БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Виктория Колтунова

Виктория Колтунова, Одесса

СКОЛЬКО Я ДОЛЖНА ЗАПЛАТИТЬ ЗА ТО,

ЧТОБЫ

СЕСТЬ В ТЮРЬМУ?

ЭТАКАЯ МАЛЕНЬКАЯ ПОВЕСТЬ.
( 1 ) ( 2 ) ( 3 ) ( 4 ) ( 5 ) ( 6 ) ( 7 )


   Я спросила, имею ли я право вносить поправки, Соломко дала мне карандаш и попросила не сильно портить ей вид документа, объяснив, что мы его все равно будем еще не раз править, что отнюдь не показалось мне ложью, ведь отец всегда меня учил все тексты обязательно править не менее 5 раз, добиваясь точности фразы.

   Было уже 23 часа. Я с утра ничего не ела, а мне это нельзя, в висках стучало, что дома столько часов находится один неухоженный, некормленый Володя, а Кондратенко настойчиво предлагал отправить меня на пару недель в СИЗО, чтобы я там подумала, как жестоко я отношусь к собственному мужу, которого надо часто поворачивать, чтобы не было пролежней. Оказывается, Кондратенко хорошо известно, что нелеченные пролежни за пару недель могут запросто сожрать человека живьем, и это так и есть. Я поняла, что Кондратенко получил, видимо, не только акушерское образование, но и медбратовское. Он был не так уж далек от истины. Уходя, я включила в комнате свет, потому что зимой рано темнеет, и я так делала, чтобы Володя не остался в темноте, если я во время не приду. Сейчас он, наверное, уже спать хочет, а яркий свет режет ему глаза, ведь он не может его выключить. В таких случаях он обычно сворачивал жгутом полотенце и клал его себе на лицо. Но он же ничего не ел с самого утра. И не пил. Сергей тут же в соседнем помещении, тоже с утра, Максим уехал на два дня в Киев. Значит он один. Если я не подпишу, Соломко может отправить меня в СИЗО. А меня предупреждали, у нас в СИЗО невиновные не сидят. Попадешь туда, тебе уже судья, ментовского мундира чести ради, вкатит хоть что-нибудь. И сколько я там, в СИЗО просижу? Там я буду лишена возможности бороться. Не Володя же меня защитит. И что с ним будет? Перспектива отправки его в приют меня категорически не устраивала. Да, думала я, для Кондратенко и Соломки это просто какой-то абстрактный инвалид, насколько я их понимаю, на их взгляд таким людям вообще жить не стоит. Место под солнцем занимать. Но для меня-то он конкретный Вовка, мой красивый, когда-то такой сильный и ловкий, Вовка. Как-то в круизе, где мы с ним отдыхали, меня выдвинул веселящийся народ на конкурс "Мисс круиз". Я отказывалась, мне было 44 года, а остальным участницам по 18-20. Но он настоял, иди, ты ничем не хуже. Действительно, сначала, я быстро набирала очки, даже в конкурсе на самую тонкую талию вышла на первое место. А уж в конкурсе эрудитов и вовсе разметала их, как котят, не успевала ведущая окончить вопрос, как я уже выскакивала с ответом. Бедные девочки поникли, сидели молча и даже не пытались сопротивляться. Но тут ведущая соединила спинки двух стульев перекладиной и предложила нам ее перепрыгнуть. Я поняла, что пропала. В мои 44 я все-таки так высоко не прыгну. Вот позорище-то будет. Собью планку, и все подумают, ну да, что с нее взять, в таком-то возрасте. Может отшутиться? Черт с ним, я разогналась, прыгнула, и тут на сцену вылетел Вовка, в воздухе подхватил меня и перебросил через планку. Зал захлопал, затопал. В его родной сельской хате на Тилигуле на стене висит грамота "Мисс и Мистер круиз". Я не сняла ее, когда забирала вещи оттуда, зная, что уже никогда не приеду в эту хату, где на беленой известью стене огромной печки мы писали друг другу углем записки, где проводили выходные в те пять лет нашей любви, когда он был здоров, безумно красив, и где мы скрывались от его надоевших воздыхательниц.

   И я помнила, что, как бы мы ни поссорились, как бы я его ни обидела, а я могла и сковородкой огреть, он всегда первый прибегал мириться и просить прощения: «Викусик, ну что ты, я же так тебя люблю!»

   И помнила, как однажды, в жаркий июльский полдень, мы выехали машиной на холм на высокой стороне Тилигула, включили музыку и танцевали под «Мой плот…» босиком по стерне, загребая ногами, потому что стерня колола ступни. Солнце поливало бронзой наши тела, в высоте, соперничая с Серовым, звенела какая-то пичуга, пахло нагретой землей, а вокруг, куда ни глянь, расстилались поля скошенного хлеба, желтея стерней – «безкраї лани». Почему-то, если поля были зелеными, то в моем сознании я называла их по-русски – полями, а если желтыми, то в голове возникало украинское название – «лани». Лани, солнце, запах земли и звон жаворонка в небе тоже были связаны с ним.

   И еще я помнила, как примчалась в приемный покой Еврейской больницы на Мясоедовской, и увидела его, лежащим на каталке. Он повернул голову к медсестре и что-то выговаривал ей тоном человека, привыкшего побеждать. Я смотрела на его тело и думала, какое могучее, какое совершенное тело, и во что оно превратится через 2-3 месяца полной обездвиженности! Я уже знала, что он никогда больше не встанет, а он еще этого не знал. И по моему лицу текли слезы, потому что я навсегда прощалась с ним – сильным и здоровым, и принимала его в свою жизнь искалеченным и больным. Навсегда.

   Я решила, будь что будет, подпишу, лишь бы поехать домой к Володе, ведь я всегда смогу потом от этого допроса отказаться. Он содержит множественные логические ошибки, доказывающие, что этот текст принадлежит следователю, изнутри знающему процедуру следствия, а не свидетелю, не сведущему в юриспруденции, а потому не могущему предвидеть те дальнейшие шаги следователя, которые там явно просвечивали сквозь фальшиво плачущий тон. Да и литературно он слаб, самая поверхностная экспертиза сразу определит, что это не мой текст. В конце концов, может ей действительно надо для карьеры, и если мое дело будет называться оперативно-розыскным и будет навсегда похоронено в сейфе, а она получит какое-то поощрение, (что никому еще в этой жизни не помешало), то почему бы и нет? С меня корона не упадет. А может, потом и очерк когда-нибудь напишу о женщине-подполковнике, надо будет только узнать, было ли в ее биографии что-нибудь захватывающее вроде расследования «Убийства в Восточном экспрессе». Но завтра все-таки непременно посоветуюсь с тем самым другом молодости, бывшим ее начальником, что же это все-таки такое.

   Прощаясь, Соломко попросила меня принести автобиографию, характеристику с места работы и от соседей по дому. "Зачем, - удивилась я. - Я же свидетель. Разве свидетель должен приносить характеристику с места работы и жительства?" "Обязательно, заверила меня Соломко. Вы же не просто свидетель, но проходите по оперативно-розыскному делу. Мы должны знать, насколько можно доверять Вашим показаниям".

   Может это и к лучшему, подумала я. Дам ей ту "Мою биографию", которую я читала на студийном капустнике. Она написана типично моим стилем, в ней видно владение логикой и языком, то есть тем, что напрочь отсутствует в якобы моем тексте допроса. Потом легче будет доказать, что этот дурацкий, засопленный допрос писала не я. А характеристику с места работы, где я возьму? Я сама директор, что же мне самой на себя характеристику писать? Хвалить себя неприлично, недостатки выискивать - неискренне и глупо. Дам я ей, наверное, копию той характеристики, что находится в моем личном деле в Союзе кинематографистов. Там есть такие слова, написанные бывшим главным редактором журнала "Новини кіноекрану" А. Гордием "В республіці мало є кінокритиків, які б володіли пером, як ним володіє Вікторія Колтунова". Наверное, все-таки преувеличение, но приятно до невозможности. А главное - полезно. Допрос писал человек, пером вообще никак не владеющий. Вот еще доказательство. Хуже обстоит дело с характеристикой от соседей. Ну, как им объяснить, что я важный свидетель по оперативно-розыскному делу? Это ж, наверное, тайна следствия. Ага, скажу, что в какую-то партию хочу вступать.

   Я отправила с моим сыном Соломке две характеристики и одну биографию, она передала мне через него свою искреннюю благодарность, а я решила, что, несмотря на искренность ее благодарности, надо будет все-таки повидаться с другом молодости и на всякий случай с ним проконсультироваться, как с профессиональным ментом. Наверное, читателю интересно узнать, что же со мной происходило на протяжении той моей жизни, когда мне еще не довелось столь тесно общаться с властями. Поэтому привожу текст "Моей биографии" полностью.

