БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Виктория Колтунова

Виктория Колтунова, Одесса

СКОЛЬКО Я ДОЛЖНА ЗАПЛАТИТЬ ЗА ТО,

ЧТОБЫ

СЕСТЬ В ТЮРЬМУ?

ЭТАКАЯ МАЛЕНЬКАЯ ПОВЕСТЬ.
( 1 ) ( 2 ) ( 3 ) ( 4 ) ( 5 ) ( 6 ) ( 7 )


   Меня бросились защищать мой сын Максим, его девушка Алена и бухгалтер, Ольга Анатольевна. На крики Ольги Анатольевны из кухни рванули остальные мои сотрудники. Снова началась свалка, топот, пыль, в воздухе носились выпадавшие из файлов документы. Понятые взирали на это насмешливо и привычно. Из их разговоров с операми было видно, что это переодетые сотрудники милиции.

   Оперы уволокли Максима и обеих женщин обратно на кухню, подняли меня вместе со стулом, усадили в угол и принялись сгребать со столов и шкафов, что под руку попадалось в полиэтиленовые мешки и коробку из-под компьютера. Опись при этом составлялась без нумерации бумаг, по типу: «папка серая, с налоговыми накладными». Что именно изымалось и заносилось ли оно в опись, мне смотреть не давали, так как при попытке встать вместе со стулом и заглянуть в руки оперов, я получала удар ногой от белобрысого.

   В офисе находился шкаф, молодежной, спортивной организации «Черномор-95» для детей из неблагополучных семей. Организация общественная, не имеющая счета в банке, которую мы держали в офисе «Голубых дорог» по линии благотворительности, оплачивая также аренду их кортов.

   Оперы велели Ольге Анатольевне открыть чужой шкаф, и выгребли оттуда тоже все, что могли, хотя по документам было ясно, что это молодежная организация, не имеющая отношения к производству. Забрали их штампы и печать. Забрали подчистую запчасти к компьютеру, принадлежавшие руководителю «Черномора-95», среди которых были очень дорогие, но в опись они не заносились.

   Затем оперы попытались перейти в следующую комнату. Мой второй сын Сергей предъявил им договор аренды, в котором было сказано, что фирма арендует для работы только первую комнату, а вторая комната остается его комнатой, в которой он проживает. Все, что находится во второй комнате, является его имуществом. Договор официальный, заключен в ЖЭУ.

   Тем не менее, оперы прошли в его комнату и вынесли оттуда все, что приглянулось. Диск детских компьютерных игр, мобильные телефоны. Сережину тетрадь, в которую он записывал домашние расходы. Абсолютно все, бывшие в доме, записные книжки и блокноты. Даже многолетней давности. Сережин и мой ежедневники. Прочитали вслух, с веселыми комментариями и гоготом, несколько адресованных мне личных писем.

   Нельзя сказать, что я вела себя слишком уж безупречно. Во-первых, меня не покидала наивная уверенность, что с помощью закона я их завтра же поставлю на место. Во-вторых, я была у себя дома, я была права, во мне бушевала ярость, и я не считала нужным ее скрывать. Поэтому наше общение проходило по следующей схеме: я словами объясняла операм, что они производят незаконные неправильные действия, идущие вразрез с Уголовно-процессуальным кодексом. Оперы ногами белобрысого объясняли мне, что они все делают правильно и поведение свое менять не собираются. Я объяснила, что хозяйка здесь я, положив ноги на свой письменный стол, потому что руки были скручены сзади, и положить на стол локти, чтобы предъявить на него свои права, я не могла. Оперы втроем тоже ногами объяснили мне, что здесь хозяева на ближайшие сутки они.

