БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Ирина Дубровская

Из лирической прозы

Очерки нашего времени

(Размышления у телеэкрана)


1. С ЛЕГКИМ ПАРОМ, или ПОСЛЕДНЯЯ ИЛЛЮЗИЯ


В один из предновогодних дней мне позвонила подруга и радостно призвала: «Включай скорей телевизор – там «Ирония судьбы»! Я пожала плечами – мол, сколько можно смотреть одно и то же? – и… включила.

Женя Лукашин, только что принявший все «процедуры» традиционной бани, в блаженном неведении летел в Ленинград навстречу своей судьбе. Звучала любимая с детства музыка Таривердиева, и впереди было еще целых полторы серии этой очаровательной сказки для взрослых, что вот уже почти тридцать лет притягивает к телеэкранам самых разношерстных зрителей.

В чем же дело? Почему, уже зная наизусть все сцены и реплики, продолжаешь смотреть, как в первый раз? Да и разве только «Иронию судьбы»? А «Служебный роман»? А «Гусарскую балладу»? А фильмы Г. Данелии, М. Хуциева, П. Тодоровского? А неповторимое «театральное» кино Марка Захарова и Михаила Козакова?

Наше старое доброе кино… Лирическое и проникновенное, мудрое и смешное, трогательное и простодушное. Как последняя иллюзия безмятежной, неторопливой, «обломовской» жизни, еще не тронутой железной хваткой новейшего века. Оно хранит то, что уже почти утрачено нами в нынешней неласковой повседневности. Я бы назвала это человечностью, искренностью, способностью чувствовать и со-чувствовать. Одним словом, содержательностью . Да, тем внутренним наполнением, что, как воздух из продырявленного шарика, выходит из человеческих сердец и отношений в смутные, переходные времена вроде наших. Заботясь об изысках формы, суетясь и экспериментируя на все лады, мы теряем само понятие о содержании, глубине, многообразии нюансов и оттенков внутренней жизни человека. А ведь что может быть интереснее?!

Болезненная двойственность, неопределенность «эпохи перемен» на скорую руку формирует нашу жизнь, наши мысли, наше искусство. Мы становимся менее открытыми (или более сдержанными?), менее романтичными (или более здравомыслящими?), менее доверчивыми (или более искушенными?). Детство, с его наивным трепетом и бесхитростным обаянием, кончилось. Современная «взрослая» жизнь вынуждает нас быть прагматиками. Патриархальное русское сознание мутирует с какой-то гоночной быстротой и, приспосабливаясь к суровым джунглям действительности, становится все более жестким. Или менее инфантильным? В конце концов, любая медаль имеет две стороны…

Наши дети растут уже на совсем других фильмах, больше напоминающих вошедшие в моду реалити-шоу, чем те «иллюзии и фантазии», которые, собственно, и есть искусство. Сдутый шарик постепенно наполняется новым воздухом. Но каким? Вместо прежнего – согревающего, обволакивающего, располагающего к «чувствам», появляется иной – холодный, резкий, колючий, хорошо отрезвляющий после затянувшейся праздничной ночи…

Может быть, со временем он потеплеет, станет чище, мягче, богаче флюидами доброты и сердечности? Подлинной сердечности, свободной от «эмоций» и сантиментов, но полной чуткого внимания к человеку…

Может быть. А пока, наглотавшись этой немилосердной гремучей смеси, хочется вернуться под Новый год в «застойные» 70-е и отвести душу в уютном «рязановском» Ленинграде, на улице Строителей, 25, где из года в год разворачивается поистине чудесная и неизменно притягательная история – история любви.

Январь 2004


2. МЕЖДУ ПРОШЛЫМ И БУДУЩИМ


«…целую и дышу твоими глазами». Эта строчка из письма Олега Даля своей жене, Елизавете Апраксиной, – как невольно услышанная тайна чужой жизни и чужой любви, когда-то врезалась мне в память, пронзив нежностью и трепетностью истинного чувства. Я подумала тогда, что человек, способный так чувствовать и так писать, становится дорог независимо от того, что он прекрасный артист.

Прекрасных артистов много. Есть даже более мощные, потрясающие своим грандиозным величием. А он – зыбкий и подвижный, как ртуть, тонкий и ранящий, как лезвие, звенящий болью и одиночеством, как частичка собственного «я», спрятанного под толщей всевозможных житейских мелочей, забот и привычек. Даль – это всегда тайна. Его природа абсолютно иррациональна – она вне законов логики, а стало быть, вне социума. Ему в высшей степени свойствен синдром «лишнего человека» – утонченного эгоцентрика, страдающего и заставляющего страдать других. Поэтому так блестяще сыграл он себе подобных – Лаевского, Зилова и, конечно, Печорина, для роли которого он как будто родился. Даль – идеальный Печорин. Думаю, Лермонтов и мечтать не мог о таком точном воплощении своего alter ego. Это тот самый «парус одинокий», который мечется в вечных поисках желанного и недостижимого и ни в чем не находит отдохновения.

