1

   Один мой знакомый американец сказал мне так:

   — Когда я заставился на ваш почтамт, то у меня волосы поставились на голове.

   И американец рассказал мне, что такое очередь за марками.

   Я не так наивен, как мой знакомый американец. Меня трудно запугать очередью. И все-таки, когда я пришел на вокзал, волосы мои немедленно полезли вверх.

   Это была чертовски длинная очередь. Черт знает что такое. Сначала она шла по прямой, потом заворачивала в полкруга, изгибалась восьмеркой и в противоположной от билетной кассы стороне запутывалась в невыносимый гордиев узел. Черт знает что такое.

   Поезд уходил в 10 часов. Часы показывали 9. Дама впереди меня спокойно сияла молочными и перламутровыми прыщами. Она была сто тридцать шестая. Я был сто тридцать седьмой. А времени было только час.

   Я поднял глаза и ужаснулся. На стене висел плакат, а на плакате было написано:

ДОЛОЙ ВЗЯТКИ.

   Под этим местный художник карандашом пририсовал красивый наган. А под наганом мрачно чернела надпись:

СМЕРТЬ ДАЮЩИМ, ГИБЕЛЬ БЕРУЩИМ.

   А времени было только час, и мне надо было непременно уехать. Я отделился от очереди и начал осматриваться.

   Берущие стояли тут же. На них были холщовые передники и медные номерные бляхи¹. Они улыбались и подвигались ко мне.

   Честное слово, я этого не хотел. Я отбивался.

   — Не надо.

   Но тот, у которого на сердце висел № 32, вкрадчиво назвал цифру. Это была очень большая цифра. Много денег. Гораздо больше, чем билет стоил в кассе.

   Честное слово, я не хотел. Но этот носильщик была сирена. Он ворковал, как голубок. Был просто безобразно убедителен. А я должен был уехать. Одним словом, я стал зайцем.

   — Значит, гибель.

   — Гибель.

   — Смерть.

   — Смерть.

   Я не хотел умирать. Я схватил билет и убежал. Наган на плакате оглушительно выпалил. Или мне это показалось. Может быть, это смеялись носильщики.

   Во всяком случае, я влетел на перрон, как будто за мной гналась компания динамитчиков. Дома шарахнулись, речка бросилась под ноги, поезд застонал и удалился. Искры летели назад, туда, где умирали те, которые давали, и гибли те, которые брали.

2

   Меня не схватили. Я успел удрать. Я избежал карающей руки правосудия.

   У меня имелось точное воображение о жизни в вагоне.

   Мне дадут аршин колбасы и версту коридора. И скажут: «Вот по этому ходи, а этим питайся, пока не приедешь».

   На деле все было иначе.

   Я лежал на верхней полке.

   Сердце мое хрипело и волновалось. Подо мной содрогались мосты и звенел рельс. Я уснул и видел тонкий, горящий сон.

   Во сне плавали рыбы и задевали меня железными хвостами. Самую толстую рыбу звали Иван, и она так колотилась о мое плечо, что я проснулся.

   Я увидел рыжие усы, фуражку с кантами над усами и скрещенные топоры на фуражке.

   Потом я узнал, что это был ревизор движения. Но когда я проснулся, я еще ничего не знал. Я еще не знал, что я уже обречен, продан и взвешен.

   Усы зашевелились. Под ними обнаружился рот, рот открылся, и изо рта выпало непонятное для меня слово.

   — Три.

   Я сделал большой глаз. Усы продолжали:

   — Рубля.

   Я молчал. Усы добавили:

   — Золотом.

   Он был страшен, этот человек. Член научной организации бандитизма или чего-нибудь в этом роде. Мне стало печально и очень захотелось, чтобы он ушел.

   Он это сделал. Но предварительно он произвел маленький подсчет.

   Золотые рубли перевел в червонные, червонные в дензнаки, а дензнаки забрал у меня.

   Поля поворачивались вправо и влево. Станционные лампы опрокидывались в темноту и летели к черту. Скосясь и надсаживаясь, поезд взбирался наверх, к Москве, к тому месту, где на двух берегах реки стоят тысяча башен и сто тысяч домов.

   — Три, — сказал неприятный голос в темноте.

   И сейчас же блеснул желтый фонарь. Я снова увидел проклятые рыжие усы. Он покачивал надо мной фонарем и грозно ждал.

   — Еще два часа такой оргии, — подумал я, — и у меня не останется ни копейки.

   Фонарь безнадежно висел над моим животом. Над моим животом колебались страшные усы.

   — Сжальтесь, — пискнул я.

   Он сжалился. Он сказал мне все. И я все понял.

   Я безумец. Не на верхней полке надо было быть, а на нижней. Безумец. Не лежать, а сидеть. И если я этого не сделаю, то меня будут штрафовать, штрафовать, штрафовать, пока не кончится путь или пока я не умру.

   Потом он взял положенное число золотых рублей и потащил свои усы дальше. А я свалился на свое место и внимательно принялся изучать свой билет.

   Ничему это не помогло. Штрафы сыпались, как полновесные пощечины.

   За раскрытую дверь я уплатил.

   За окурок, брошенный на пол, я уплатил.

   Кроме того:

   Я уплатил за плевок, не попавший в плевательницу, и за громкий разговор, который приравняли к пению, а петь в вагоне нельзя.

   — Три да три — шесть. Шесть раз шесть — тридцать шесть. Придет страшный рыжий с топором и усами.

   Начинался бред.

   Пепел я ссыпал в башмак, скорлупу от орехов хранил за щекой, а дышал соседке в ухо.

   В Брянске я умолял меня не бальзамировать и отправить багажом.

   Рыжий отказался. Тогда я положил свою просьбу к ногам одного блондина. Но блондин адски захохотал, подпрыгнул, ударился об пол и разлетелся в дым.

   Это был бред. Я вернулся к своему месту и покорно повалился. Все это время с меня брали деньги.

   Вокруг меня организовалась канцелярия, артельщики подсчитывали взимаемые с меня штрафы, касса хлопала форточкой, служащих набирали помимо биржи труда, биржа проте­стовала, секретарь изворачивался, и Надя все-таки осталась на службе.

   Я приносил большой доход. Связь с американскими концессионерами налаживалась. Кто-то уже украл много денег, и над адской канцелярией витал призрак ГПУ.

   Пейзаж менялся, лес превращался в дым, дым в брань, провода летели вверх, и вверх в беспамятстве и головокружении летела страшная канцелярия.

3

   Брянский вокзал в Москве² сделан из железа и стали. Дорога кончилась.

   Я сделан из костей и невкусного мяса. Поэтому я радовался и смеялся. Дорога кончилась.

   Теперь я буду осторожен. Я не знал, что есть страшное слово:

   — Три.

   Я не знал, что есть рыжий с тонкими усами. Он приходит ночью с фонарем и берет штраф. Днем он приходит без фонаря, но тоже берет штраф. Его можно узнать по топорам и лопатам, которые теснятся по околышу его фуражки.

   Это ревизор движения.

   Теперь я буду опасаться.

   Я буду сидеть только на своем месте и делать только то, что разрешается железными законами железной дороги.

   В вагоне я буду вести жизнь индийского йога.

   Все-таки я ничего не знаю.

   Может быть, меня оштрафуют.

-----------------------------------------------------------------

Написан предположительно в 1923 году. Печатается по автографу: РГАЛИ. ф. 1821. оп. 1. ед. хр. 77.

¹ Носильщики на вокзале обязаны были носить нагрудную бляху с индивидуальным номером.
² Имеется в виду Киевский вокзал.