   Через несколько часов я заявила, что хочу в туалет. Наручники с меня сняли, и передо мной вырос руководитель обыска, майор Приморского РОВД Денисовский. "Пойдешь в туалет с понятой, - изрек он, - и смотри мне там, без фокусов, шмара". Я увидела мелькнувшую в воздухе свою правую руку и услышала громкий шлепок пощечины. Майор смотрел на меня с изумлением, Ольга Анатольевна побледнела. Испуганно вытаращила глаза Алена. Но мой инстинктивный жест сыграл положительную роль. От такого удивления руководитель обыска перешел на "Вы" и на "имя-отчество". Я пришла к выводу, что могу работать в ментуре преподавателем хороших манер. Наручники на меня нацепили снова, так что в туалет мне пришлось отправляться с Аленой, поскольку "понятая", матюгами разгонявшая по телефону моих клиентов, вызывала у меня стойкую неприязнь, и от ее услуг я отказывалась категорически. Впоследствии, звонившие в тот день в офис клиенты, среди которых были кандидаты наук и архитекторы, говорили, что, услыхав вместо привычного "Фирма "Голубые дороги" к Вашим услугам. Добрый день." - категоричное "Е… твою мать! Хули ты сюда звонишь, казел?" были уверены, что вместо офиса "Голубых дорог" попадают то ли в вытрезвитель, то ли в "Пункт охраны правопорядка". Естественно, они перезванивали, но с тем же удивительным результатом.

   Большую заинтересованность у оперов вызвал сейф, стоявший около моего письменного стола, в котором, как они видимо предполагали, находились деньги. Вряд ли Соломко им сказала: "Поезжайте и совершите рэкетирский налет на Колтунову. Фирма у нее настоящая, но мы сделаем вид, что фиктивная". Скорее всего, они думали, что действительно фиктивная. Хотя понимали, что действуют бандитскими методами, запрещенными даже в отношении фиктивной фирмы. Но на фиктивной фирме, обналичивающей деньги, в сейфе должна находиться здоровенькая суммочка налички. Неучтенной, конечно. И какая же директорша фиктивной фирмы скажет потом: "А у меня из сейфа обналичку забрали…" Молчать будет. В тряпочку.

   Однако я категорически отказывалась сказать, где ключ от сейфа. Если помните, он всегда был в кокосе. Сотрудники об этом знали, но полагались на меня. Если Виктория Григорьевна отказывается сказать, где ключ, значит ей так надо, поправлять меня в чем-то им никогда и в голову не приходило. Чем больше я упрямилась, тем назойливее становились непрошенные гости. В конце концов, они потеряли интерес к документам, побросали остатки в мешки совсем без описи и сосредоточились на ключе от сейфа. Наверное, думали они, там точно жуткие бабки лежат, если эта дура так боится его открыть. Белобрысый выходил вон из себя, работая то левой ногой, то правой. Часа через два "препирательств" я устала и сказала: "Кокос откройте".

   Толкая и тесня друг друга, они бросились к пальме. Боже, какое разочарование! Бланки строгой отчетности, чистые бланки договоров, штамп, печать и денег… три гривны 50 копеек, официально разрешенный остаток дневной кассы. Если бы не боль в боку от побоев, я бы, наверное, расхохоталась при виде их вытянувшихся физиономий. За такое удовольствие стоило потерпеть от ноги белобрысого.

   Но тут оказалось, что мой Максим сообразительней, чем я. Он кинулся к сейфу и, как мне сначала показалось, неизвестно зачем, дернул за куртку опера, склонившегося над выдвижным ящичком сейфа. Его схватили и потащили прочь. Он вырывался, хватался правой рукой за что попало, но затем внезапно успокоился. Оказывается, в момент создавшейся мгновенной неразберихи, Максим выхватил из сейфа печать и спрятал ее на себе. Этим он оказал мне неоценимую услугу, значение которой я поняла намного позже. С печатью я была директором и могла писать в разные инстанции заявления, запросы и ходатайства официального характера, от имени предприятия. Без печати я бы превратилась в обыкновенную, беглую воровку.

   Более того, еще не понимая, что он делает, инстинктивно, он спас фирму. В те страшные три года, когда мне пришлось впоследствии скрываться по всей Украине, без денег, голодной, я все-таки ухитрялась находить какие-то копейки, чтобы покупать чистые бланки отчетности, проставлять в графах налогов прочерки, отсылать их почтой в Одессу, и таким образом, сохранить фирму. Если б я не отсылала пустые отчеты, то «Голубые дороги» были бы на самом законном основании закрыты, как не сдающие отчетность, а деньги заказчиков, находившиеся на их счету, пошли бы на счет МВД. Что произошло с этими деньгами, а их было тогда на счету 19 000 долларов, я рассказу позже.