Кто-то из коллег-актеров назвал недуг Даля манией совершенства, невольно дав определение целой эпохе в русской, да и в мировой культуре. Разве не мания совершенства – главный двигатель художника? Разве не жажда идеала – суть его творчества и одновременно трагедия его жизни? Разве не противоречие между возвышенным и земным – вечная мука его души, раздирающая и ставящая порой на грань порока и разрушения?

Теперь, в условиях новой реальности, я понимаю, что Даль болезненно дорог мне еще и тем, что он – один из самых ярких и последних представителей данного культурного типа, сформировавшего мое мировоззрение и, возможно, всю мою жизнь. К этому гамлетически раздвоенному типу еще принадлежим все мы – дети переходного времени, обломки той эпохи и той культуры.


«...искусство находилось в дрожащих руках неврастеников». Этой фразой, сказанной когда-то М. Зощенко о поэтах Серебряного века, в некотором смысле можно охарактеризовать всю великую веху нашего бытия – от Лермонтова до Даля, которая является нашим достоянием и – нашим прошлым, все более удаляющимся по мере наступления новой эры.

Да, трудно спорить с тем, что неврастеники, пусть даже гениальные и великие, могут удерживать свою нелегкую ношу бесконечно долго. Рано или поздно их дрожащие руки окончательно слабеют, и драгоценный груз становится бесхозным, и нести за него ответственность больше некому. Но свято место, как известно, пусто не бывает. Вслед за наивными романтиками и мятущимися страдальцами, не вынесшими бремени собственного гения, приходят другие – деловые, рациональные, мыслящие категориями конкретными и доступными. Они четко знают, чего хотят, им не свойственны мучительные сомнения и поиски идеала, поскольку всякой идее их сметливый ум находит реальное применение. Такие все удержат, все бесхозное обратят в полезное.

Ну что ж, Обломов умер – да здравствует Штольц! Загадочная русская душа наконец-то учится жить, как все остальные души, ставя во главу угла не абстрактный идеал, а практическую целесообразность и зарекомендовавшие себя мировые стандарты. И в самом деле, одной лишь верой в свою «особенную стать» сыт не будешь. И вот, отвечая на запрос времени, вырастает и множится поколение тех, кто хорошо «понимает умом» и идет вперед без комплексов и душевных метаний –этих остаточных явлений минувшей неврастеничной эпохи.

Однако извечный природный баланс, хотим мы того или нет, строго соблюдается. Всего и много бывает только в сказках, да и то в самом их счастливом конце, выстраданном и завоеванном. А в жизни практичность и рациональность утверждаются как раз за счет утраты той лиричности и трепетности, которой так пленяли рефлексирующие Обломовы и Печорины. Равнение же на общепринятые образцы нивелирует ту «загадочность», которая есть не что иное, как наша индивидуальность.

Руки современных «держателей» искусства не только не дрожат, но действуют с какой-то пугающей уверенностью и бесцеремонностью. Но вот парадокс – чем больше эта уверенность, тем легче то, что они держат. Уже по сути и держать-то нечего. Критерием качества художественного фильма, к примеру, стали… кассовые сборы и количество спецэффектов, которых непременно должно быть больше, чем в американском кино. Только тогда фильм считается удачным. А о том, что он художественный, напоминает разве что надпись на афише…

Давнишнее замечание Н. Бердяева о том, что «у России нет дара создания средней культуры» (то есть культуры коммерческой), похоже, перестало быть актуальным. Новое время – новые нравы и новые человеческие свойства. Хорошо это или плохо, что культура из художественной превратилась в массовую? Соответствует ли это нашей Богом данной природе? Не будем торопиться с выводами. Смутное время потому и называется таковым, что не может дать ясных ответов. Остается лишь признать, что это очевидно и неизбежно, как само течение времени, с его трагическими переломами и страшными бурями, выносящими на поверхность несусветную пену и грязь. И еще остается надеяться на «счастливый конец», помня сказку о гадком утенке, который рано или поздно все-таки становится прекрасным лебедем…

Фильм «Побег», недавно снятый Егором Кончаловским, неожиданно вселил в меня некое светлое, обнадеживающее чувство, которое заслонило всю внешнюю сторону этого проекта. Сполна отдав дань времени по части коммерческих трюков, фильм заставил думать о вещах совершенно иного плана. Все невероятные испытания героя, вся звериная жестокость и низменность нашей современности трактуются авторами как неминуемый этап на пути к конечной цели – спасению двух малышей. Детдомовского мальчика настрадавшийся и претерпевший все муки ада герой в конце фильма усыновляет, а обреченную на смерть девочку, прооперировав, возвращает к жизни. И пусть художественный уровень этой работы оставляет желать лучшего и ностальгировать по шедеврам прошлых лет. Глядя на гениальную игру Евгения Миронова, в которой и игры-то нет, а есть какая-то сверхъестественная, почти евангельская духовность, начинаешь верить в то, что мы все-таки выберемся из джунглей и вернемся к истокам в заново обретенном человеческом облике. Познавшие себя в крайнем своем падении и жесточайшей борьбе за выживание и обогащенные опытом познания, мы примем наконец тот единственно предначертанный нам путь любви и человечности, который мучительно искали наши предшественники.

