БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Виктория Колтунова

Виктория Колтунова, Одесса

СКОЛЬКО Я ДОЛЖНА ЗАПЛАТИТЬ ЗА ТО,

ЧТОБЫ

СЕСТЬ В ТЮРЬМУ?

ЭТАКАЯ МАЛЕНЬКАЯ ПОВЕСТЬ.
( 1 ) ( 2 ) ( 3 ) ( 4 ) ( 5 ) ( 6 ) ( 7 )


   Однажды Вера Комисаренко оставила меня дома на три дня со своей любимицей-кошкой, Джиной, и поехала на участок копать огород. Она оставила мне кучу всяких импортных пакетиков с кошачьей едой и здоровую рыбищу в холодильнике. Сказала, что кошке надо давать есть два раза в день, из такого пакета и из такого, рыбу отварить, разделить на три порции и скормить по порции в день. Воду только кипяченную. Я все это послушно записала, но когда Вера уехала, меня начали глодать сомнения. В основном эти сомнения грызли меня изнутри в области желудка. У кошатины столько всякой еды, думала я, и что будет, если я накормлю ее «Вискасом» и прочими хрустящими подушечками, а рыбу съем сама? Она ж ничего не расскажет. Вообще-то это некрасивый поступок по отношению к кошке, но она сейчас по сравнению со мной живет, как королева. Ну что ей будет, если она со мной поделится? С ближним надо делиться, думала я. Тем более, она такой редкой породы – балинес. Благородная кровь. Должна вести себя по-королевски. Короче, рыбу я съела. На третий день вернулась Вера. Кошка рванулась к ней с приветственными воплями и стала тереться об ее ноги. Затем схватила ее зубками за штанину и потащила к холодильнику. Вера открыла холодильник – рыбы не было. Она удивленно посмотрела на меня.

   - Вик, а ты ей рыбу давала?

   У меня запунцовело лицо. Мне захотелось провалиться сквозь пол, но пол держал меня крепко.

   - Эээ… - пролепетала я. – Мы поделились…

   Вернувшись в Одессу, на конспиративную точку, я продолжала настойчиво писать заявления о том, что требую суда, или хотя бы передачи моего дела по подследственности, согласно Уголовно-процессиональному кодексу Украины - в налоговую милицию г. Одессы.

   Каждое мое заявление заканчивалось одним и тем же абзацем: также прошу возбудить уголовное дело в отношении ст. следователя УМВД на Одесской железной дороге, подполковника милиции В.Е. Соломко по таким-то и таким-то статьям Уголовного кодекса Украины.

   И вот в машине МВД что-то скрипнуло, и по настоянию Администрации Президента, в Одессу приехал следователь МВД Ю.П. Ильницкий, расследовать мои заявления. Три дня я бегала за Юрием Поликарповичем и уговаривала его со мной встретиться, выслушать, посмотреть мои документы, поездить со мной по предприятиям-заказчикам и убедиться, что моя фирма выполняет не фиктивные, а вполне реальные работы. «Вы очень сильно скрываетесь, - упрямо твердил Ильницкий по телефону, а потому я Вас никак не могу найти. Да и зачем мне с Вами встречаться у заказчиков? Чего я там не видел, налаженную Вами технологическую линию, что ли? Их и в Киеве полно. Вот Вы придите-ка лично в кабинет к Соломко, очень она хочет Вас у себя увидеть. Там мы все втроем поговорим. А вообще, на кой Вы мне черт нужны, мне Валентина Евгеньевна и так про Вашу преступную деятельность все рассказала».

   Искупавшись в ласковых лучах одесского солнца, и приятно проведя время с коллегами, проверяющий Ильницкий отбыл в родное МВД докладывать, что «Голубые дороги» жутко фиктивная фирма, директор скрылась, и с ней поговорить не удалось, но следователь Соломко ему все объяснила, и он все понял. А я получила ответ из Администрации Президента о том, что мое дело проверял опытный высокопоставленный следователь из МВД и что я - не права.

   Тут уж меня задело за живое. Это что ж выходит, этот самый Ильницкий меня так унизил перед самой Администрацией Президента!? Это что ж получается, такой любезный пан Пасенюк, который моим делом занимался в Администрации, будет теперь обо мне плохо думать?