   «Я, Колтунова Виктория Григорьевна, еврейка, родилась стылым зимним вечером в городе Одессе, в кинематографической семье. С тех пор национальность, фамилию и место жительства никогда не меняла. Из первых воспоминаний детства - отец держит меня на руках в съемочном павильоне киностудии Довженко. В углу по команде режиссера раз за разом поднимается с тряпок раненый красноармеец. Он держится за бок, шатается, меж пальцев стекает кровь. Но режиссер кричит, и он поднимается снова и снова. Острая боль сочувствия разрывает меня. Я никак не могу понять, почему на эту роль взяли раненого, а не здорового актера. Скудный, согласно возрасту, запас слов не позволил мне излить возмущение в цивилизованной форме - пришлось на руках вынести меня из павильона. Дома за брыкание ногами и рыдания в неположенном месте меня лишили сладкого. Так началась моя жизнь в искусстве.

   Читать я научилась в пять лет самостоятельно. Самостоятельность проявилась еще и в том, что, заговорив с рождения на "одесском" языке, первые слова я прочитала в Киеве на украинском. Зеленая вывеска крамнычки на Подоле гласила: "Горілчані вироби". Я решила, что "Горилка" - это такая пышная тетка в плахте, а "выробы" - выробленные ею дети.

   В шесть я написала печатными буквами свою первую рецензию на фильм отца "ЧП". Начиналась она словами: "Когда любовная сцена очен силно нудно".

   В семь лет меня упирающуюся и залитую слезами родители за две руки оттащили во двор средней школы № 3 и там бросили. Остро развитая интуиция говорила мне, что в этом каменном, розовом мешке я схлопочу хороший срок, лет десять, не меньше. И я не ошиблась.

   Для того, чтобы поскорее выйти на свободу, я изо всех сил старалась примерно себя вести и выполнять все соцобязательства, а потому к финишу подошла с аттестатом, тянувшим на серебряную медаль, но поскольку мне объяснили, что на каждую школу положено определенное количество медалей, а медалистов иногда бывает больше, то я согласилась, что одна четверка у меня лишняя.

   На четвертом году моего пребывания в колонии строгого режима случилась моя вторая встреча с искусством. На серебряную свадьбу родителей было приглашено много гостей, в том числе актеры одесских театров. Решили поставить пьеску. Я играла в ней Шерлока Холмса, прикинувшегося маленькой девочкой, чтобы поразить воображение доктора Ватсона. Когда доктор Ватсон падал от изумления в обморок, я скрещивала руки на груди и, сакраментально хохоча, удалялась в балконную дверь, откуда выходил затем взрослый Шерлок Холмс - мужчина. На репетиции все шло гладко, но когда на спектакле я оказалась в освещенном круге на глазах у зрителей, то вдруг ощутила странное щекотание в груди и острое чувство полета. Ни за что на свете не хотела я уступить взрослому актеру свое место в круге. Понимая, что я нахожусь на сцене, пока у меня не кончилась роль, я стала импровизировать монолог над лежащим "в обмороке" Ватсоном.

   Поскольку мне объяснили, что актер всегда должен находить себе физическое действие, то время от времени, я пинала Ватсона ногой и сплевывала в его сторону, чтобы подчеркнуть презрение к его умственным способностям. Наконец из-за кулисы протянулась рука разъяренного режиссера и утащила меня в балконную дверь. К сладкому меня не допустили. Но этот случай имел отдаленные последствия.

   После отбытия десятилетнего наказания в школе № 3, меня перевели в колонию облегченного режима - школу-студию киноактера. Там вовсе необязательно было вести себя согласно правилам внутреннего распорядка, а совсем наоборот, можно было прикинуться кем угодно, разбойницей, развратницей, хулиганкой и революционеркой. Чем лучше прикинешься - тем больше хвалят. Я прикидывалась как могла, и мой режиссер-педагог Н. Ю. Орлов прочил мне блестящее будущее на мировом экране. Но его интуиция оказалась куда менее развитой, чем моя.

   Поскольку на киностудии "Молдова-фильм" мне объяснили, что мое амплуа - благородная романтическая героиня, а с моей еврейской внешностью пробиться в благородные героини дело до унылости безнадежное, то мне посоветовали пойти в театр, где резким гримом и отсутствием крупного плана можно будет скрыть недостатки моего лица. Но техника актерской игры в театре меня не привлекала, и я решила посвятить себя литературным переводам (на обложке обычно печатают портрет автора с нормальной внешностью, а не переводчика).