По мере прохождения через тернии времени и перерождения культурного типа путь этот перестает быть предметом умозрительных поисков и обретает черты все более осознанного и реального ориентира. Инфантильное сознание, которое на протяжении многих поколений подавлялось и обрабатывалось материалистической философией, постепенно освобождается от гнета ложных понятий и стереотипов и эволюционирует, адаптируясь к современной реальности. На эпохальный вопрос «Быть или не быть?», который мучил не только великих, но и просто интеллигентных, воспитанных в традиции людей, сегодня отвечают новые герои – герои нашего времени. Отвечают, разумеется, по-новому – не напряженными духовными исканиями на фоне размытых личностных качеств, а решительными действиями человека, который, может быть, не слишком обременен культурным багажом, но «делает себя сам» в соответствии с жесткими требованиями нынешней жизни. Действие, а не переживание, четкий нравственный выбор, а не туманные рассуждения о нем становятся приоритетами новой эпохи. Борьба добра и зла, которая до недавних пор воспринималась как сказочная, теоретическая коллизия, далекая от повседневной жизни, сегодня – личный бой каждого из нас. И именно в этом бою, а не в абстрактных мудрствованиях, происходит медленное, трудное, но неуклонное духовное становление.

И все же один вопрос не дает мне покоя: найдется ли место для поэзии на этом новом пути возмужавшего духа, или она уйдет навсегда вместе с отжившими свой век романтиками-невротиками, как пройденный этап – пленительный и неудержимый миг между прошлым и будущим?..

Октябрь 2005


3. ЭФФЕКТ СОПРИЧАСТНОСТИ


Я не эстет и не любитель «игры в бисер» в узком кругу избранных. Мои требования к художественному произведению – будь-то литература, кино или театр – очень просты. Я хочу, чтобы мне рассказали историю. Обыкновенную историю о человеке, с его радостями, страданиями, любовью, одиночеством, всевозможными коллизиями и перипетиями его судьбы. То есть историю про меня, про вас, про каждого. Потому что каждый из нас невольно проецирует увиденное и прочитанное на себя, на свои чувства и обстоятельства, в той или иной мере узнавая себя в героях. Это и есть эффект сопричастности, которая, как искра любви, соединяет художника и тех, для кого он творит, сообщая его творению общечеловеческое звучание.

Так вот, если я верю рассказанной мне истории и она трогает меня настолько, что я мысленно становлюсь ее участницей, всем сердцем переживая происходящее, то я считаю данное произведение достоверным, то есть действительно художественным.

Если же сердце мое молчит, и я остаюсь сторонним наблюдателем, перебирающим «харчами» обслуживающего меня «общепита», значит, меня обманули, состряпав нечто суррогатное, имитирующее живые чувства. Естественно, в этом случае искра не вспыхивает и любви не случается.

А как хочется, чтобы вспыхнула! Как тоскует душа по подлинному и достоверному в картонно-глянцевых декорациях современного масскульта! Впрочем, так же, как и в экзотическом пространстве элитарного искусства, с его утонченно-претенциозным самокопанием, больше напоминающим историю болезни, чем божественное откровение.

Как же хочется воздуха, господа служители муз! Свежего, чистого воздуха, а не той мутной, синтетической смеси, которой вы потчуете внимающего вам и, увы, не слишком разборчивого потребителя! Ведь всего-то и нужно, чтобы «строку диктовало чувство», а в рифмах и сюжетах дышали «почва и судьба». Чтобы сердце открывалось навстречу и верило безоговорочно, и болело, и ликовало, и плакало в ответ, переживая тот катарсис, ради которого вы, собственно, и должны браться за перо, кисть, кинокамеру… Но подобно тому, как в жизни наши порывы порой натыкаются на стену вежливого равнодушия, так и в искусстве жажда правды и полноты чувств зачастую утоляется лишь убогими подделками в блестящей упаковке.

Но сердце не унимается. Оно продолжает искать, взывать, надеяться. И иногда, представьте, находит. Иногда оно слышит, как на его зов откликаются такие же не смирившиеся и не желающие угасать сердца. Искра, вспыхнувшая между ними, возвращает к жизни и дает силы продолжать поиски.

Ноябрь 2005

Поэзия и время

Сколько же длится этот спор? Сколько лет, веков, тысячелетий сиюминутное мельтешит перед вечным, пытаясь доказать свое мнимое главенство? Наверно, столько же, сколько существует жизнь на Земле. Временами, когда смута и варварство в людских племенах доходят до своего последнего рубежа, за которым по всем законам логики должна последовать трагическая развязка, когда мир уже висит над черной бездной небытия, из последних сил цепляясь за скользкие уступы и впившиеся в кожу колючки, – в эти самые «минуты роковые» из охватившей душу зловещей неопределенности, из ада мучительных схваток вдруг слышится долгожданный крик младенца. Это рождается новое время, новая эпоха. Естественно, после пережитого ужаса неминуемой смерти люди называют ее Возрождением, после упадка жизненных сил они чувствуют их закономерный подъем. В такие периоды человеческой истории спор Поэзии и Времени переходит в русло мирного и вполне дружелюбного диалога и порой даже перерастает в счастливый и плодотворный союз. Красота в такие благословенные эпохи настолько сильна в своих правах, что время подчиняется ей и ненадолго преображается ее властью. Время становится поэзией, поэзия – временем. Как в истинной любви, двое становятся единым целым. Ненадолго… На несколько веков. Хотя бы. Чтобы потом, на неизбежном витке следующего падения, в памяти поколений оставался неизгладимый отблеск того прекрасного далека, к которому стремится душа в надежде вновь обрести утраченную гармонию…
И снова обостряется спор, доходя до открытого противоборства и взаимной нетерпимости. И снова поэзия не нужна времени. Оно гонит ее, выталкивает из своего сузившегося, наполненного агрессией пространства, забывая, что вместе с поэзией из него уходит и сама жизнь…