   Но что я могла поделать? У меня отобрали право жить в моем доме, отобрали работу, все деньги, я скитаюсь вдали от родных и даже совет мне дать некому. Друзья-киношники в этом деле ничего не понимают. Я абсолютно одинока. Словно стою в чистом поле босая и нагая, и на километры вокруг никакого спасения нет. Единственное, что у меня осталось, подумала я, так это моя профессия, мое умение писать. Этого у меня никто никогда отобрать не сможет. Значит, надо использовать это свое умение, больше мне надеяться не на кого и не что. И я накатала на имя пана Пасенюка лично 18

   страниц текста, который озаглавила: «Додаток до моєї попередньої заяви у вигляді дивних вражень від такого візиту...», и в этом дополнении разобрала по косточкам, почему, если бы пан Ильницкий был хоть чуть-чуть профессиональным следователем, то не мог бы не заметить, (по бумагам, которые Соломко должна была ему показать), 22 пункта нарушения закона со стороны Соломко.

   А если он их не заметил, то на это могут быть только две причины: «Або він фахівець у слідчому ділі не більше ніж мій сусіда-стоматолог, або Соломко йому зізналася про те, що вкрала гроші з мого рахунку на користь залізничної міліції, і він від такого шляхетного вчинку прийшов у справжнє захоплення, як дійсний патріот МВС».

   Был там, правда, и не очень смешной абзац, а именно:

   «…на превеликий жаль, моя справа не є якимось жахливим винятком.

   Вона є тужливою правдою нашого життя, непринадною, як нічне лігвище бомжа. Узагаленою ознакою нашого існування, розповсюдженою по всій країні, де не діють закони, майже узаконеним способом заробітку «ментів».

   Будь-який міліцейський орган блокує банківський рахунок підприємства, коли на ньому накопичується достатня сума грошей, від директора вимагають хабара за розблокування рахунку, якщо він не погоджується, до офісу силоміць вдирається кілька молодиків, вилучають геть усі документи і по них фабрикують карну справу. Після чого директор вже зламана людина, він платить і його «прощають», спускають карну справу на гальмах.

   Але в моєму випадку є і дуже несподіваний для грабіжників елемент. Я перша людина за три роки «роботи» Соломчиної групи в Одесі, яка не погодилася платити, навіть і після фабрикації карної справи. Перша людина, яка розпочала з ними боротьбу. До сьогодні Соломко їздила у танку і полювала на зайців. Під дощем моїх заяв броня її танку трохи поіржавіла. Але все ж-таки танк Одеської обласної прокуратури, хоч і рипить, а баштою крутить, де там та вреднюча Колтунова, що все верещить і верещить і ніяк не хоче погодитися з тим, що вона просто маленький гвинтик у великій справі збагачення владних структур».

   До сих пор все адвокаты и советчики, с которыми я разговаривала, убеждали меня писать заявления на полстранички. Больший объем никто не читает, говорили они. Но тут я решила отойти от этого правила и написала 18 страниц, да так, чтобы, начав читать первый абзац, нельзя было уже оторваться, чтоб было интересно. Да еще на изысканном украинском языке, чтоб красиво, да еще с юмором. Замысел сработал.

   Мне удалось убедить в своей правоте пана Пасенюка, потому что он скопировал мои 18 страниц «дивних вражень» и отослал снова в МВД и в Генеральную прокуратуру.

   Очередной ответ, который я получила от самого замминистра МВД пана Коляды, и заставил меня назвать вторую главу просто «Волшебной...»

   На мой вопрос, почему Соломко сначала изъяла документы, а потом спустя три месяца возбудила уголовное дело, когда по закону должно быть наоборот, замминистра отвечал мне, что я... ошибаюсь, уголовное дело против меня Одесская областная прокуратура возбудила еще в прошлом году, задолго до проверки предприятия и изъятия документов, так сказать, по наитию свыше. Просто мне об этом забыли сообщить. Может, не хотели травмировать?

   На мой вопрос, почему транспортная милиция лезет не свое дело и занимается налогами, пан Коляда объяснил мне, что я и тут ошибаюсь, уголовное дело против меня возбуждено не по ст. 148-2, как Соломко всюду пишет, а по ст. 172 - мошенничество, подделка документов и должностной подлог. А еще пан Коляда сообщил мне, что у меня никогда не было на фирме сотрудников, не выплачивалась зарплата, отсутствуют договора со сторонними организациями, зато я вожу дружбу с неким гражданином Израиля, а у того... личный счет в заграничном банке! (А вот это уже действительно преступление, надо сообщить всем иностранным гражданам, что держать свои счета надо только в банке «Украина». Интересно, а из исчезнувших из банка «Украина» денег вкладчиков ничего МВД не перепало?)

