,

по этим вот переулкам,

где памятен каждый камень –

свидетель минувшей жизни.


Сюда прихожу – как будто

на родину возвращаюсь.

Будь счастлив, веселый город,

с тобою я не прощаюсь.

В тебе я уже навечно:

вот в этих камнях старинных

и в детской твоей улыбке,

и в ветре твоем соленом,

что так подшутил жестоко,

и в славе твоей бессмертной…

И всюду, и повсеместно

присутствую я незримо –

как призрак, как дух небесный,

как путник, идущий мимо…


2

Да будет мир над городом моим –

Таким родным, таким чужим порою.

Я в нем не житель – только пилигрим,

Прибрежной зачарованный волною.


Мой голос и не громок и не тих,

Для слышащих всегда он будет внове.

Я только тень в кварталах городских,

Я только дух, запечатленный в слове…





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