Время словно говорит ей:

Как, ты еще существуешь?! Ведь я, кажется, сделало все, чтобы уничтожить тебя: оскорбило твою чистоту грязью политических дрязг и интриг; оглушило твою тишину грохочущими спецэффектами блокбастеров; окружило твою высоту беспардонной пошлостью и убожеством массовых зрелищ. Твоя песенка спета. Ты вытеснена с поля жизни на самый край – дальше только пустота, небытие, забвение. Я, время торжествующей и оголтелой вседозволенности, красиво именуемой «демократией», не оставило тебе, частице божественного огня, очищающего и возвышающего, ни малейшего шанса. А ты продолжаешь звучать. Правда, год от года все скромнее, все незаметнее. Перебиваешься скудными крохами эпизодического внимания и совсем уж редкими, деликатесными икринками понимания и сочувствия. Ютишься, как последний атавизм ушедшей эпохи, по таким же «атавистическим» углам – в полупустых музейных залах, в заброшенных домах культуры, в самодеятельных клубах и обществах мамонтообразных «любителей изящной словесности» – трогательных, наивных, восторженных, словно выпавших из моей жесткой, циничной реальности. Но учти, ледниковый период в разгаре (уж прости за грубую шутку!), и верные тебе «мамонты» доживают последние дни.

Да, более жалкую и унизительную судьбу, чем та, которую я тебе уготовило, трудно и вообразить. Отчего же мне так неспокойно? Отчего мой не знающий сомнений прагматизм, мой победоносный цинизм, ставший философией современного мира и смеющийся над любым проблеском человечности, – отчего они все еще чувствуют рядом противника? Молчи, я знаю. Боюсь, не хочу знать, но знаю. Твоя незаметность – кажущаяся, твоя скромность не есть знак твоей побежденности. Я чувствую, как ты противостоишь мне каждой клеткой, каждым нервом своего израненного, попранного существа. Противостоишь изнутри, из самых глубин мироздания, как правда противостоит лжи, а любовь – ненависти. Твое противостояние вечно, как и ты сама. Оно было всегда. Оно будет всегда. Ты, истинная, никогда не сольешься и не согласишься со мной, полным фальши, расчета и разъедающего душу конформизма, который даже почетен среди людей как гарантия их продвижения и успеха. Нездешняя, непонятная, не претендующая на сомнительные земные дивиденды, ты, как зеркало, беспощадно напоминаешь мне о моем болезненном уродстве, которого я не хочу, не собираюсь замечать. Не собираюсь, слышишь!

Но что же мне делать с тобой? Как тебя сломить, какими средствами одолеть, порвать в клочья твою нервущуюся «тонкую материю»?

Как я только ни изощрялось, пытаясь опутать тебя своей паутиной, приспособить твою божественность к своей обыденности, приручить тебя, сделав своей служанкой на вполне выгодных – поверь! – для тебя условиях. Все напрасно. Ты отвергаешь даже самые безобидные сделки.

Нет, есть, конечно, отдельные представители, сговорчивые и нетребовательные, их даже весьма много… Но ты ведь знаешь, мне неинтересны посредственности и слабаки. За них не надо бороться, их не надо покорять – они и сами всегда готовы. Да что о них говорить… Ты осталась непокоренной, и это главное, что мешает мне царствовать безраздельно.

Ты, в сущности, почти не изменилась с тех давних пор, когда маленький курчавый эфиоп с русской душой коротко, ясно и по-детски непосредственно, словно играючи, сказал о большом и важном, о таинственном и вечном, о волнующем и непостижимом, нащупав своими смуглыми пальцами самую суть жизни, самую ее ось. Сказал, погостил немного, попробовал моих заманчивых разносолов – и после недолгих колебаний ушел восвояси, предпочтя моим сиюминутным соблазнам невозмутимое благородство Вечности. Ушел, а потомки до сих пор заседают на конференциях, пишут книги и диссертации, пытаясь хоть чуть-чуть дотянуться до его ребяческой, немудреной всеохватности и понять – как это: так просто – о непростом, так кратко – о бесконечном, так легко – о страшном и непонятном?