   Для того, чтобы набрать необходимый для поступления в вуз рабочий стаж, два года чистила крысиные клетки в виварии Одесского Медина. Ежедневная сортировка невинных грызунов, кого на опыты, а кого в печь, на выбраковку, окончательно сформировала философию моего мышления. Я поняла, что вожделенная пластическая операция, которая вздернула бы мой нос на недосягаемую арийскую высоту, не более чем суета, и, в конце концов, весь мир большой экран, а все мы в нем актеры.

   Наконец я окончила университет и защитила диплом на тему "Парадоксы восприятия материального мира в поэтике Федерико Гарсиа Лорки".

   Поскольку мне объяснили, что стране переводчики испанской поэзии не нужны, а нужны учителя, то по распределению комиссии меня отправили играть роль учительницы испанского языка в школу, где дети подложили мне большую свинью, спросив, что означает выражение: "Не мечите бисер перед свиньями". На ближайший классный час я притащила в школу Библию, прочитала про бисер и еще много разных крылатых выражений и много разных других отрывков, без знания которых, например, пронзенный стрелами святой Себастьян Мурильо, просто скривившийся голый дядька.

   Поскольку мне объяснили, что я разложила молодое поколение, читая им книжку, сюжет которой развивается целиком в Израиле, да еще в которой всерьез утверждается существование Бога, то пришлось уволиться по собственному желанию.

   Свой первый взрослый критический труд опубликовала в 1976 году - это была рецензия на спектакль одесского русского драмтеатра "Поговорим о странностях любви" Веры Пановой, называлась она "Поговорим о странностях репертуара" и насчитывала 15 страниц машинописного текста. Опубликовала рецензию областная газета "Знамя коммунизма".

   Поскольку мне объяснили, (в другой популярной одесской газете), что молодому автору неприлично начинать литературную жизнь с критики в адрес известного драматурга и уважаемого в городе театра, то мне в той же газете и предложили этой критикой эту жизнь закончить.

   Чем и объясняется мое обращение к киевским изданиям, специализировавшимся на кино, где я регулярно печаталась на протяжении многих лет (аналитические статьи, рецензии, творческие портреты).

   Иногда, чтобы утолить злую тоску я развлекалась тем, что, сидя в кинозале, мысленно проигрывала все роли фильма, подходящие мне по возрасту и полу, продумывая собственные мизансцены, жесты, пластический и психологический рисунок того, что было уже отыграно другой актрисой. Но однажды поймала себя на том, что проигрываю уже роли довольно взрослых женщин. Это неприятное открытие погнало меня на поиски постоянной работы с записью о трудовом стаже. Таким пристанищем снова стал медин, куда я устроилась редактором многотиражной газеты.

   Поскольку мне объяснили, что редактором газеты не может быть беспартийный товарищ (редактор многотиражки является номенклатурной единицей райкома партии), то в трудовой книжке написали, что я принята лаборантом кафедры физики, а официальным редактором числилась делопроизводитель парткома, фронтовичка.

   Многотиражка была очень приятным местом работы, так как там я играла кучу ролей и прикидывалась, кем хотела: редактором, спецкором, эссеистом, корректором, художником, новеллистом, а так как одесская пресса была тогда для меня закрыта по причине глубокой обиды, нанесенной русскому драмтеатру то, используя служебное положение, я регулярно помещала в медицинской многотиражке киноведческие материалы и собственные переводы из Федерико Гарсиа Лорки, что вызывало смутную настороженность начальства.

   Но поскольку мне объяснили, что в типографии я должна подписывать газету "в печать!" своей фамилией, а "в свет!" - чужой, то дело шло на лад, и в течение трех лет газета исправно выходила под моей редакцией. Наконец, я заявила, что хочу видеть под газетой свою фамилию, а в ведомости соответствующую должности зарплату и мне объяснили…

   Пришлось пойти на вольные хлеба корреспондентом по договору в газеты "Комсомольська 1скра" и "На екранах Укра1ни".

   Началась перестройка. Открыли кооперативы.

   Я сыграла две роли - драматурга и режиссера, поставив три собственных пьесы в кооперативном Передвижном кукольном театре.

   Закончилась перестройка. Закрыли кооперативы.

   Однажды я нежилась голой спиной на острых ракушках Тилигульского лимана. День был выцветший как старая тряпка, но изредка на поверхности дремавшего Тилигула вспыхивали солнечные блики, как будто поднимались веки прикрытых глаз и бросали окрест зоркий взгляд. Неподалеку сидела девушка из местного села, опершись головой о ствол кустарника, с гордым, четким профилем, проглянувшем сквозь несколько столетий из времен греческих поселений. Плакучие ветви кустарника роились вокруг ее головы, как волосы Медузы Горгоны. Так остро захотелось снять ее снизу, поставив камеру прямо на песок, чтобы классическое лицо ее венчало тело, как античная капитель, включив в левую часть кадра упругую ленту старого Тилигула, катившего свою седую пену мимо суровых берегов еще тогда, когда молодой горячий грек, отбросив на песок копье, прижал к груди трепещущую славянку.

   И вдруг я поняла, (хотя мне не объясняли), что кино является неотъемлемой частью моего организма, как лимфоциты и кровяное давление. И когда-нибудь я умру. И со мной умрет мой собственный киноязык, который придуман мною, и моя собственная форма монтажа, который я называю объемным, и способ вмешательства камеры в действие - все то кино, что живет во мне и только во мне, никогда не выходя наружу. И те образы - нежные и жестокие, страстные и жертвенные, отдающие свою жизнь за чужую, все они, кто падает передо мной на колени и, целуя мои ноги, рыдая, просятся наружу, в жизнь, на белую божественную плоскость, где звук, движенье и мысль, сливаясь воедино, рождают бессмертное таинство искусства, они умрут со мной. И когда я, отвернувшись от этого мира, пойду вдаль по бесконечной дороге, они, распадаясь на клочья тумана, растают в нигде и в никогда.

   И надо что-то делать.

   Я решила открыть собственное кинообъединение и сыграть там роль директора, сценариста и режиссера.

   Но мне объяснили, что государство уже искусство не финансирует и надо играть еще и продюсера, чтобы достать спонсора.

   Столько ролей сразу было мне не по плечу. Я решила заняться подрядами на научные разработки, чтобы на скопившуюся прибыль купить профессиональную видеокамеру и снять кино на свой собственный страх и риск. Три сколоченных мною научных коллектива трудились, как пчелки в течение двух лет. На моем расчетном счете скопилась уже изрядная сумма и видеокамера с импортной надписью "Панасоник" по ночам спускалась ко мне из темноты и нежно укладывалась рядом.

   В конце июля 1994 года из Киева пришло грозное постановление: обложить все подрядные работы любого профиля новым налогом в размере 38%, начиная с… 1 мая 1994 года! Поскольку зарплата научным сотрудникам за прошедший период была уже выплачена, прожита и съедена, то никто и ни за что не хотел возвращать треть своих кровных обратно на мой счет. Все нажитые деньги пришлось отослать в бюджет, и я еще осталась должна государству столько же.

   Отчаянные вопли, испускаемые мной в кабинете начальника финотдела, привлекли внимание сотрудников трех близлежащих этажей. Поскольку все они дружно объясняли, что я должна понять какое сейчас тяжелое время, и как я не права, я снова устало подумала, что в конечном счете весь мир - большой экран, а все мы в нем актеры, и какая разница играть ли эту драму в трехмерном пространстве или в двухмерном?

   И начала все сначала.

   И снова три научных коллектива трудились как пчелки, отдавая львиную часть заработанного государству, и снова капали понемногу деньги на мой расчетный счет, и уже опять по ночам плавно кружил надо мной "Панасоник", опускаясь все ниже и ниже.

   И вот он уже лег на простыни, прильнув к моей щеке прохладным черным боком, но тут… из Киева пришло постановление снять все льготы по налогу на доход с предприятий творческих союзов, начиная с… и выслать неуплаченные суммы в бюджет!!!

   И поскольку мне объяснили, что по нашим законам за неуплату налогов директора можно запросто посадить в тюрьму на срок до 10 лет, то пришлось отослать все накопленное… по собственному желанию.

   И начать все сначала. И опять. Без конца.

   Но мне объясняют - и я понимаю. Потому что свобода - осознанная необходимость. Потому что понимать - единственная назначенная мне роль в моем театре социального абсурда. Роль моего поколения. Родившихся слишком поздно для одного времени и слишком рано для другого. Как раз посередине.

   А потому убитых.

   Нам не повезло. Нам сорок пять».

   Но завтра я не успела встретиться с другом молодости, послезавтра тоже, а 18-го раздался звонок Валентины Евгеньевны, которая, высказав несколько комплиментов моей внешности, попросила подъехать буквально на 15 минут в УБОП для одной формальности.

   Поскольку общение с правоохранителями еще не успело до конца выбить из меня дурной привычки верить на слово, то я приготовилась после 15 минут в УБОПе поехать еще на заседание Правления Союза кинематографистов и потому соответственно оделась.

   Однако в УБОПе меня для начала завели не в кабинет Соломко, а в другой, где я просидела в обществе двух конвойных из СИЗО в течение двух часов. То, что это были конвойные, мне стало ясно из их разговоров, но я не прислушивалась к ним, и не знала, кого они привезли. Гораздо больше меня заботило то, что я опаздывала на заседание правления, в тот день должны были принимать в Союз двух новых членов, а это весьма ответственное мероприятие.

   Через два часа меня пригласили в кабинет Соломко, где было очень много людей. Одна из них, вроде старая женщина, в сером платке, сидела на стуле спиной ко мне и когда она обернулась, я увидела, что это та самая Оля, жена сотрудника смежной фирмы, молодая и красивая, руководителем, которой я якобы была.

   Оказалось, это ее ожидали конвойные в соседнем кабинете.

   Я поняла, почему Соломко сделала комплимент моей внешности и сказала, что вызывает меня только на 15 минут. Она понимала, что затем я поеду по своим делам дальше, и хотела сыграть на контрасте между мною, одетой для заседания Союза кинематографистов, и Олей, одетой в арестантскую одежду.

   Она рассчитывала, что Оля почувствует ко мне ненависть и станет оговаривать в чем-либо. Но Оля, к ее чести, не сказала ни одной фразы, которая могла бы быть вызвана психологическим давлением на нее Соломко.

   Как раз наоборот, это меня жгли мое бархатное пальто и серебряные браслеты, и, терзаясь сознанием того, что эта молодая женщина попала туда, как попадают под трамвай, я старалась отвечать на вопросы Соломко так, чтобы выгородить Ольгу насколько возможно и взять на себя всю «вину», которую нам Соломко настойчиво предлагала признать.


В.Г.К


   Соломко обвиняла Олю в том, что она осуществляла связь между своим мужем и иностранным банком, где у ее мужа, гражданина той страны, был законный, абсолютно легальный счет. Связываясь с операционисткой банка, Оля должна была по Интернету предъявить свою электронную подпись. Никоим другим образом подтвердить свою личность держателя счета невозможно и никак по-другому это не делается. Однако Соломко называла эту рутинную операцию жутким шпионским названием: "Выйти на связь по паролю". Проделала "следственный эксперимент" - Оля предъявила свою электронную подпись, и на экране компьютера высветилось по-английски "Добро пожаловать", что по мысли Соломко доказывало преступную связь мужа Ольги с иностранной банковской сетью. Впрочем, Ольга ей абсолютно не была нужна. Ей нужно было довести мужа Оли до полного отчаяния, чтобы он, пытаясь выручить жену из СИЗО, дал на меня компрометирующие показания. Заодно он, действительно доведенный до отчаяния, обслуживал Соломко своей машиной, подносил ей кофе и наверняка давал деньги. Отчаяние Сергея можно было понять. У Оли вторая группа инвалидности по сердцу, опухоль неизвестной на тот момент этиологии. Ей эту опухоль лечить надо, а время безвозвратно уходит. Ольга пробыла в СИЗО два месяца, после чего у нее парализовало правую сторону тела и ее на носилках увезли в неврологическую клинику под залог автомобиля Сергея, как будто Оля, наполовину парализованная, могла оттуда сбежать. Потом эту машину Сергей добывал из залога тяжело и долго.


   Оказалось - между нами проводят очную ставку, которую снимают на видео. Как я впоследствии узнала, согласно УПК Украины, меня должны были предупредить, что будут проводить очную ставку, должны были предупредить, что она будет сниматься на видеокассету, что я имею право отказаться от видеозаписи, так как несу статус свидетеля и так далее. Что все эти предупреждения следователь Соломко должна была сделать именно в камеру, стоя рядом со мной в одном кадре, а потом уже снимать меня с Ольгой.

   Но самое большое удивление ждало меня, когда мне дали подписать протокол очной ставки, в котором я называлась... «обвиняемой»! А из текста очной ставки вытекало, что Ольга меня уличала и изобличала, хотя в камеру она говорила совсем другое. Обе мы в камеру, как говорят актеры, «тянули одеяло на себя», стараясь выгородить один другого.

   «Почему Вы не подписываете?» - перед моим столом стояла Соломко и выжидающе смотрела на меня. А я, разом прозревшая, на нее. Впервые в жизни меня так обвела вокруг пальца аферистка. Меня, способную раскусить человека с первого взгляда, мгновенно интуитивно чувствующую при первой же встрече, что несет мне тот или иной человек - как я могла так попасться? Как обволокла она меня томным, «уставшим от мерзостей жизни» голосом? Как вызвала к себе искреннюю симпатию и желание помочь? Я вспомнила, как однажды сидела перед столом Инги, глядя на мои собственные записные книжки, и не посмела украдкой взять хоть одну из них и кинуть в сумку, когда оставалась в кабинете одна. С детства мне впечатали в сознание, что с чужого стола нельзя брать ничего, даже свое. И это воспитание оказалось сильнее тоски по своей же, заключенной в книжках жизни. Возможно, это был тест. Вот тогда, наверное, Соломко окончательно убедилась, что этой интеллигенточкой можно манипулировать как угодно, играя на возвышенных чертах ее натуры, привитых в артистической семье.

   «Вы не из этого века, Вы из 19-го» - не раз говорила она мне. И сочувственно вздыхала: «Вам здесь не место, ни в этом времени, ни в этом заведении».

   Как же должно быть она тогда торжествовала, войдя в кабинет в очередной раз и убедившись, что все мои книжки и ежедневники лежали нетронутыми на столе, и ее расчет оказался верным.

В.Г.К.

- Это точно. Если не вслух, то про себя, они тебя уж верно прозвали "интеллигентка очкастая". Но вспомни, ты все-таки, на всякий случай, постаралась испортить Соломке допрос, отвечая в видеокамеру так, словно дурачилась, ерничала, делая вид, что все это не всерьез, опять же в духе капустника. Человек, уличающий другого в преступлении, или же уличенный сам, ведет себя на допросе иначе. Может быть, именно поэтому та очная ставка в материалы дела не попала? Может, кто-то умный подсказал Соломко, что видеозапись очной ставки в ёрническом тоне бросает тень на нее, как следователя, не сумевшего во время раскусить эту игру.

ВК. - Может. Когда Соломко спросила: "Кто из вас втянул другого в преступную деятельность?" - я дернула актерское одеяло на себя и выскочила вперед - "Я втянула! Это я предложила Ольге заниматься преступной деятельностью!" При этом повела плечиком и гордо глянула в камеру, якобы похваляясь своим лидерством. То есть сыграла этюд для первокурсника ГИТИСа под названием "сыграйте, что вы играете, что вы играете…" Соломко явно не учила систему Станиславского, потому что не въехала даже в первое "сыграйте, что…" не говоря уже о третьем. Но, скорее всего этот допрос исключили, потому что я не подписала тот протокол, который якобы воспроизводил очную ставку. Даже под новой угрозой отправки в СИЗО. Давай вернемся к дневнику.


   Я категорически отказалась подписать протокол очной ставки и спросила Соломко, с какого это момента, хотелось бы мне знать, я перешла из статуса свидетеля в статус обвиняемой? Когда мне было предъявлено обвинение? Почему я даю показания, не имея ни малейшего понятия о том, что я, оказывается, обвиняемая?

   Соломко неожиданно утратила свойственный ей по отношению ко мне мягкий тон, (тон игры под названием: ах, как трудно нам, двум утонченным женщинам, среди этого жуткого ментовского хамья) и резко ответила: Вы стали обвиняемой с того момента, как наши оперы вошли в Ваш офис.

   - Все нужные формальности соблюдены, - жестко сказала она. - Два дня назад Вы сами подписали признание своей вины своею собственной рукой. Подписывайте протокол очной ставки как обвиняемая, иначе поедете в СИЗО. Вот и подпись адвоката стоит на протоколе, адвокат Городецкая.

   «Но я не заключала договор с этим адвокатом, - возразила я, - это Ольгин адвокат, следовательно, она заинтересована в том, чтобы всю вину возложить на меня, если такая вина имеется".

   «Да что Вам не нравится в протоколе очной ставки, - удивилась адвокат Городецкая. - Ну, написано здесь, что вы - фиктивная фирма, а разве это не так?»

   «Нет, не так! - Завопила я яростно, - я нормальная фирма, и выполняю реальные работы! Их можно посмотреть и пощупать руками! В отличие от того, что происходит здесь со мной третий месяц!»

   Соломко вывела меня в другую комнату и сказала, что я ничего не понимаю в юриспруденции, я понимаю в кино, а здесь мне не кино снимать, здесь происходят серьезные вещи, в которых я ничего не понимаю. Если я соглашусь, что я фиктивная фирма, то это статья 148, всего 5 лет лишения свободы, а, скорее всего, мне дадут два года условно, потому что у меня муж инвалид. А если я буду настаивать, что совершаю реальные работы, то мне тут же пришьют пропавший год назад трансформатор с железной дороги, недоношенные кем-то шпалы и прочие гадости, и обязательно вклеят статью 86 прим, а это в прошлом расстрельная статья, хищение госимущества в особо крупных размерах, тут мне 10 лет лишения свободы светят! Я, дурочка, не понимаю, куда лезу, и не хочу принимать ее помощь. Поэтому я ее помощь в виде 148 статьи должна немедленно принять, а иначе немедленно поеду в СИЗО и выйду оттуда нескоро, зато шелковая. И вообще, совести у меня ни на грамм, я думаю, что менты - это такие сволочи, которые могут работать по 24 часа в сутки, и мне совсем не жаль конвойного, который тоже спать хочет. Если я сейчас подпишу, что у меня фиктивная фирма, я поеду домой и конвойный тоже поедет домой, а нет, так ему придется еще со мной в СИЗО ездить.

   Затем Соломко поручила меня милому молодому лейтенанту Леве Шилову и велела ему снять с меня еще один допрос. Было наше обычное дежурное время, пол двенадцатого ночи, хотелось спать, есть, и выйти из этого кинозала, в котором показывают такое дурное кино.

   Я сказала Леве, а что мне говорить? Подскажи ты, я уже от усталости, голода и стресса ни черта не соображаю. Лева сказал, что он тоже не знает, как мне лучше, поэтому мы с ним решили, что пол протокола он будет писать, что я - фиктивная фирма, а пол протокола, что настоящая. А я потом подпишу. Чтобы Лева тоже поехал домой, потому что он тоже человек, и притом из тех, кого я там видела, по-моему - лучший. Я спросила: Лева, а тебе не влетит, что я тебе буду диктовать галиматью? Он ответил: валяйте, диктуйте. На том и порешили.

В.К

- Серый Олин платок помнился мне долго. Я не могла избавиться от мысли, что, если бы дала Соломке требуемые ею деньги, то люди не попали бы под такой молот. Когда Витя Левченко уже сбежал из дома, я встретилась с ним около его "схованки". Он, обычно такой элегантный, в темных костюмах, при галстуке, сидел на скамейке, болтая ногами в старых кроссовках и жевал дешевенький, купленный в соседней наливайке бутерброд. Сердце у меня сжималось и ныло. В Крещение я была в церкви и плакала перед Распятием: - прости меня Господи, простите меня, Оля и Витя! Я видела перед собой худенькую Олину спину, повязанную по пояснице серым платком и Витины потертые кроссовки. Потом я пошла на исповедь. Священник спросил меня, в чем мои грехи и я, заливаясь слезами, сказала: - я не дала взятку следователю. Молоденький батюшка замешкался: - но, дочь моя, именно давать взятку - это грех. - Об этом ничего не говорится в Библии, возразила я. Это был праздник, и очередь исповедующихся стояла до половины Собора. Батюшке было некогда дискутировать, он прижал рукой мою склоненную голову к кресту и забормотал слова отпущения грехов. Легче от этого мне не стало. Оля продолжала находиться в тюрьме, Витя голодал в своей "схованке" и это была цена не данных мною 10 000 долларов и вообще, думала я, у Бога, наверное, свое мнение о том, что хорошо и что плохо, и нам его мнение неизвестно.


   Естественно, на второй день я полетела к нашему общему другу молодости, бывшему Соломкиному начальнику, узнать, что же она со мной хочет сделать.

   Он пообщался с Соломко и сказал, что мне волноваться нечего, она мною просто очарована, она никогда еще не встречала таких чудесных людей, как я, и все сделает, чтобы мне было хорошо и приятно.

   По его словам, я должна признать, что занималась фиктивным производством, но Валентина сделает все так, как будто я пошла на это от отчаяния и будет просить у суда снисхождения, мне дадут два года условно, и я пойду домой. Но сначала мне дадут адрес, на который я перечислю со своего счета 40 тысяч гривен, как это я сделала в прошлый раз. Это было очень похоже на правду, потому что я обратила внимание, что в первом протоколе допроса от 15 января, Соломко написала от моего имени, что я якобы в день ареста перевела со своего счета на счет какой-то фирмы 40 000 гривен, а я этого не делала. Я еще тогда подумала, вот еще одно доказательство того, что текст допроса не мой, ведь эти слова не подтверждались банковской выпиской.


( 1 ) ( 2 ) ( 3 ) ( 4 ) ( 5 ) ( 6 ) ( 7 )




ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