   Ну, с замминистра МВД, паном Колядой все ясно. 97 000 гривен снова сыграли свою волшебную роль. Право же можно подумать, что менты в жизни таких денег не видели, просто теряют голову все, как школьница от первого поцелуя.

   Зато наши две одесские организации-то, каковы! Оказывается, областная прокуратура, не желая отстать от самых современных методов расследования, руководствуется модными сейчас откровениями экстрасенса, который, войдя в транс, просмотрел мои документы виртуальным способом, и возбуждает дело по мошенничеству задним числом. А налоговая Приморская администрация, на учете в которой я состою с 1992 г., проведя кучу плановых и внеплановых проверок, за столько лет ни разу не заметила, что у меня нет ни договоров со сторонними организациями, ни сотрудников на фирме, ни ведомостей на зарплату. Может пан Коляда думает, что я проводила поквартальную массовую оморочку целого коллектива инспекторов методом Кашпировского?

   Зато Генеральная прокуратура Украины, прочитав всё те же 18 страниц «дивних вражень», присланных им паном Пасенюком, отнеслась к ним более серьезно, чем замминистра МВД и велела Одесской областной прокуратуре немедленно изъять дело у транспортной милиции и передать по подследственности - в налоговую милицию, как я и добивалась 10 месяцев.

   Мне неизвестно, что ответила Одесская прокуратура Генеральной на это распоряжение. Но зато известно, что на это ответил мне лично всегдашний мой оппонент, прокурор Стоянов. В переводе с языка прокурорского на нормальный украинский это звучало примерно так: «Все гаразд, любонько, не хвилюйтеся. Ви потрапили до кращого залізничного слідчого по податках. А якщо вона вкрала в Вас гроші, так значить так треба було. (Далее обычный аргумент). Цеж Вам не кіно знімати, тут йдеться про серйозні речі".



   В.Г.К.

   - Вот тут и наступил тот самый тяжелый август 2001г., когда скрываясь на заброшенном дачном участке ты думала, что уже никогда не добьешься правды. Сам замминистра ответил тебе, что следователь Ильницкий точно установил отсутствие всякой деятельности и сотрудников на твоей фирме. А ведь в протоколе изъятия документов есть такие пункты как "Папка с личными карточками по учету кадров (36 листов)", "Книга начисления заработной платы", переписка с разными организациями по взаимным претензиям, лицензия на строительные работы, две папки с делами выигранными "Голубыми дорогами" в Арбитражных судах, ксерокопии страниц различных справочников по всему СНГ с рекламой фирмы и точным указанием ее юридического и фактического адресов… Даже фотография твоего офисного кабинета в качестве примера качественного дизайна в журнале "Архитектура и строительство". И это "фиктивная" фирма, существующая 11 лет? Да фиктивные фирмы прячутся от посторонних глаз и более трех месяцев не живут! Сами закрываются, пока налоговая милиция не накрыла…

   ВК: - Знаешь, что мне больше всего запомнилось из того августа? Голод. И отчаяние от письма замминистра. Они как бы слились в одно. Дети не приезжали ко мне, чтобы не выследили Соломкины оперы. Холодильника в этой хибаре не было, еда, доставленная друзьями сыновей, кончалась быстро. Когда заканчивалась еда, я терпела какое-то время, потом, не выдержав зверского грызенья под ложечкой, залезала на черешню, съедала пару горстей и снова корчилась от жгучей боли в животе. Черешня была уже гнилая, с трупными пятнами на розовых бочках и легким ароматом брожения. Иногда мне казалось, что я слышу запах маминых котлет. В детстве я старалась убежать на море пораньше, а мама не отпускала, пока не даст с собой бутерброды. Мне казалось, что я снова вижу свои худые ноги подростка, танцующие от нетерпения у старой дачной печки, шипящие на сковороде толстые коричневые котлеты, выстреливающие радужными фонтанчиками жира и остро пахнущие мясом и луком, настоящие одесские котлеты. Мама заворачивала в вощеную бумагу два куска хлеба с маслом, между ними две котлеты, помидор, и только тогда отпускала меня, и я стремглав убегала, а вслед за мной выскакивала бабушка, истинный носитель чистейшего одесского языка, и, грозя вслед иссохшим пальцем, кричала: «Поволи, поволи, не жени как скаженная! Ой, вей из мир, шо за ребенок…» А я бежала по диким еще, незастроенным склонам, заросшим пыльной полынью и серебристыми кустами, похожими на маслиновые деревья, вдыхая в себя раскаленный прибрежный воздух, потом ложилась животом на горячий желтый камень у подола прибоя и, свесив голову, смотрела в прозрачную, еще не запаскуженную стройками, воду, где играли в догонялки пятнистобокие бычки. Сквозь запах моря и солнца пробивался запах маминых котлет, как знак любви и покоя и, оказывается, все это было так здорово, что не описать словами, а тогда казалось так обыденно и так просто.