А вот так это. Потому что не предал тебя, не согласился со мной, не измельчал и не исподличался, цепляясь за презренный спасательный круг под названием «Общественное мнение», который общество всегда радо бросить предателям и лицемерам. Он не цеплялся – он был слишком велик для этого. Признаюсь, с ним невозможно было договориться – оставалось только убить, сыграв на мелких человеческих слабостях и подослав вполне благопристойного француза. И вся история-то вышла из-за того, что француз этот был моим, а тот, курчавый, принадлежал тебе.

И люди не простили. Кого? Конечно же, француза. Ведь они любят задним числом обвинять и развенчивать меня и подобострастно воздавать почести тем, кого обвиняли и развенчивали при жизни. У них это называется посмертным признанием

Так вот, ты не изменилась с той поры. Это я меняюсь: становятся более изощренными мои формы и методы, приходят новые приспешники, вырабатываются новые «продукты». Это множится армия твоих «отдельных представителей» – бездарных и амбициозных нахлебников, расчетливых выкрестов из твоей высокой веры. С ними-то всегда можно сторговаться. Но ты, мое вечно правдивое и неподкупное зеркало, ты неизменно пребываешь на той же высоте, с тем же ненавистным и раздражающим (ибо не от меня – от Вечности!) благородством.

Своим безоговорочным отказом сотрудничать со мной ты только подчеркиваешь мою ничтожность и безобразие. Я ущербно – ты совершенна. Ты красавица – я чудовище. Но почему же тогда люди охотнее подчиняются моей, а не твоей власти? И почему ты до сих пор не покинешь эту грешную землю, это обиталище зла и порока, и не улетишь на свои любимые небеса, в родной тебе мир божеств и гармоний? Зачем, черт возьми, ты пришла сюда? Во имя чего страдаешь от моей жестокости? Ведь я не сжалюсь, не стану добрее. Для чего зажигаешь свое хрупкое огниво в моем тревожном, воинственном сумраке? Ведь я не прозрею. Я только затопчу его, со свистом и гиканьем, наслаждаясь своей низостью, упиваясь своим ничтожеством.

Да, я порождение дьявола и всегда заодно со своим хитроумным родителем. По его наущению я вожу людей за нос, пускаю им пыль в глаза, заставляю их убивать и ненавидеть друг друга. Я убедительно сулю им золотые горы в обмен на душу и совесть – и они соглашаются! Они с легкостью продают и то, и другое, озабоченные лишь одним: а не продешевили?

Как видишь, люди со мной, они – мои подданные, послушные и преданные мне, как могут быть преданы только рабы и лакеи. Они с умным видом рассуждают о свободе, мнят себя борцами за нее… А ведь это я нашептываю им эти рассуждения, вовлекаю их в эту борьбу. И сам образ так называемой свободы – хвостатой химеры, сирены, заманивающей и стравливающей, обманывающей и разрушающей, – не что иное, как моя выдумка, едва ли не самая удачная и изобретательная.

Я-то знаю: по-настоящему свободна только ты – божественная и чуждая житейской мелочности. Тебя не за что презирать, ибо ты не теряешь достоинства. Тебя нечем прельстить, ибо ты бескорыстна. Но тебя можно заставить мучиться, задыхаться, кричать от боли. Ведь каждый твой крик – это моя победа, каждая строка отчаянья – мой трофей. И я делаю, делаю это – мучаю тебя, глумлюсь над тобой, раню тебя в самое сердце своими отравленными стрелами. И чем больнее тебе, тем сильнее я презираю себя, утешаясь разве что жалким мифом о своем безграничном могуществе…

А как же иначе мне продлиться на земле? Как удержать у себя на службе ту неисчислимую армию рабов и лакеев, которые уже вылеплены мною в полном соответствии с моим образом и подобием? Ведь без них я ничто, пустой звук. Ведь только на их угодливо прогнувшихся хребтах я и держусь. Их скомканные, потасканные души – единственная гарантия моего господства. Страшно даже подумать, что было бы со мной, если бы хоть треть из них, хоть десятая их часть вышла из повиновения и потянулась к тебе – недосягаемой и выпрямляющей душу животворящим стремлением к красоте…

Ведь это только ты существуешь вечно и неоспоримо – как солнце, как небо, как сама жизнь. А я, со своими войнами и революциями, кознями и бесчинствами, суетой и неразберихой, рано или поздно исчерпываюсь, изживаюсь, стираюсь из памяти. И лишь твои бессмертные свидетельства напоминают потомкам о моем недолгом существовании…

Апрель – май 2005




В поисках капитана Грэя

(Романтическая фантазия)


Мне все-таки повезло. Я встречалась с ним. Всего несколько раз. Несколько незабываемых праздников встречи с Мечтой…

Впервые это произошло на страницах романтической истории про девочку Ассоль, которая ждала принца под алыми парусами. Подумать только! Узнав о ее желании, он купил ткань цвета ее мечты, сшил те самые, заветные паруса и явился к ней как воплощение самого сокровенного и несбыточного. Он назвался тогда капитаном Грэем. Так я и буду звать его впредь – Грэй: загадка, красота, благородство.

