БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Валентин Константинов Фавориты фарфора

Фавориты фарфора

   С мистическими проявлениями Льву Сергеевичу приходилось сталкиваться и раньше, но всего однажды.. Как-то в отпуске, будучи на экскурсии в северной столице в одном из павильонов Петродворца, полковник ощутил, что его сознание самым странным образом затуманилось, а когда туман также внезапно рассеялся, то Квадратов осознал, что сидит за музейным обеденным столом, на одном из стульев 18 века, а рядом верещит до предела возмущенный экскурсовод. Квадратов, естественно, смутился, принес извинения, но спустя минуту история почти в точности повторилась. Позже сведущие люди объяснили, что, видимо, в полковнике заговорила память кого-то из предков. Кто-то из знатоков пытался говорить о реинкарнации, но в эту теорию Квадратов не верил. Все же потрясение от встречи с ожившими предметами из собственной коллекции было более сильным.

   Определить, что перед ним именно великий Гоголь Квадратову не составило большого труда, хотя прижизненные изображения мастера слова сильно отличались одно от другого. Его необычный гость был похож лицом на свое фарфоровое подобие, да и обрывки разговора таинственных сущностей в гостиной отставник хорошо запомнил. На всякий полковник еще раз взглянул на стеллаж. Бюста Николая Васильевича на привычном месте не оказалось.

   - Здравствуйте, любезный Лев Сергеевич, - тихо и с едва слышимой хрипотцой сказал Гоголь с легким поклоном. – Надеюсь, вы не будете обижаться на незваного гостя?

   - Нет, конечно, я очень рад, хотя, признаться сильно изумлен, уважаемый Николай Васильевич, - с усилием произнес Квадратов. – Кто я, и кто вы… Прямо-таки, киножурнал «Ералаш» какой-то, хоть садись сочинения с вашей помощью писать… Но, простите, откуда вы меня знаете? И как это возможно вообще? Ведь вы жили два века тому назад… Ах, да прошу, присаживайтесь.

   - Гость не заставил себя упрашивать и устроился в кресле. Тут же к нему, приветственно мяукнув, подбежал Блэкси. Котов, должно быть, классик любил и ласково погладил животное. Получив респект, Блэкси что-то довольно промурлыкал и величественно удалился. Квадратов присел на стул напротив гостя.

   - Не волнуйтесь, Лев Сергеевич, - улыбнулся Гоголь. – Во всем, что вы видите, нет мистики и бесовщины – все реальность. Просто наша реальность в своих проявлениях столь многогранна, что вам это сложно осознать сразу. Да и нам, - Гоголь указал на бюсты, вновь застывшие на стеллажах, - в нашей жизненной истории после физической смерти понятно далеко не все. Людям и прочим сущностям, к сожалению, а, быть может, и к счастью, дано видеть далеко не все, что происходит в сокрытых от них сферах. В тени для них остается многое, в том числе и наша жизнь – точнее посмертное бытие фарфоровых статуэток.

   - Кто бы мог подумать… Это, наверное, сон, - тихонько пробормотал Квадратов, украдкой ущипнув себя, что не укрылось от внимания гостя.

   - Волноваться не надо, дорогой Лев Сергеевич, - писатель слегка улыбнулся, - это никакой не сон, а впрямь явь, которая на первый взгляд может показаться неким маловразумительным фарсом. Своей жизнью иногда живет и прочая малая пластика, и даже некоторые куклы. Прикиньте, история с Пиноккио, о чем поведал Карло Коллоди уже по завершении моей земной жизни, – не такая уж фантазия – скорее реальность с частичным домыслом. Вспомните о верованиях древних, язычников или о деяниях магов прошлого и настоящего. Куклы, как живые, издавна служили людям исправно, правда, не всегда употреблялись для благих дел. А те же шахматы? Уверяю, даже без активных жизненных проявлений это самые настоящие живые куклы. Они, правда, почти не оживают. Также, как этот любопытный экземпляр, - Гоголь указал взглядом на обезьяну, вырезанную из красного дерева, которую Квадратов много лет назад привез из служебной командировки в Африку.

   - Вы хотите сказать, что любая статуэтка в моем собрании исполнена жизненной силы? – с сомнением спросил отставник. – Почти, как у молодого Пушкина:

«И сверхъестественная сила
В ней жизни дух оставовила».

   - Можно и так, - кивнул писатель. - Хотя, оживает и не всякий фарфор. Только для того, чтобы вызвать после жизненные проявления, нужны определенные условия, важно, чтобы нас и наши дела искренне любили. Вот мы, писатели, например, обрели новую форму бытия, благодаря тому, что нашли нужные условия в вашей квартире.

   - Вы полагаете? – с сомнением спросил Квадратов. – Что же это за условия такие особенные? Квартира, как квартира – обычная «сталинка».

   - Не скажите, любезный Лев Сергеевич. Таких квартир нынче очень мало. Наверное, подсознательно, но вам таки удалось обустроить в гостиной своего рода музей патриархального быта. Посмотрите, превосходные картины на стенах, и этот ваш ковер точно середины прошлого века. А шахматный столик, инкрустированный перламутром? А эти красавицы - вазы из синего кобальта и алого рубина? Да и спальня ваша обставлена оригинально – только кресло-качалка у компьютерного столика дорогого стоит… Вы, родной мой, просто эстет.

   - Не скажите, скорее человек консервативных вкусов, - мягко возразил Квадратов. Слово «эстет» у отставника почему-то ассоциировалось с богемой, однополой любовью и гей-парадами.

