1

   По Москве шел барабанный дождь и циркулировала вечная музыка. За Москвой толпилась весна.

   Развертывалась явная дребедень. При мне был лишь карманный портрет любимой и оранжевая копейка. Оконное стекло не опускалось — испортился механизм. Купе могло предложить мне только жару и голод.

   Но я поехал. Меня притягивала карамельная юбка¹.

   Верно то, что путешествие было омерзительно. Теперь я этого не думаю. Имена, раз написанные кровью, второй раз пишутся сахаром. Девиз, написанный на знаменах дивизий, бравших Крым², мармеладной канителью повторен в сиятельной кондитерской на башне из сладкого теста.

   Нет ненависти, которая не превратилась бы в воспоминание. А плохих воспоминаний нет.

   Носильщики гаркали, уезжающие нюхали цветы, провожающие от скуки обливались слезами. Все было в порядке.

   Поезд задрожал и сдвинулся.

   Я лег.

2

   Он пришел ко мне, когда я спал, и застрелил меня.

   Когда я умер, он украл письма и стал читать их, сев на мои мертвые ноги.

   Я увидел знакомый, высокий и нежный почерк. Я уже прочел свое имя. Чтобы читать дальше, надо было шире раскрыть глаза.

   Я открыл их. В купе было жарко. Я видел мерзкий сон.

   Четыре моих спутника говорили о мебели.

   Их было хорошо слушать.

   Стулья из бедного ясеня расцветали, покрывались резьбой и медными гвоздиками.

   Ножки столов разрастались львиными лапами. Под каждым столом сидел добрый, библейский лев, и красный лев лежал на стене Машиной³ комнаты, дрожа и кидаясь каждый раз, когда огонь выбрасывался из печки.

   Комната была в центре всего мира, а в комнате, на стене, дрожащий лев.

   Я молча глядел на него. С плеча катилось дыхание Маши, и в дыхании я разбирал слова, от которых сердце падало и разбивалось с незабываемым звоном стеклянного бокала.

   Я проснулся во второй раз.

   Стекла вагона еще звенели от резкого торможения. Разбивая стрелки и меняя пути, поезд подходил к забрызганному огнями Мало-Ярославцу.

   Я свесил голову и заглянул вниз.

   Мебельщики рвали курицу.

   Весь путь я молчал.

   Мебельщики сатирически осмотрели меня и неожиданно перешли с русского языка на жаргон⁴.

   Но я уже не слушал.

   Поезд валился к югу. От паровоза звездным знаменем летел дым. От жары в купе стоял легкий треск.

   Во всем, конечно, виновата жара. Они одурели от нее.

   — Гепеу⁵, — сказал один из мебельщиков. — По морде видно. Не бойтесь, он не поймет. Он не знает языка.

3

   Они ошиблись.

   Жаргон я понимал.

   Я был солдатом и видел бунтовщицкие деревни. Я узнал любовь и помню худые, вызывающие нежность руки и картофельный снег, падавший на Архангельский переулок⁶. Я работал на строгальных станках, лепил глиняные головы в кукольной мастерской и писал письма за деньги.

   Но для мебельщиков мир был полон духоты. Догадка немедленно стала уверенностью.

   Поля почернели, тучи сорвались с неба и загудели. Внизу шел громкий разговор обо мне.

   Через полчаса к делу припутались факты.

   Я услышал, что расстрелял тысячу человек. Я был беспощаден.

   Ореховые лакированные буфеты разлетались в щепки от выстрелов моего револьвера.

   — Он погубил не одну девушку!

   Я рвал на них платья синего шелка, который теперь нигде нельзя достать. Шелк был расшит желтыми пчелами с черными кольцами на животах.

   На поезд напала гроза. Само убийство гналось за нами. Молнии разрывались от злобы и с угла горизонта пакетами выдавали гром.

   Внизу мне приписывали поджог двухэтажного дома.

   У меня была только одна оранжевая копейка. Час захвата власти настал. Я сел и спустил ноги:

   — Евреи.

   Я ликовал и говорил хриплым голосом:

   — Евреи, кажется, пойдет дождь.

   Небо треснуло по всем швам. Всему настал конец.

   Свои слова я сказал на жаргоне.

4

   Дни мебельщиков почернели, и жизнь стала им как соль и перец.

   На меня было столько наклепано, что никакое извинение не могло быть достаточно. Мебельщики были в моих голодных лапах.

   Началось счастье.

   Я съел курицу, а потом все остальное, вплоть до кислых яблок.

   — Кушайте, — сказал один из мебельщиков, — вам станет прохладно и кисло.

Э   то была бессильная ирония побежденного.

   Впрочем, я немедленно его наказал.

   — Мне скучно, — сказал я. — Расскажите что-нибудь веселое. О сотворении мира и вообще всю библию.

   Бедный старик начал, и я узнал, в какой день на небе затряслась первая звезда и в какой была сотворена рыба-скумбрия.

   В Крутах я пил вино, а Сарра сидела под зеленым деревом⁷, и старик сообщал мне краткое содержание разговора, который она вела с тремя молодыми ангелами.

   Я ел, как свинья, а старик все время рассказывал для моего развлечения.

   Над ямой стояли львы и смотрели на Даниила зелеными глазами⁸. Даниил валялся с засыпанным землей ртом и жаловался.

   Львы слушали и молча уходили. На их место приходили другие и лупили зеленые буркалы.

   В окне на мгновенье задерживалось зеленое цветенье семафоров и молча уносилось назад.

   Колеса били по стыкам, и пока поезд шел на юг, пока паровоз кидал белый дым и проводники размахивали желтыми квадратными фонарями, там куда я ехал, еще ничего не знали.

   Там еще не знали, что писем, падающих в большой чугунный ящик у почтамта, оказалось мало, что телеграммы показались мне недостаточно быстрыми.

   Там еще ничего не знали, а я уже скатывался к югу, огонь в семафоре сделался огромным-огромным, и влетевшие в него вагоны запылали.

   Зеленый, горящий одеколон навалился на меня сразу, и задыхаясь, я прорвался сквозь сон.

   В вагоне никого не было.

   Я приехал.

5

   Я увидел серые и голубые глаза и карамельную юбку.

   Мы сидели на холодном, как серебро, подоконнике и молчали.

   На пароходах разбивались склянки, собачьи стада задавленно и хрипло кричали «ура».

   Небо облилось лимонным соком. Пришло утро.

   — Папа приехал в тот самый день, когда ты! — сказала Маша. — Тебе надо с ним стать знакомым. Но не сегодня. Он не спал всю дорогу.

   — Почему же он не спал? — рассеянно спросил я.

   — К нему пристал какой-то негодяй и заставил всю дорогу рассказывать библию. Пойдем завтра вместе?

   — Завтра? — Я пошел в угол комнаты. — Нет, завтра я занят и не смогу.

 

   Я не пошел к нему. Но мне придется пойти. Я думаю, что все обойдется. Ведь слова, раз написанные кровью, второй раз пишутся сахаром.

-----------------------------------------------------------------

Печатается по автографу: РГАЛИ. ф. 1821. оп. 1. ед. хр. 81. Подпись: И. Написан в мае-июне 1923 года.

Короткая «Мармеладная история» — по сути, набросанный на скорую руку конспект сложного, даже изысканного автобиографического рассказа «Повелитель евреев», опубликованного, при его одиозном названии, лишь в 1992 году.

 

¹ В то время карамель была полосатой. Ср. в «Повелителе евреев»: «полосатая карамельная юбка».

² «Все на борьбу с Деникиным!»

³ Имеется в виду Маруся Тарасенко, будущая жена Ильфа, дочь одесского пекаря (из полтавских казаков). Она писала ему из Одессы 11 июня 1923 года: «Рассказ я получила. Мне нравится рассказ [«Повелитель евреев»; девушку зовут Валей] <…> Я помню вечер, когда мы сидели на подоконнике». А в конце ее длинного письма приписка: «Иля, ей-Богу, у меня глаза совсем не серые и не голубые. Я знаю, Вам так нравится. Мне очень жаль, что не серые и не голубые, но что я могу сделать?»

⁴ То есть идиш. Ср. в «Повелителе евреев»: «Жаргон я понимал <…> Слова приобретают значение в зависимости от <…> языка, на котором говорят. Я сказал их по-еврейски».

⁵ ГПУ — Государственное политическое управление, ранее ЧК, затем НКВД, КГБ и т.д.

⁶ По приезде в Москву Ильф временно жил у Катаева, в Мыльниковом переулке, по соседству с Архангельским.

⁷ Библейский сюжет: Авраама и Сарру посетили три ангела в дубраве Мамре.

⁸ Библейский сюжет: Даниил в львином рву.