Шло время. По прошествии нескольких лет я увидела его на театральных подмостках. В московском «Ленкоме» ставили «Тиля Уленшпигеля». В роли Тиля – Николай Караченцов. Мой милый Грэй повзрослел, стал более мужественным, знающим жизнь, привыкшим к трудностям и борьбе. Он не ожесточился, мой благородный капитан. За грубоватой внешностью по-прежнему билось чуткое сердце, хранящее любовь к прекрасной Неле. О, я чувствовала себя ею, я почти ею была в тот далекий вечер. Мечта обрела плоть и кровь и на несколько часов стала реальностью…

Потом, в суете и прозе жизни его образ на какое-то время стерся, потускнел. Я почти забыла о нем. Только отдельные черты, мимолетные взгляды, мелькнувшие в будничной толпе… Он появлялся внезапно, принимая облик случайного знакомого или просто прохожего, и так же внезапно исчезал, оставив в сердце горьковатый привкус несбывшегося. Самая крохотная деталь, напоминающая о нем, была как вспышка света в гнетущей темноте. Но этих эпизодических вспышек недостаточно, чтобы удовлетворить насущную потребность в Герое. В Рыцаре Мечты. В Настоящем Мужчине. Сильном, умном, великодушном, способном отдавать, не экономя и не рассчитывая, и заботиться, не становясь собственником.

Наконец я встретила его снова. На сей раз он взглянул на меня с телеэкрана. У него была трудная роль тело-хранителя популярной певицы. Как и полагается, их настигла любовь. Признаюсь, я завидовала героине Уитни Хьюстон – ведь она была рядом с ним, совсем близко… А он – он умел любить так, что отказался от нее ради ее же спасения. Увы. Оглядываясь вокруг, я понимаю, что так по-мужски может вести себя только Кевин Костнер и только в кино…

Вы спросите, встречала ли я его в жизни. Кажется, да. Однажды. Очень давно. Кажется – потому, что я до сих пор не уверена в том, что это был не сон. Уж слишком счастлива я была тогда. Безумно, сказочно счастлива. Как во сне. Как в кино…

Одно и то же воспоминание то и дело возвращается ко мне из тех, давно прошедших лет…

Час пик. Мы едем в переполненном троллейбусе по ухабистым одесским мостовым. Троллейбус, как обычно, трясет и подбрасывает. И тогда он, мой любимый Грэй (в те дни он носил обыкновенное русское имя), став за моей спиной и взявшись обеими руками за верхний поручень, с двух сторон окружает меня своей «рукотворной» защитой. Теперь я могу ехать, не держась, не соприкасаясь с агрессивной толпой, а лишь блаженно покачиваясь между его руками, которые, я знаю, не дадут мне упасть…

Мне казалось тогда (о, сладость иллюзий!), что так возможно прожить всю жизнь – покачиваясь и не держась. Но сказка кончилась, и за поручни давно уже приходится держаться самостоятельно. Ведь те мужчины, что стоят рядом, сами нуждаются в защите…

Ну что ж, дорогой Грэй, я смирилась с Вашим отсутствием. Вы появлялись так редко и так ненадолго, что мне ничего не оставалось, как родить сына и со всей страстью мечты и фантазии попытаться вдохнуть в него хотя бы некоторые черты Вашего незабвенного образа. Удалось ли? Время покажет.

А я больше не стану докучать Вам своим ожиданием. Я отпускаю Вас. Живите в девичьих грезах, в прекрасных мечтах, которым не суждено сбыться. Оставайтесь сказочным принцем под алыми парусами, далекой звездой, которой хочется любоваться. Ведь звездам не место на земле. Их дело светить и волновать сердце своей неразгаданной тайной.

Февраль 2004



Одесская осень


Тие Сычевой


Одесская осень. Теплая, грустная, обволакивающая воспоминаниями… Воспоминания кружатся на ветру, падают под ноги и шелестят, как сухие листья. Эта осень – как наша старая дружба, начавшаяся в том безмятежном и многообещающем сентябре, который случился в нашей жизни более двадцати лет назад – в другом веке, в другой стране, с другими нами.

Можно в ностальгическом порыве воскликнуть: «Боже, как давно это было! Как мы были молоды и полны надежд!» А можно тихо улыбнуться и снова пройтись по осеннему Приморскому, и послушать этот дивный ансамбль природы: шелест листвы, шум моря и ломающиеся юношеские голоса под неумелую, но дерзнувшую звучать гитару… Вот они – сидят на скамейке, где когда-то сидели мы. Еще до всех браков, разводов, рождений детей, отъездов и приездов. Просто две одесские девочки, которые учились, влюблялись, читали хорошие книжки и, конечно, мечтали о счастье. Но с ними, как и со многими другими девочками, произошли вполне банальные вещи: жизнь, оказавшаяся куда сложнее книг, не особенно брала в расчет их мечты и со временем научила своей, не книжной науке…

Осень из ранней и солнечной, хрустальной и прозрачной закономерно превратилась в позднюю и хмурую, зябкую и дождливую, с тяжелыми мутными облаками, давящими, как дурное предчувствие. Бульвар опустел, обезлюдел. Листья с деревьев давно опали, обнажив растопыренные сучковатые ветки. А юные одесские дарования замерзли и разбежались по домам.