   Наконец, оперы устали тоже и решили, что пора заканчивать. Мне предложили опись подписать. Я отказалась, так как не видела, что именно у меня изымают, а при таком раскладе мне могли вписать в опись что угодно. Ну, хоть инструкцию по шпионажу за Одесской железной дорогой, подлежащую к немедленному моему исполнению. На мой отказ подписать - оперативники обиделись и сказали: «Ах, так! А мы вам за это экземпляра описи не дадим". И не дали. Правда, через полтора месяца я выпросила себе один экземпляр. Кондратенко дал мне 4-ый, совершенно нечитаемый, со словами: а он тебе все равно не понадобится, с тобой покончено.

   В 9 часов вечера (весь обыск вперемешку с побоями, свалками и скандалами, продолжался 6 часов), меня в милицейской машине отвезли на Балковскую 213, в кабинет к оперуполномоченному Кондратенко. Предварительно оперы неизвестно зачем отобрали у моих детей все их документы, включая права и техпаспорт на машину, и они поехали за нами без документов, чтобы посмотреть, куда меня отвезут.

   Кондратенко встретил меня на лестнице входа во второй этаж. На вид это был простецкий, добродушный украинский дядька, смуглый и черноусый, внешностью напоминавший не то героев популярных мультфильмов "Как казаки за солью ходили" и "Как казаки в футбол играли", не то нашего одесского кинорежиссера Мишу Терещенко, а потому сразу расположил меня к себе. Вспыхнувшая симпатия была явно взаимной, потому что, когда мы вошли в его кабинет, и зазвонил телефон, Кондратенко сказал: "Да, привезли. Она такая красивенькая, что ее даже жалко."

   Однако дальнейшие события несколько меня в нем разочаровали.

   Первая фраза, которую произнес Кондратенко, была такая: я понимаю, что Вы человек искусства и Вам, наверное, гораздо легче потерять материально, чем морально. Представьте себе, что в одной из одесских газет появится статья о том, что дочь знаменитого писателя, сама журналистка, видеофильмы снимает, занимается крупными кражами на железной дороге? А мы это докажем, мы все можем. Не лучше ли решить это дело полюбовно?

   Время от времени Кондратенко звонили два других опера, то Зелинский, то Цихановский, и спрашивали: ну что, уже? (Ну, точь в точь, как волнующиеся будущие папы в роддом). Кондратенко в роли акушерки отвечал: еще нет, торгуемся.

   Торговля выходила очень односторонней. От впервые в жизни пережитых побоев, наручников и унижений, клокотавшая в моей душе ярость, весьма мешала мне вступить с Кондратенко в полюбовные отношения.

   От симпатии не осталось и следа. Зато на лбу самого Кондратенко алел свежий след от удара. Потеряв терпение, и также разочаровавшись во мне, как и я в нем, Кондратенко ткнул крепким желтоватым пальцем в настольную лампу и буркнул: "Вот, такой же, как вы ударил".

   "Что, довели клиента?" - съехидничала я.

   Я, конечно, понимала, что он хочет денег. Но понимала и другое, ну вот спрошу я, ну и сколько же ты, черт подери, хочешь с меня содрать? А тут он вытащит вдруг из-под стола магнитофон и скажет: "Провокация дачи взятки должностному лицу при исполнении. Выкладывай неподъемную сумму, а то в тюрьму загудишь". Нет уж, пусть сам начнет.

   Кондратенко настаивал: - Мне Вас так жалко, ну очень жалко, ну давайте же решим вопрос полюбовно.

   - Полюбовно это как? Что именно Вы от меня хотите? - подталкивала я его к вполне напрашивающимся откровениям.

   - Назовите все виды отношений Вашей фирмы с подрядчиками и смежниками, кто был у Вас связным? - увиливал Кондратенко.

   - Что значит связным, я не партизанский отряд.

   - Ну, Вы сами понимаете.

   На его лице деланная улыбка, нетерпение и досада одновременно.

   - Я ничего не понимаю, говорите прямо, что Вы хотите.

   - Вообще-то мы не хотим Вам зла, если Вы проявите лояльность, Вам ничего не будет.

   - Объявите прямо, в чем заключается моя лояльность?

   - Вы должны пойти на сотрудничество с органами МВД.

   - После того, как меня били ваши писюки и тянули за волосы, Вы думаете, что я добровольно пойду на сотрудничество с Вами? Странный способ вербовать внештатников. Меня нельзя было бить и унижать, это Ваша ошибка.

   - Не я же бил.

   - Но Ваше ведомство.

   - Не стройте из себя невинность, Вы отлично все понимаете.

   - Ну что Вы, какая невинность? У меня двое детей.