   ВГК:

   -Ты могла избежать изгнания. Ведь остальные предприниматели, в отношении которых Соломко возбудила уголовные дела за хозяйственные связи с твоей фирмой, согласились с обвинением, осудились добровольно, заплатили штрафы и живут себе припеваючи. Они сохранили свою фирму, доходы и ведут нормальный образ жизни.

   ВК: - Они имеют судимость. Они заплатили не только штрафы. Они платили деньги самой Соломке за якобы смягченную статью, они заплатили своим достоинством, честным именем, они заплатили правдой. Не сбивай меня с толку. Я добьюсь оправдания и тогда, когда буду оправдана, помогу и тем, остальным, снять судимость, восстановить свое имя. Я мечтала об этом и переезжая с квартиры на квартиру в чужом Киеве, и давясь в Одессе черешней с трупными пятнами. Я хочу помочь им вернуть те деньги, которые они заплатили в виде погашения ущерба государству, которого они не наносили. Суд не нашел в их действиях состава преступления ни по одной статье, инкриминированной им Соломкой. Все ее обвинения оказались состряпанными, и рассыпались в суде. И как я понимаю, осудили их по другим, совсем невинным статьям, только для того, чтобы показать, что государственная машина не ошибается, взяли за грудь, значит надо осудить. А то ведь они моральный ущерб начнут требовать. Вот об этом я и мечтаю, добиться своего оправдания, а потом реабилитировать остальных, добиться для них возмещения морального ущерба. И тогда не они будут людьми, нанесшими ущерб государству, а будет таким человеком Соломко, как оно и есть. Ведь и ты, и я понимаем, что Соломко возбудила против них уголовные дела не только потому, что ей нужно было показать свою, "нужную для государства деятельность", но и потому что таким образом она хотела достать меня. По моим документам ничегошеньки мне нельзя было инкриминировать. Но раз смежники осуждены за хозяйственные связи со мной, значит "Голубые дороги" автоматически переходят в разряд криминальной фирмы. А я не могу, понимаешь, не могу. Я дочь Григория Колтунова, я не могу позволить себе судимость, даже ценой сохранения стабильности в жизни. И не хочу. Давай продолжим дневник.


   Наступило 6 сентября, день рождения моего отца, со дня смерти которого прошло два года, надо было поехать на кладбище, а я не могла. Я уже поступила неосторожно, поехав на кладбище на проводы после Пасхи. Народу было тьма, вокруг кладбища стояли милиционеры, чтобы не было эксцессов в толпе. Я была закамуфлирована в мамино старое пальто, на голове платок, папины очки вместо моих Кристиан-Диоровских. Ну, чисто пугало огородное. Но все равно это было опасно. Соломко могла бы догадаться, что я поеду навестить могилу родителей в такой день, а найти на центральной аллее могилу Колтуновых было не сложно. Видимо она просто не подумала, что у меня хватит нахальства. У меня уже был опыт встречи с милицией в первый день той же Пасхи. Я была в Свято-Успенском соборе на Преображенской и за мной в очереди к иконе Касперской Божьей Матери стояла девушка, на которую я обратила внимание, у нее было очень интеллигентное лицо. Когда мы обе вышли из собора, на паперти она подошла к молодому человеку в штатском, и я увидела Леву Шилова, лейтенанта, который помогал мне писать тот допрос, в котором моя фирма была с одной стороны фиктивной и, в то же время, абсолютно настоящей. Помогать-то он мне тогда помогал, но как поведет себя на этот раз? Может, ему тогда так крепко влетело, что второй раз не захочется? Я поздоровалась с Левой, не исключая, что он сейчас вытащит мобильник и вызовет ко мне наряд. Лева ответил и стал расспрашивать, как мои дела. Я рассказала, а потом спросила, почему он не вызывает ко мне парочку молодцев с наручниками. Лева ответил, что он сейчас не на работе, а в церкви и здесь ему начальство не указ. Но это был Лева, и его отношение к Соломкиным действиям я уже знала. Рисковать же третий раз, поехав на кладбище, было глупо. Я решила отметить день рождения отца другим образом. У меня была бумага и ручка, и я села писать ему письмо. Написала: "Папа!" и мне показалось это как-то смешно и по-детски. Написала: "Отцу". Но это уже было не обращение прямо к нему, а к самой себе. И потому текст получился не письма к отцу, а письма о нем. Закончив, я помянула его память черешней. Вот этот текст.