Как тихо! Как пусто! Как холодно! Наш любимый Приморский сиротливо повис над морем и как будто даже покачнулся на манер Тещина моста. Так покачиваются от холода – чтобы хоть немного согреться, и от тревожного ожидания, когда напряжен каждый нерв. Пушкин и Дюк, как и прежде, стоящие друг против друга, о чем-то неслышно переговариваются. Эти двое великих, вдохнувшие в наш город русский лиризм и французское изящество, как ни в чем не бывало, ведут свой непринужденный, ставший привычным для горожан диалог. Им, должно быть, есть что сказать друг другу… Ах, услышать бы, узнать бы, что ждет этот город в туманном будущем нашей апокалипсической эпохи!

Город наших дружб и влюбленностей, надежд и крушений. Город, до сих пор хранящий в своих недрах живую влагу наших печалей и радостей, тайн и грез, былей и вымыслов… Увы, все это необъятное, разношерстное, искрящееся жизнью пространство новоиспеченные радетели «прогресса» яростно пытаются втиснуть в безликий лакированный трафарет новейшего европейского образца. Их планомерными усилиями мы постепенно становимся этакими человекообразными мутантами, приспособленными к условиям новой жизни – без родины, без прошлого, без языка. Впрочем, тот безобразный, унизительный суржик, который уже и есть родной язык наших детей, упомянутому образцу вполне соответствует… Индивидуальность? Своеобразие? Неповторимость? Все это сказки нашего детства, нашей далекой золотой осени. Но зима уже совсем близко. Своим неумолимым студеным ветром она выдувает последнее тепло из наших закадычных уголков с их старомодным уютом и скомканной ветошью прожитых лет. Долой! Все будет по-новому – выхолощено и безупречно, как английский газон. А главное – без этой неугомонной, непричесанной, проникающей в душу лирики. Не проникайте! Не напоминайте душам, что они еще живые! Не надо. Ибо быть живым – означает помнить и чувствовать. А вот это уже совершенно лишнее. Досадная помеха на пути стремительно мчащейся машины времени. Устраним же помехи! Избавимся от всего лишнего! Отряхнем, так сказать, прах с наших ног. Чем скорей отряхнем, тем, соответственно, скорее сами станем прахом. Но кто думает о таких пустяках в эпоху больших перемен? Кто там шагает левой? Бросьте! Смените ногу! «Все только начинается!» – задорно вещают впередсмотрящие авторы угодливого телевизионного ролика. Европейские стандарты ярко выраженного оранжевого разлива напористо атакуют нашу нелепую, беззащитную старомодность. Как будто той осени и не было. Ни наших прогулок, ни листопада, ни гитары на скамейке… Ни встречи, ни дружбы, ни самой жизни – той, трепетной и наивной, полной ошибок и противоречий, ослепительных взлетов и жестоких падений… Неужели ничего этого не было? Неужели неотвратимо наступающая оранжевая зима окончательно заморозит нас, превратив, подобно Снежной Королеве, в беспамятных каев, послушно и старательно выкладывающих ледяные узоры? Неужели мы позволим ей это? Согласимся на чудовищную лоботомию, оправдываясь перед собственной совестью малодушной отговоркой, что человек, дескать, слаб, и от него все равно ничего не зависит… Или, может быть, посмотрим на все философски и брезгливо отстранимся от суеты? Спрячемся от напастей под «ласку плюшевого пледа», с головой уйдем в «шелест и хруст» воспоминаний, с достоинством удалимся в старинный вишневый сад, полный теней и призраков прошлого. В самую его глубь. В безвозвратность. Станем листами прочитанной книги, лепестками увядших цветов. Зато не замараемся, не уроним себя до бессмысленного противостояния. Проявим, в конце концов, толерантность, как интеллигентные люди… И не дай Бог оглянуться, вспомнить о том, что оставили, от чего отмахнулись, на что закрыли глаза. Ведь тогда в роботах-каях мы можем узнать своих детей, которых не сумели уберечь от ледяного безумия.

Сентябрь – октябрь 2005



Взлетная полоса

(Попутные записи)


Там, где кончается страх быть не услышанной, непонятой, неуместной; там, где сама жизнь вечным своим движением отрицает унылое «кому это нужно?»; там, где звук, неслышно вызревший в душе, властно и настойчиво рвется наружу, – там начинается линия взлета – линия творчества – линия бесстрашия.


Там, где ломаются житейские стереотипы хорошего и дурного, правильного и неправильного, морального и аморального; там, где грань дозволенного определяет «нравственный закон внутри нас», а не общественная мораль; там, где закон внутренний восходит к закону божественному, – там начинается линия взлета – линия познания – линия освобождения.


Там, где исчезает малодушное деление на «плохих» и «хороших», «достойных» и «недостойных», «высших» и «низших»; там, где всякая предубежденность, сословность кастовость неприемлемы как измышления ограниченного ума; там, где душа открывается в мир и принимает его великую боль, и звучит безграничным многообразием его звуков, и загорается от его тревожного пламени, – там начинается линия взлета – линия сопричастности – линия отдачи.


Там, где нет места эстетскому снобизму, «элитарному» празднословию, салонному глянцу; там, где становятся очевидными фальшь и убогость «элитарности», узость и выспренность «интеллектуальности», вязкость и нечистота «духовности»; там, где отметается все ложное и наносное, – там начинается линия взлета – линия правды – линия очищения.


Там, где осуждение уступает место сочувствию, а стремление понять превышает стремление упрекнуть; там, где отождествление человека с его грехами и заблуждениями ощущается как собственные грех и заблуждение; там, где оживает надежда в самой отчаянной беспросветности разлядеть искру света или даже одну только возможность ее, – там начинается линия взлета – линия любви – линия человечности.


Там, где рассеивается пыль иллюзий и «возвышающий обман» превращается в банальную ложь; там, где от «низких истин» не открещиваешься, а принимаешь их как неизбежную данность; там, где душа, окрыленная жаждой совершенства, отталкивается в своем движении не от иллюзии, а от реальности, – там начинается линия взлета – линия роста – линия зрелости.


Там, где изживается традиционный миф о том, что добро – это слишком просто и скучно, а зло – интересно и увлекательно; там, где обаяние зла утрачивает свое гипнотическое действие, и под соблазнительной маской отчетливо видишь его отталкивающую, античеловеческую суть; там, где неприятие зла как лжи и разрушения становится осознанным нравственным выбором, на который уже не может влиять внешняя среда, – там начинается линия взлета – линия прозрения – линия истины.


Там, где указателем служит не поучение, не совет, не расхожее мнение, а собственный опыт и данная свыше интуиция; там, где горизонт широк и притягателен, а душа легка и свободна; там, где свобода означает лишь то, что она есть на самом деле, – единственно признанную над собой власть Бога и совести, – там начинается линия взлета – линия света – линия осознанного бытия.


Там, где чувство своей малости перед Всевышним, вытесняя интеллигентскую гордыню и богоискательские сомнения, дает толчок качественно новому мироощущению; там, где разрушительный бунт самости стихает и душа узнает блаженство смирения; там, где образ и подобие Божье хоть на миг становится узнаваемым в земном облике, – там начинается линия взлета – линия гармонии – линия радости.


Там, где череда привычных, далеких от совершенства будней преображается путеводным светом Неведомого; там, где сдавленные повседневной тяжестью крылья однажды распрямляются и обретают силу; там, где сердце наполняется любовью и видит мир сквозь «магический кристалл» Вечности, – там начинается линия взлета – линия жизни – линия бессмертия.

Август 2005



Навстречу весне


Говори со мной, Весна, не умолкай! Всю жизнь я иду на звук твоего голоса, всюду вижу твои знаки. Когда февральский снег искрится на солнце, я знаю, что это ты, еще не имеющая законных прав, улыбаешься издалека, глядя на захваченный зимой город. Когда первые травинки пробиваются из мерзлой земли, я чувствую, как смело и радостно ты приходишь в отвыкший от тепла мир. Когда привычная людская толпа из унылой вереницы скукоженных тел превращается в полноводную, весело шумящую реку, я слышу твою гениальную симфонию, воспевающую вечное обновление жизни.

Говори со мной, не исчезай, не уставай подавать знаки! Ведь все мои надежды – на тебя, все строки – во имя твое. Я чувствую в себе твой трепет, я полна твоей нежности, я жива твоим воскрешающим светом.

Но как трудно тебя ждать, какое отчаянье одолевает порой в твое отсутствие! Моя душа на земле – как Снегурочка в царстве берендеев. От отца-Мороза ей достались вьюжные темные ночи и колючие обжигающие ветра.
О, как холодны эти ночи, как страшны эти ветра! Но Снегурочке не привыкать – ведь это ее родина, ее стихия. Да и как без отца? Кто закалит и научит терпеть, если не он? Что заставит быть стойкой и неприхотливой, если не его крутой нрав?

Да, Мороз суров и неумолим, но чем больше он хмурится, тем сильнее любит тебя, солнечную и ласковую. Моя душа – дитя вашей любви, этой странной и неразрывной связи противоположностей. Истерзанная и вышколенная отцовским воспитанием, она дышит тобой и поет о тебе. Когда-то, при рождении, ты шепнула ей сокровенные слова любви, и она не забыла их: все ее песни – из этих слов. На ее пути были и сладкоголосый Лель, и страстный Мизгирь, и долгие годы бескрайнего, невыносимого одиночества посреди шумной берендеевской суеты. Но все это прошло, рассеялось как туман, разошлось на темы и рифмы… А душа осталась. Пережившая зной и холод, засуху и наводнение, растаяв от палящих Ярилиных лучей и родившись заново, с неистребимым желанием новых путей, она ждет тебя, свою прекрасную, вечно молодую мать, мудрую и щедрую на любовь. И даже твоя всегдашняя быстротечность уже не пугает притерпевшуюся к разлукам Снегурочку: ведь уходя с земной поверхности, ты не уходишь из ее сердца, и само ожидание встречи с тобой есть смысл и счастье ее жизни.

Февраль 2005





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