   В три часа ночи в кабинет заглянул бледный от усталости и волнения Максим. Просил отпустить меня, клятвенно обещая привезти к 9 часам утра обратно. Уговаривал, что мне нельзя терпеть голод и нельзя не спать, у меня потом будет несколько дней раскалываться голова. Мне не хотелось, чтобы Макс унижался перед опером, но я смотрела на зеленые миндалины его глаз, светлые короткие волосы и чувствовала, что сын мне родной, как никогда. На сердце было тепло и слегка щемило. Кондратенко подумал, и величественно позволил привезти мне поесть. Максим привез из дому бутылку минералки, здоровенный апельсин и два бутерброда. А главное, спазмольгон.

   Утром в кабинет вошла Соломко. И сказала: а вот Викторию Григорьевну мы должны отпустить. Она уже свой человек в Управлении, с ней мы дело уже имели, не будем ее мучить. Пусть собирается и едет домой.

   Я обрадовалась, подумав, что связь Соломко и Кондратенко мне только нарисовалась, что Соломко зачтет мне немалые деньги, проплаченные не так давно по ее счетам и все кончится. Но она сказала: «Поезжайте домой, умойтесь, приведите себя в порядок, хорошенько подумайте о том, что с Вами будет, и к 11 утра возвращайтесь ко мне на допрос".

   Утром я взяла с собой адвоката Романченко и мы вместе поехали в УБОП. Там я застала необычное оживление. На столе у Кондратенко лежали два моих журнала: "Журнал регистрации платежных поручений" и "Амбарная книга", составленная по усовершенствованной мной самой схеме. Эта упрощенная схема позволяла быстро просматривать хозяйственную деятельность фирмы в любом временном периоде, не перерывая массу первичных и бухгалтерских документов, разложенных по разным папкам, журнал-ордерам и т.д. Ровно ничего, кроме того, что можно было извлечь из других документов, фирмы там не было. Ну, ровно ничего! Тем не менее, такая, доселе невиданная ими форма хозяйственного учета, вызвала у губоповцев глубокий восторг. Сначала я подумала, что они в восторге от моей рационализаторской мысли. Но вскоре поняла, что их воодушевление вызвано тем, что я... попалась! Они тыкали в журналы пальцами, плясали вокруг них, как аборигены вокруг костра, на котором поджаривался капитан Кук, наивно полагавший, что привез на затерянные острова европейскую цивилизацию.

   «Задокументировала, сама себя задокументировала!» - ликуя, взвизгивали убоповцы, перебрасываясь при этом исконно русскими междометиями.

   Увидев меня с Романченко, Соломко приветливо ему улыбнулась: «Как близкий друг Виктории Григорьевны, которому она доверяет, объясните ей, она Вам скорее поверит, что такое оперативно-розыскное дело. Проблема в том, что мы ведем розыск некоторых сумм денег, принадлежавших тем фирмам, которые были с ней в хозяйственных отношениях. Ее лично это не касается, но если она нам поможет, объяснив некоторые документы, которые проходили через ее фирму, она облегчит работу следствия и все, что касается ее, останется в так называемом оперативно-розыскном деле. Ей же самой мы не собираемся причинять никакого вреда».

   Романченко спросил, а какие Вы можете дать гарантии, что не собираетесь причинять никакого вреда моей знакомой, после того, что с ней вытворяли на протяжении последних суток?

   Соломко ответила: гарантия - это мое очень честное слово, да еще вы можете со мной подъехать к курирующему меня прокурору Самборскому. Вы ведь сказали, что когда-то работали вместе с Самборским, я думаю, его тоже очень честное слово должно Вас успокоить.

   Мы действительно поехали все вместе, Соломко, Романченко и я в прокуратуру. То, что я увидела в прокуратуре, поразило меня еще больше, чем танцы вокруг костра в ГУБОПе. За тёмным полированным столом восседал транспортный прокурор Самборский и, нахмурив брови, сурово вглядывался в экран компьютера, по которому сверху вниз проплывали сканированные из тех моих журналов строчки! Ну ладно, оперативники, хоть и должны соображать, что журналы всего лишь "Журнал регистрации платежных поручений" и "Амбарная книга", обязательные к ведению на любой фирме, но несколько модернизированные мною для вящего удобства, но они хоть рангом пониже, а тут солидный пожилой человек, занимающий такое положение, изучает их на полном серьёзе!