   - Но главное, - продолжал Николай Васильевич, - ваша обширная библиотека. Благодаря ей, образно говоря, мы оказались на коне. И периодику вы покупаете обширную. Мы, случается, что-то перечитываем, делимся новостями, иногда обсуждаем литературные новинки, благо, атмосфера у вас к этому располагает.

   - И только? – спросил Квадратов.

   - Нет, почему же? – улыбнулся писатель. – Есть много того, что нам не чуждо. Вот взгляните, статуэтка Золушки с метлой по сказке Шарля Перро. Так представьте, когда она оживает, за ней приударяет сам Пушкин. Вот уж ловелас – за всеми балеринами из вашей коллекции волочился, я уже не говорю о фарфоровых крестьянках в сарафанах… И на дуэль половину фаворитов пытался вызывать. Эх, нет нынче при этом забияке Ивана Липранди.

   - Ничего не скажешь, не скучные вы ребята, - заметил Квадратов. – Если не секрет, то, что же вы обсуждаете, кроме литературных новинок и о чем спорите?

   - О самых разных вещах, не исключая политику. Видите ли, у нас серьезное преимущество перед живыми людьми – мы можем говорить именно то, что думаем. Кстати, многие из нас сильно изменили образ мыслей и литературные приоритеты, по сравнению с теми, которые были у них при жизни. Вот Достоевский, к примеру, напрочь перестал копаться в людских типах и характерах. Живые люди не могут позволить себе быть такими честными. Вас, наверняка, заинтересует сама цель бытия нашего клуба. Глубинный смысл, так сказать…

   - Хотелось бы узнать побольше…

   - В полной мере мы и сами этого не представляем. Быть может, все дело в анализе ситуации в мировой литературе и в рекомендациях по ее развитию, доклад мы готовим тщательно и ежегодно представляем кому следует… Наверное, из-за этой миссии нас назвали фаворитами фарфора. Это почетно потому, что, по сути, фарфор – глина, а тот материал, из которого Творец создал человека известно всем.

   - Должно быть приятно, что вам выпала такая честь? – спросил Квадратов. – Ведь надо полагать, не каждая «писательская» серия из фарфора может оживать ночами. Только в городе подобных собраний с десяток. Есть и более полные.

   - Оживают, конечно, не все коллекции. Не знаю, почему нам с вами выпала такая честь, должно быть на это имелись причины. – Николай Васильевич зачем-то посмотрел на потолок. – Возможно, это связано с тем, что вы одинаково уважаете фарфор и литературу. Вы ведь и сами, как будто, не чужды упражнений в этой сфере. Знаете, мне случалось тайно листать ваши рукописи… Недурно, по-моему, некоторые имеют право на жизнь.

   - Все-то вы знаете, - уважительно заметил Квадратов. – Скажите тогда, какой таинственный Пигмалион придумал вас, фаворитов и определил в этот мир?

   - Берите выше. Пигмалион был всего-навсего царем Кипра, да и статую, в которую влюбился, создал не из фарфора, а вырезал из слоновой кости… А вообще-то об этом, уважаемый Лев Сергеевич, даже не спрашивайте, тем более, что определенного ответа я не знаю, - с нотками сожаления ответил Гоголь. Знаете, многое здесь укладывается в формулу старика Шекспира «что не подвластно нашим мудрецам».

   - Вы знаете, в моей коллекции есть литературные персонажи и жанровые сцены, - произнес Квадратов. - Смотрите? та же Золушка с метлой… Хороша, правда? И ваши литературные персонажи…

   Отставник подошел к стеллажу взял в руки одну из статуэток, с теплой улыбкой посмотрел на нее. Многие персонажи, исполненные в обычной технике, неизменно вызывали у него улыбку.

   - «Ночь перед Рождеством», - констатировал он. – Дьяк и Солоха - забавная композиция Киевского фарфорового завода. Только взгляните как точно малая пластика передает обрисованный вами характер. Жеманница Солоха, и плутоватый ловелас дьяк… Эта пара, похоже, впитала дух Диканьки. А расцветки одежды – сама достоверность. Скажите, эти ребята иногда оживают?

   - Бывает, но очень редко, - неопределенно ответил Гоголь. – Не все из них вписываются в наше сообщество, некоторые это понимают сами и к общению не стремятся. Пробуждаются, кто как, одни реже, другие чаще. Вот вижу у вас еще моих персонажей, - писатель указал рукой на полку, где стояли небольшие фигурки Чичикова и Собакевича, - полного комплекта из «Мертвых душ», кстати, не приходилось видеть даже мне.

   - Да, да, это редкость, - кивнул Квадратов. - Техника – белый бисквит, производство Ломоносовского фарфорового завода. Тонкая работа…

   - Так вот, фарфоровый Чичиков в прошлом году бывал в нашей компании раз пять, а Собакевич, по-моему и того меньше – всего дважды. Он и сам чувствует, что нашему брату не симпатичен – уж больно мрачный и скучный персонаж. Иное дело – Пал Иваныч… посмотрите на эту композицию - как он опирается на стул, как убедителен в своих уговорах и при этом немного слащав… Изумительная работа художника. Хотя, некоторые из оживлений жанровых работ нас не очень радуют.

   - Какие же?…

   - Представьте, внезапно ожил как-то недавно фарфоровый квартет дедушки Крылова, выпущенный давным-давно на ломоносовском заводе. – Мы как раз дискутировали… Все бы ничего, но захотелось милым зверушкам исполнить что-то из Моцарта. Такая, скажу вам, приключилась какофония – хоть уши затыкай. Композиторы из вашей коллекции, кстати, вообще были вне себя. