Весна и война наступили сразу. Снежные валы разваливались. Светлая вода затопила тротуары. Собачки стали покушаться друг на друга. Газетчики что есть силы орали:

   — Капитан Садуль французов надуль!

   Были новости еще трескучей.

   На Украину шли большевики. Была объявлена мобилизация и отменена тридцать седьмая статья расписания болезней, освобождающих от военной службы. Словом, был девятнадцатый год¹.

   Колесников пошел прямо на сборный пункт. Там уже началось великое собрание белобилетчиков, и близорукие стояли толпами.

   В толпах этих ломался и скрещивался солнечный блеск. Близорукие так сверкали двояковогнутыми стеклами своих очков и пенсне, что воинский начальник только жмурился, приговаривая каждый раз:

   — Ну и ну! Таких еще не видел!

   Над беднягами смеялись писаря:

   — Стеклянная рота!

   Близорукие испуганно ворошились и поблескивали. Множество косоглазых озирало небо и землю одновременно. В лицах астигматиков была сплошная кислота. Надеяться было не на что.

   Бельмо не спасало. Болезнь роговой оболочки не спасала. Даже катаракта не спасла бы на этот раз. К городу лезли большевики. Поэтому четырехглазых гнали в строй. Косые блямбы шли в строй.

   Человек, у которого один вид винтовки вызывал рвоту, легендарный трус Сема Глазет тоже попался. Его взяли в облаве.

   Вечером стеклянной роте выдали твердые, дубовые сапоги и повели в казармы. В первой шеренге разнокалиберного воинства шел Колесников.

   Во всей роте он один не носил очков, не дергал глазами, не стрелял ими вбок, не щурился и не моргал, как курица. Это было удивительно.

   Ночью в небе шатались прожектора и быстро разворачивались розовые ракеты. Далеким и задушевным звуком дубасили пушки. Где-то трещали револьверами, словно работали на ундервуде, — ловили вора.

   Рота спала тревожным сном. Семе Глазету снился генерал Куропаткин и мукденский бой².

   Иногда в окно казармы влетал свет прожектора и пробегал по лицуКолесникова. Он спал, закрыв свои прекрасные глаза.

   Утром начались скандалы.

   Рядовому второго взвода раздавили очки. Усатый прапорщик из унтеров задышал гневом и табачищем, как Петр Великий.

   — Фамилие твое как?

   — Шопен! — ответил агонизирующий рядовой второго взвода.

   — Дешевка ты, а не Шопен! Что теперь с тобой делать? Видишь что-нибудь?

   — Ничего не вижу.

   — А это видишь?

   И рассерженный прапорщик поднес к самому носу рядового Шопена такую страшную дулю, что тот сейчас же замолчал, будто навеки.

   Медали на груди прапорщика зловеще стучали. Вся рота, кроме Колесникова, была обругана. Больше всех потерпели косые.

   — Куда смотришь? В начальство смотри! Чего у тебя глаз на чердак лезет? Разве господин Колесников так смотрит?

   Все головы повернулись в сторону Колесникова.

   Украшение роты стояло, отчаянно выпучив свои очи. Ярко-голубой правый глаз Колесникова блистал. Но левый глаз был еще лучше.

   У человека не могло быть такого глаза. Он прыскал светом, как звезда. Он горел и переливался. В этом глазу сидело небо, солнце и тысячи электрических люстр. Сема пришел в восторг и чуть не зарыдал от зависти. Но начальство уже кричало и командовало. Очарование кончилось.

   Ученье продолжалось еще неделю.

   Звенели и разлетались брызгами разбиваемые очки. Косые палили исключительно друг в друга. Рядовой Шопен тыкался носом в шершавые стены и беспрерывно вызывал негодование прапорщика. Утром стеклянную роту должны были грузить в вагоны, на фронт.

   Но уже вечером, когда косые, слепые и сам полубог Колесников спали, в море стали выходить пароходы, груженные штатской силой.

   В черное, лакированное небо смятенно полезли прожектора. Землязадрожала под колесами проезжающей артиллерии. Полил горячий дождь.

   Утром во дворе казармы раздались свистки. Весь город гремел от пальбы. Против казармы загудела и лопнула какая-то металлическая дрянь.

   В свалке близоруких и ослепленных бельмами прапорщик искал единственную свою надежду, украшение роты, полубога Колесникова.

   Полубог лежал на полу. Сердце прапорщика моталось, как маятник.

   — Колесников, большевики!

   Колесников привстал на колени. Правый глаз его потух. Левый был угрожающе закрыт.

   — Что случилось? — закричал прапорщик.

   Полубог разъяренно привстал с колен.

   — Ничего не случилось! Случилось, что глаз потерял. Дураки ваши косоухие из рук вышибли, когда вставлял его, вот что случилось.

   И он застонал:

   — Лучший в мире искусственный глаз! Где я теперь такой достану? Фабрики Буассон в Париже!

   Прапорщик кинулся прочь. Единственная подмога исчезла. Спасаться было не с кем и некуда. Оставалось возможно скорее схоронить погоны и медали.

   Через пять минут прапорщик стоял перед Глазетом и, глядя на проходивших по улице черноморцев, говорил:

   — Я же сам скрытый большевик!

   Сема Глазет, сын буржуазных родителей, заревел от страха и упал на пол.

-----------------------------------------------------------------

Автограф и машинопись находятся в РГАЛИ. ф. 1821. оп. 1. ед. хр. 88. тексты не идентичны. Предположительно рассказ написан для «Гудка» в 1923 году и тематически перекликается с опубликованным рассказом «Рыболов стеклянного батальона» («Гудок», 1923, 1 дек.). Печатается по машинописи. Подпись: И. Фальберг.

¹ «Мало комуизвестно, — писал Лев Славин, — что Ильф был некоторое время в частях гражданской войны. Он почти никому не говорил об этом». Летом 1919года Ильф служил в 1-м Караульном советском полку, сформированном из негодных к строевой службе призывников. По воспоминаниям служившего вместе с ним скульптора М.И. Гельмана, когда полк проходил мимо БУПа (Бюро украинской печати) на Пушкинской улице, 11, кто-то из вышедших на крыльцо журналистов с насмешкой воскликнул: «Стеклянный батальон!».

² А. Н. Куропаткин во время русско-японской войны был главнокомандующим вооруженными силами (с октября 1905 г.). Смещен после поражения российских войск под Мукденом.