   Реквием по отцу.

   В нашей совместной жизни было два самых значительных момента: один из них я не помню совсем, а второй не забуду никогда. Первый момент, когда мы впервые увидели друг друга, мне было от роду три дня. Второй, когда я держала свою руку на его плече, а он умирал. Между двумя этим днями прошла вся моя жизнь, неразрывно связанная с ним. Легко ли жить рядом с великим человеком, прикрученной к нему тесным пространством советской коммуналки и тоталитарных государственных невозможностей? Может быть, матери было легче, она растворялась в нем, а я нет, а потому многие коллизии, остро встававшие между нами, и сейчас жгут невыносимой болью.

   Но вот что видится издалека, сквозь дымку времени: никогда не было, не помню я ни одного с ним конфликта, завязанного на мелочной, на материальной или бытовой основе. Словно мелочи и быт не существовали в его жизни, в жизни нашей семьи. Когда от меня ушли отец и мать, но еще не возникла столь острая тоска по ним, как это бывает со временем, я уже ощутила какую-то другую, непонятную, острую недостаточность и понадобилось задуматься над этим, чтобы осознать - вот чего мне стало не хватать в жизни с их уходом - атмосферы той высокой порядочности, кристальной чистоты и возвышенности, что царила в нашей семье. Она шла от них обоих, но все-таки он задавал в этом тон. Никогда, никогда я не помню, чтобы в нашей семье обсуждались и даже произносились два слова - деньги и национальность - эти слова считались вульгарными, они были табу. Сказать, например, "а он такой-то национальности", казалось стыдным, невозможным. Самым ругательным семейным словом было слово - "бездарь", но зато уж и казалось таким оскорбительным, что после того, произнесший эту гадость, немедленно бежал перед обиженным извиняться.

   Вместе с ним ушла часть моей жизни. А иногда кажется, что нет, ушло целое, а я осталась, как часть его, как выгрызенный временем месяц. Однажды в волшебный крымский вечер меня попросили назвать три самых лучших момента в моей жизни. Я назвала: первый - ночью, мы с отцом бродим босиком по теплому песку Азовского моря, отыскивая на жалобный крик чайку с поломанным крылом. Мы ее не видели, шли на крик, отец хотел наложить ей шину из веточек, чтобы срослось крыло. Второй случай: мы стоим, обнявшись, у окна гостиницы "Украина", молча смотрим, как медленно оплывает книзу солнечный диск, а потом разом вдруг поделились своими мыслями, рожденными этим зрелищем, и оказалось, что они совпали. И третий: мы ждем переодевающуюся в соседней комнате певицу Елену Образцову, а пока ее нет концертмейстер Важа Чачава перебирает на рояле шопеновские фразы. Его пальцы исторгают из клавиш не звуки, не музыку, исторгают восторг и сладкую боль, и трепетанье, и снова глядя друг на друга, мы с отцом понимаем, что чувствуем одно и то же, и нам незачем говорить, и именно то, что нам незачем говорить и есть счастье. Много раз потом я думала, что счастлива оттого, что человек меня понимает, но самое большое счастье испытала тогда, когда нам с отцом вообще не надо было прибегать к словам, все лучшее - связано с ним и нашим общим, тождественным восприятием бытия.

   Однажды мы рассуждали с ним о том, что каждый герой не порождение своего времени, а порождение своего автора, герой сложен в меру сложности своего автора, зеркальное отражение ипостасей своего демиурга. Так вот - у отца нет героя, за которого было бы стыдно. У него нет героя, который выразил бы какие-то внутренние плохие черты своего автора. Даже если это был отрицательный герой, он был просто по-человечески слаб, но не более. Жестокости, подлости, примитивной животности в его героях нет.