   Прокурор Самборский тоже дал мне торжественное, очень честное, прокурорское слово, что если я помогу следствию разобраться в моих бумагах (из истории с журналами я убедилась, что УМВД на Одесской железной дороге действительно срочно нужна помощь интеллектуалов), то меня оставят в покое. «Вы нам, а мы Вам». Вот была его фраза.

   Мы с Романченко, успокоенные, поехали домой. «Усыпило» нас прокурорское слово. А ехать надо было не домой, а в медэкспертизу - побои снимать, там хоть не врут - есть порезы от наручников и кровоподтеки на теле - значит есть. И вот вам на них справка, а не лживые прокурорские обещания, стоящие не больше, чем обещание жениться, данное перед смертью покойником.

Когда я закончила писать последнюю строку, я вдруг где-то сверху или рядом услышала человеческий голос:

Интервенция автора:

- Ну, наконец-то. Первое разумное соображение, которое я от тебя слышу.

- Ты кто?! (Это спрашиваю я, испуганная.)

- Я - Колтунова Виктория Григорьевна. Или ВГК.

- Это я Колтунова Виктория Григорьевна!

ВГК.- Нет, ты просто Вика Колтунова. Или ВК. Еще наивная и доверчивая. Никого в жизни не обманувшая и никем не обманутая. А я - это ты, пережившая все до конца. Я уже знаю все, что будет и что случится и все ошибки, которые ты совершишь.

ВК. - Тогда подскажи мне, что делать. Помоги. Ты умнее, опытнее.

ВГК. - Не могу. Я поддержу тебя, я буду рядом, но заменить тебя в том времени не могу. Ведь я живу в этом. Ладно, продолжай свою этакую повесть.


   Счет мне так и не открыли, никаких документов и личных вещей не вернули.

   На мои и Романченко многочисленные просьбы дать нам продолжать работать, Соломко отвечала, что она же сначала должна снять с меня тот самый формальный допрос, а потом уже отдавать обещанное.

   Я ездила к ней в Управление и в УБОП ежедневно, сговариваясь по телефону, чтобы она сняла с меня формальный допрос и отпустила работать, с 8 декабря 2000г. по 18 января 2001 года. Все это время фирма простаивала, не работала, смежники нервничали, кино не снималось, заказчики требовали деньги назад за наполовину отснятые видеофильмы, а продолжить их производство не было возможности, так как мой банковский счет был арестован. Люди с октября не получали зарплату, а Соломко договаривалась со мной встретиться и перед самым моим оговоренным приездом - уезжала. А иногда просто работала у себя, а я ждала аудиенции в соседнем кабинете, как это было в день моего рождения, когда я приехала по ее приглашению к 10 утра, а уехала в 9.30 вечера, когда ждавшие меня дома гости уже разошлись.

   Может вызвать удивление, почему я проявляла такое терпение. Но был глубоко личный, психологический момент, который удерживал меня от решительных действий. Ну, во-первых, я уже знала, что жаловаться прокурору - все равно, что лифтеру в соседнем доме - результат один. Во-вторых, меня и Соломко связывал один общий друг (хотя до этих событий я Соломко не знала) и я ему безусловно верила. Бывший начальник УМВД на транспорте, то есть бывший Соломкин начальник, с которым когда-то мой, юный тогда еще, супруг служил в одной части, с которым они вместе совершили за два года 176 "самоволок" (не без моей помощи), с которым мы в дни веселой, нищей студенческой юности пили втроем красную бормотуху из пластмассовых стаканчиков, и строили великолепные планы будущей счастливой жизни. Вот он-то и уверял меня, что уж от кого-кого, а от Соломко мне вреда не будет, он сам лично вытащил ее когда-то из провинции, она ему карьерой обязана, и из благодарности к нему меня никогда не обидит.

   А в-третьих, главной причиной моего долготерпения, самой главной моей личной болью (и Соломко это знала, потому что в психологической проницательности ей не откажешь), - были изъятые, а попросту говоря, украденные в комнате младшего сына, мои записные книжки и дневники. Ведь в них связи с другими людьми, давно уже переехавшими на другое место или даже за рубеж, адрес которых мне уже не достать, друзья детства, рецепты моей покойной матери, какие-то памятные записи, не подлежащие восстановлению, ведь по профессии я литератор. На винчестере компьютера записаны два моих рассказа и очерк, которых у меня нет в черновиках, потому что, перейдя на работу с компьютером, я перестала накапливать в доме бумаги, зачем, если все можно хранить на компактной дискете, и все это Соломко могла уничтожить одним движением «мыши».