   Говорят: "Человек не от мира сего". Про отца можно было сказать: "Человек не от времени сего". Он промахнулся веком, по сути, будучи творцом первой половины 19-го. И творил собственную жизнь тоже по правилам 19-го. А потому так часто входил в диссонанс с окружающим миром. Его не понимали, одни восхищались, другие его ненавидели, третьи считали своим кумиром. Он был личностью слишком крупной, чтобы угодить всем. Иногда трезво, реально и мудро прозревал суть вещей, а иногда словно бы играл собственного героя, действуя в рамках условно-литературной выдумки. Он бывал капризен словно девица, настаивая на своем, но если оппонент мог доказать свою правоту, немедленно соглашался с ним и признавал свою ошибку. И делал это искренне и радостно, оттого, что истина все-таки нашлась. Он мог восхититься красотой аргумента своего противника, на что способны только большие души.

   Красоту он ценил во всем: в слове, жесте, женщинах, но более всего - в поступке. Утверждая: "Кино должно быть школой благородства", он прожил свою жизнь так, словно был лучшим и блестящим воспитанником этой школы. Многие его сценарии были написаны им в соавторстве, абсолютно ему не нужном. Мастер высочайшего класса, он не нуждался в подмастерьях. Зачастую это были просто люди, которым он хотел помочь пробиться в литературу, или авторы неудачной заготовки, перерабатываемой им до неузнаваемости. Но всегда его соавторы, даже самые условные, стояли с ним в титрах по алфавиту и гонорары делились только поровну, даже если "соавтор" не написал ни строчки.

   Он был способен до копейки отдать постановочные за восстановление одного только кадра, вырезанного ретивым чиновником, годами содержать друга, оставшегося без работы, но тут же одним словом, до жуткой боли, обидеть меня, свою дочь, но не мог заставить себя разлюбить.

   Может в этом и заключались мои с ним сложности. Он и меня писал как роль, но я была другой героиней. Он писал нежную, покорную женщину, чьи добродетели поддерживали бы мужчину в его житейской борьбе, а я по характеру лидер, жесткий, упрямый. Такой же как и он. Гораздо легче ему было с моей старшей сестрой Еленой, он называл ее Лешечкой, она была его идеалом дочки, ему нравилось, как она лепила свой образ мягкой вкрадчивой кошечки, и иногда он рассказывал мне как это здорово любить свою дочку, имея в виду именно Лену, забывая о том, что я тоже дочь, потому что я была ему менее чем дочь, но зато и гораздо более - я была его соратником. Под одной крышей, за одним столом, вместе в поезде, вместе в экспедиции, вместе на разгроме в сценарной коллегии, вместе на получении звания в Таджикистане, вместе в Болшево, вместе на знаменитых московских кухнях. Он мог ворваться в три часа ночи в мою комнату, долго трясти меня за плечо: "Да, проснись же, послушай какой гениальный эпизод я написал…" А потом услышать от меня злое, сонное, предрассветное: " Ну и ничего гениального не вижу, такого, чтоб до 9-ти не подождать…"

   До боли добрая внутренне, но все-таки жесткая в поведении, максималистка во всем, в том числе и языке, я ненавидела уменьшительные суффиксы и никогда не употребляла их ни в речи, ни на письме. Он их допускал, и когда мы правили друг другу тексты, он вставлял их мне, а я безжалостно вычеркивала суффиксы у него. В конце концов, каждый возвращался к своему варианту, но был доволен тем, что второй прошелся по его тексту, просто так, с точки зрения "а вдруг бы что-нибудь похуже заметил." Никогда не употреблявшая в своей речи уменьшительные суффиксы, я и к нему обращалась всегда "папа", но никогда "папочка", не целовала его, никогда не обращалась к нему со словами любви.

   И только когда он умер, когда моя ладонь перестала ощущать биение жилки на его плече, я попросила уйти всех посторонних и, закрыв двери, легла лбом на его ноги и впервые сказала ему, как безумно я его любила, как я его обожала, впервые сказала те ласковые слова с уменьшительными суффиксами, которые стыдилась сказать ему при жизни. У него было спокойное умиротворенное лицо, кофейные глаза еще открыты и смотрели нежно перед собой, а душа, витавшая между белыми простынями и вечным небом, наверно слышала мои рыдания и ласки, и тоже впервые отвечала мне тем же.

   И не было сердца благодарнее моего в ту минуту, когда его сиделка Ольга Ивановна сказала мне, не зная, что не может доставить мне большей радости: "Он сказал мне про Вас - она мне была большим другом".

   Романтик в жизни, романтик в кино, романтик в любви - иногда мне кажется, что Бог не случайно, создав кинематограф в начале века, почти сразу же создал его певца, драматурга-романтика, потому что новорожденное дитя для возмужания, для становления, нуждалось в песне, и отец ему эту песню пел. И не случайно они вместе ушли из жизни, романтическое кино и его певец. Они отдали друг другу, что могли.

   Но как хочется еще хотя бы раз услышать: "Викуха, иди сюда, послушай, что я написал…"

   Но есть только строчки, уже столько раз перечитанные, все те же слова и буквы, которые уже никогда более не сложатся в другую вязь…



   6 сентября 2001 г. Виктория

   Прошло еще два месяца затишья, наполненных тоской, голодом, страхом, а вдруг поймают, тогда…

   И тут я снова получаю копию повторного распоряжения Генеральной прокуратуры на имя Одесской - изъять у транспортной милиции мое уголовное дело и передать в налоговую милицию. На этот раз даже прокурор Стоянов замолчал - ничего мне не пишет, ничем не успокаивает.

   Не знаю, что подумала по этому поводу Генеральная прокуратура, но я-то понимаю, откуда такая растерянность во вражеском стане. Ну не могут они передать дело в другой следственный орган, ну не могут же! Это в банк Соломко могла нацарапать берестяную грамоту: «А ну, подайте все денежки с её счета на наш, потому что финансы, приходившие на её счет, поступали от преступных организаций, у нее нет сотрудников и ведомостей на зарплату.»

   Но ведь следователь налоговой милиции, глянув мои документы, тут же увидит, что деньги поступали от нормальных одесских предприятий, в том числе от областной налоговой администрации и областного суда за ремонт их помещений, и зарплата по банку проходила, и вообще все бухгалтерские документы просто «вылизаны», а если Соломко что-то уничтожила, то оно проходило по «Главной книге», а «Главная книга» пронумерована и прошита. Ну и что она передаст в другой следственный орган? Свой позор? Вот удовольствие получат другие следователи, которым столько лет тыкали в нос Соломко, как «лучшего следователя области» (ведущего специалиста области по обшариванию чужих карманов?), когда выяснится, что она даже фальшивку не смогла сварганить, как следует.

   Вот почему Соломко и её таинственные защитники из областной прокуратуры оказались просто в патовой ситуации. И ослушаться Генеральную прокуратуру нельзя, и выполнить ее распоряжение - еще меньше.

   А сейчас я вам раскрою один жуткий секрет. Секрет этот принадлежит Одесской областной прокуратуре и следственному отделу УМВД на Одесской железной дороге. И еще есть два посвященных в него лица. Это бывший оперуполномоченный налоговой милиции Василевский, с которого началась вся эта история и великий проверяльщик из столичного МВД пан Ильницкий. Только не подумайте, что Василевский стал бывшим в результате проведенного расследования, и был уволен за незаконный арест моего счета и участие в фальсификации Акта проверки финансовой деятельности фирмы. Отнюдь. В результате своей неутомимой деятельности оперуполномоченный был повышен в должности. Он теперь работает в том самом «Отделе по борьбе с коррупцией в налоговых органах», куда я в течение года писала на него жалобы за вымогательство. (Ну и правильно. «Мамы всякие нужны...», тем более такие, в данном деле, профессионалки). И Кондратенко подрос. Он теперь в СБУ работает, откликается на письма ограбленных предпринимателей.

   А секрет этот заключается в том, что суд по моему поводу уже состоялся! Секретно от меня. Меня на него не позвали. Наверное, опять же, не хотели травмировать. Ни одной повестки, ни телефонного звонка, ни тем более обязательного в таких случаях вручения обвинительного заключения за 5 дней до начала суда я не получила. Чисто случайно, на улице встретила адвоката Городецкую, которая вытаращила на меня глаза: «Как, Вы в Одессе?! А вот же был по Вашему поводу суд в Жовтневом районе, который осудил нескольких предпринимателей за хозяйственные отношения с Вашей фирмой. Только Вам не вынесли приговора, потому что судья сказал, что Вас нет в Одессе. А те предприниматели получили какие-то наказания».

   Мне удалось получить копию заключительного обвинения тех бедолаг, которых осудил Жовтневый суд. Правда им там уделялось оскорбительно мало места, главной героиней была я и моя «личная фиктивная фирма». Но сообщалось, что я в розыске, сбежала от суда и следствия, (которых я так настойчиво требовала от киевских властей), а потому вызвать меня в суд не представляется возможным.

   Я-то думаю, что «возможным», (потому что именно в тот период я часто общалась с Соломко с телефона-автомата, предлагая закончить нашу дуэль в законодательном порядке), но только для Соломкиного обвинения - «вредным». Потому что во время процесса, используя данное мне законом право голоса, я спросила бы, почему в обвинении Соломко моя фирма называется «личной фирмой»? Нет такого понятия в украинской хозяйственной терминологии. Есть частная фирма, а это совершенно разные вещи. Но «Голубые дороги» и не частная фирма. Она принадлежит Союзу кинематографистов Украины, а я только нанятый им директор на зарплате. Почему валовой доход фирмы называется моей «личной наживой»? Каким образом я использовала эту «личную наживу» в своих «личных корыстных целях»? Ежедневно грабила кассу банка ровно на сумму ежедневного валового дохода фирмы, как логически вытекает из ее обвинения, и на эти деньги лично корыстно обедала? Почему вообще получение фирмой дохода называется финансовым преступлением, а работа директора предприятию в убыток - должна, выходит, поощряться законом? Почему в качестве первого документального доказательства моей преступной финансовой деятельности приводится тщательно скопированный бухгалтерский журнал-ордер № 6, показывающий движение финансов предприятия с дебета счета 50-го на кредит счета 60-го? Преступлением было бы отсутствие у меня бухучета. Что означает второе и последнее, приводимое следователем, доказательство моей преступной деятельности - записка: «Сергей, оформи, наконец, договор с «Южтрансервисом!». А если б там было написано: «Сергей, умоляю, нет, только не с «Южтрансервисом!»? Тогда что, УМВД на транспорте наградило бы меня грамотой «Почетный железнодорожник»?

   Да еще я потребовала бы предъявить суду, имеющиеся у Соломки банковские документы, подтверждающие, что из моей «личной наживы» я платила все налоги, фонды и зарплату людям. Поддерживала детский музыкальный театр, спортивную детскую секцию и оказывала материальную помощь старым кинематографистам. Да еще явились бы в суд мои сотрудники, желающие подтвердить, что из моей «личной наживы» они ежемесячно получали по ведомости свою «личную наживку». А самое главное, я попросила бы объяснить, каким образом я могла уклониться от уплаты налога (какого? Не сказано) на сумму 95720 гривен? Поскольку Ильичевский районный суд, как помните, установил, что не было факта неуплаты мною НДС в сумме 21 000 гривен, то Соломко инкриминировала мне неуплату неизвестного налога в 95720 грн. 20 копеек, ровно на столько, сколько она списала с моего счета. Без финансовой проверки, без расчетов - 95720 и все тут! Поскольку моя «личная нажива» (то есть валовой доход всей фирмы) за 2000-ный год равнялся 70 000 гривен, то, как Соломко высчитала, что я уклонилась от уплаты налога на то, что ей надо - почти 96 000 гривен, не ответил бы ни один финансовый гений. Каким образом один единственный налог может превысить валовой доход фирмы - еще один большой секрет для маленькой такой железнодорожной компании.

   Но винить тут Валентину Евгеньевну, в общем-то, не за что. Ну не разбирается человек ни на йоту в том, что ей одесская областная прокуратура поручает, что ж тут поделаешь. Налоговые следователи прокуратуре почему-то не нравятся, а Соломко из всех 26 украинских налогов и сборов выучила только два - на прибыль и НДС, да и те путает меж собою. Вот и получается «просто налог». Чтоб не промахнуться. «Просто Мария».

   Вот это все, и многое другое, я сказала бы на суде, да еще подбила бы на бунт тех предпринимателей, которые, как покорные овцы, молча дали осудить себя за вступление со мной в «неуставные отношения», даже не сопротивляясь.

   Соломко это прекрасно понимала и потому вызывать меня в суд, было ей крайне невыгодно.


( 1 ) ( 2 ) ( 3 ) ( 4 ) ( 5 ) ( 6 ) ( 7 )




ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