   В этих дневниках и книжках, по сути, вся моя жизнь и Соломко это отлично понимала, хотя я старалась ей этого не говорить, отговариваясь только тем, в одной из книжек записано, кто сколько денег у меня одалживал, а кому сколько должна я, и без этих записей меня могут обмануть, но как я теперь понимаю, ей и это шло в радость.

   Вот почему до последнего момента, пока я не поняла, что ее обещания вернуть мне записные книжки и компьютер - это один из доставляющих ей наслаждение факторов почувствовать свою власть надо мной, я старалась мирным, просительным путем, уговорить ее вернуть мне то, что составляет часть личной жизни каждого человека. Однажды она уже даже сказала своей помощнице Инге: сложи все для Виктории Григорьевны в отдельный пакет, я видела, как Инга собирала все это по углам своего кабинета, затем я просидела перед письменным столом Инги, с тоской глядя на свои книжки несколько часов, а Соломко работала у себя в кабинете, потом она встала и уехала, так и не отдав приказания вернуть мне мои личные вещи.

   Я поняла, что как для меня это не просто безличные записи, а нечто большее, так и для нее. Они для нее - знак ее избранности, символ власти, триумфа, безнаказанности, возможности куражиться над тем, кто ее же волею попал к ней в руки. И она с ними не расстанется.

   За несколько часов до наступления Нового года у меня в квартире раздался телефонный звонок. Звонил подполковник милиции А. М. Лилько. Очень вежливо и доброжелательно пригласил меня в кабинет Соломко. Сказал, что мы выпьем по сто грамм коньячку, закусим конфетами, я подпишу какую-то формальную бумагу, и меня отпустят. Я подумала, что может быть, в честь Нового года меня действительно отпустят, наконец, и весь этот кошмар закончится. Захватила из дома коробку конфет, чтоб тоже не с пустыми руками в гости.

   В кабинете Соломко Лилько находился один. На письменном столе не было никакого коньяка, стол был пуст. Я положила на него свои конфеты. Лилько подошел к сейфу, достал оттуда наручники и положил на стол перед моими, сложенными на нем руками. Стоял и смотрел на меня с веселым любопытством. Я сидела молча. Так прошло минут пятнадцать. Потом Лилько сказал, что видимо, Соломко занята, ее не будет, и отпустил меня домой. Я поняла, что меня просто поздравили с Новым годом.

   Нет, подумала я, надо все-таки искать защиты. Иначе, это точно

   кончится наручниками и СИЗО. Поэтому я побежала, куда? Правильно в СБУ, потому что прокурорскую защиту я уже попробовала и понимала, что как от козла молока... Но к СБУ еще сохранила какой-то пиетет.

   Таинственный голос за непрозрачной перегородкой посоветовал мне встретиться с Василием Андреевичем, который по роду своей работы должен помочь восстановить законность. Меня это несколько удивило, Василия Андреевича я видела в кабинете Соломко каждый раз, когда туда приходила и знала, что он курирует транспортную милицию. А как же он будет критиковать эту самую Соломко, когда они явно такие большие друзья? Но лучшего варианта у меня не было, и я встретилась с Василием Андреевичем.

   Он подтвердил мои предположения, что имеет место самый обыкновенный милицейский рэкет с вымогательством и шантажом. Посоветовал ни в коем случае не платить, поскольку в таком случае я, по его словам, стану дойной коровой для Соломко, один раз подоив, она уже меня в покое не оставит. И пожаловался, доказательств у Вас нет, вот что.

   «Мне ж эту Соломко с ее напарником-опером сажать надо, - сказал он, - а для этого нужны доказательства».

   «А Вы опросите всех тех, у кого она арестовывала счета за последний месяц, посоветовала я. – Из 20 директоров хотя бы пять смелых найдутся. Вот и будут у Вас свидетели вместе со мной».

   Но Василий Андреевич предложил мне другое - спрятать у себя в одежде или сумочке маленький диктофончик, и записать разговор со следователем или тем опером. Мне это показалось сложным, но выполнимым. И я попросила у Василия Андреевича диктофончик.

   «У нас нет таких маленьких, чтобы его можно было спрятать в Вашей одежде, мы, знаете ли, очень бедное ведомство» - сказал он. Я удивилась. Это в СБУ-то нет, а где ж тогда есть? Но отправилась, как мне посоветовал Василий Андреевич, просто в Центральный одесский универмаг. Вот что я там увидела: диктофончик величиной с папиросную коробку, который мог спрятаться у меня в сумке. Но как его включать, когда пойдет запись, это ж надо в сумке порыться, а вдруг заметят? Еще был диктофончик величиной с толстую авторучку или маркер, его можно было положить в карман пиджака и включить, делая вид, что собираешься что-то записать, а потом раздумала. Но оба эти аппарата стоили по триста долларов, да еще к ним надо было купить пиджак с нагрудным карманом. Была еще крохотная видеокамера с выносным объективом и микрофоном. Камера в сумке, объектив в волосах? Вполне возможно. Но от камеры к объективу идет тонкий кабель, как его замаскируешь? А самое главное, камера стоила уже около тысячи долларов.

   И тогда я задумалась. В универмаге в открытую продаются такие классные шпионские штучки, а в СБУ их нет? Что-то не то. Триста долларов для ведомства не деньги. Значит, врет Василий Андреевич. Почему? Ему нужен компромат на Соломко и ее опера, он хочет добыть его моими руками. Понятно, что не своими, от него они ж не требуют 10 тысяч долларов. Но что стоит ему дать диктофон, у них еще получше имеются, чем в универмаге. Значит, он не хочет фиксировать в ведомстве, что брал диктофон? А не хочет он отмечать выдачу магнитофона в ведомстве, потому вероятно, что никого не собирается сажать, а собирается моей записью шантажировать преступников точно так же, как они сейчас шантажируют меня. Конечно, это приятно, если мои мучители окажутся в моем положении, но все-таки хотелось бы поработать не на карман Василия Андреевича, а на закон. Закон-то мне ближе, чем этот Вася.

   Кроме того, если меня поймают на шпионаже, меня будут метелить. Это понятно, уже и без шпионажа в офисе при обыске отметелили «за дурной характер», два зуба шатаются, как же будут метелить, поймав с магнитофоном!? Бр-р-р. Вот тогда-то Василий Андреевич от меня и откажется. Попытка шпионажа не удалась, и он тут не причем. Магнитофон же не сбу-шный. Как я докажу, что он мне это поручил. Откажется. Сама затеяла, сама купила, а прошпионить не сумела. Вот что он скажет. И останется с ними наилучшими друзьями, как и раньше. А я вообще без зубов. Нет уж, если рисковать, то за высокую цель, а не за чужой карман. И я отказалась. Василий Андреевич был очень огорчен, но на мои условия, предоставить мне свой собственный магнитофон, категорически не пошел.

   Наконец, 15 января 2001г. я была вызвана на официаль­ный допрос, после которого, как мне было обещано, все должно было закончиться. Я представляла себе, что Со­ломко будет задавать мне какие-то вопросы, а я давать пояснения. Но все мои пояснения ограничились анкетными данными, также я записала на бумажке название моего заболевания (у меня тяжелое поражение центральной нервной системы, полученное во время автомобильной аварии, когда я работала корреспондентом краевой газеты «Комсомольська 1скра») и название болезни моего мужа. В возрасте 42 лет, он упал с большой высоты и с тех пор остался абсолютно недвижимым. По сути, все его жизненные функции выполняю за него я своими руками.

   Более я ничего не говорила, и никто у меня ничего не спрашивал. Я молча сидела на стуле, а следователь что-то печатала на компьютере. Так продолжалось с 11 утра до 2 дня. В два часа вошел Кондратенко и спросил: она уже рассказала, как найти Витю? Я очень удивилась и сказала, что у нас был уговор, что я даю пояснения по своим бумагам, а не где искать того или иного человека. Кондратенко ответил, если сейчас не будет адреса Вити, вы поедете в СИЗО и не выйдете оттуда, пока Витя не будет у нас. Я сказала, что я не могу оставить дома мужа, который без моей помощи не ест и не оправляется. Я ему нужна ежедневно. Кондратенко ответил, что ему это «по барабану», пусть мои дети (которые, кстати, от другого мужа) отправят его в приют. Я сказала, что мне нужно три раза в день принимать таблетки, без которых я не функционирую, это тоже оказалось «по барабану», но он вышел в другую комнату, где допрашивали моего сына Сергея на предмет поисков какого-нибудь компромата, авось попадется, и сказал ему, что мама домой не поедет, что она арестована и отправлена в СИЗО, пусть Сергей съездит домой за какими-то таблетками и возьмет побольше, чтоб на дольше хватило. А не то пусть вспомнит, не приходил ли в офис к маме какой-то Витя.

   Поскольку с Витей не получалось, Кондратенко предложил Валентине Евгеньевне передать меня следователю Цихановскому, чтобы я узнала, что такое "настоящие методы дознания". Искренне или нет, но Соломко сказала, что ей меня жалко, и она этого не сделает.

В.Г.К:- Тот, вошедший на зов Кондратенко, грубый, усатый, с красным лицом и здоровенными кулаками человек, который в качестве Цихановского обещал разорвать тебя на куски, вовсе им не был. То была страшилка. Через полтора года ты увидишь настоящего следователя Цихановского и, удивленная, верная прежде всего своей профессии, воскликнешь: "Что Вы делаете здесь с таким лицом!? С Вашими глазами и Вашим обликом надо в кино сниматься!"

   Через несколько часов моей то отправки, то неотправки в СИЗО, Соломко сказала, что она и без меня знает, где искать Витю и продолжила что-то печатать на компьютере, а я продолжала деревенеть на стуле.

   Около 10 вечера мне было предложено прочитать и подписать протокол допроса. Первое, что меня удивило, что там значилось свидетель, то есть я, предупреждена по ст.43 УПК, а меня никто ни о чем не предупреждал. Ну и ладно. Но далее!

   Далее получалось, что я в очень жалобном, совершенно несвойственном мне тоне, прямо-таки ною о том, что я центр преступной группировки, созданной из меня, Вити, Оли и Тани, в которой я являюсь руководителем и мозговым и географическим центром. Пошла я на это от безысходной нужды, но понимаю, что крупное наказание все-таки заслужила. Конечно, у меня не все ладно с нервной системой, но голова в полном порядке, так что я ручаюсь, что все преступления совершала в твердой памяти и при полном рассудке. Я понимаю, что мне нужен адвокат (интересно, зачем свидетелю адвокат?), но у меня нет денег на адвоката, так что придется защищаться самой.

   Несколько минут я сидела ошеломленная, приходя в себя. Спросила, что все это значит. Соломко ответила, что я же обещала помочь ей в карьере, что ей «так надо, только для карьеры, для отчета перед начальством», а мне это абсолютно ничем не грозит. Ведь давали мне слово и она, и прокурор Самборский, и тот самый друг моей молодости, бывший ее начальник, тоже мне говорил: доверься Валентине, она к тебе прекрасно относится, очень тебя уважает, и если она мне дала слово, что тебя не тронет, значит, так оно и есть. Валентина мне всей своей карьерой обязана, я ее из райцентра вытащил, она меня никогда в жизни не обманет.

В.Г.К. - Из моего времени могу тебе рассказать: в конце концов, ты узнаешь, что именно он, бывший друг твоей молодости, получал для УМВД мебель и растамаживал чей-то автомобиль за деньги, оплаченные тобой по тем платежкам в августе! Но вряд ли тебя поразит эта новость, тебя больше поразило, когда он за знакомство с Соломкой попросил тебя оплатить ремонт его автомобиля, помнишь, когда вы пили чай у него на кухне, и ты рассказывала о первом свидании с ней и твоих весьма благоприятных от нее впечатлениях. Тебе стало неловко, ты не ожидала, что ваши давние отношения перейдут в такую плоскость.

В.К - Да, я смутилась, предложила, что мои дети сами отремонтируют ему авто, в смысле, что отвезут его на СТО и все оплатят. Но он нервно сказал, что не доверяет никому свою машину. Я вытащила из сумочки триста долларов, предназначенные на уплату за факсовый аппарат, которого так не хватало в офисе, и положила их на стол. Я испытывала такую неловкость, словно это я запросила деньги за ничего не стоящее одолжение у друга моей юности. Он небрежным жестом убрал со стола деньги, и мы продолжили пить чай с конфетами и вспоминать разные смешные случаи из наших общих 70-ых.


( 1 ) ( 2 ) ( 3 ) ( 4 ) ( 5 ) ( 6 ) ( 7 )




ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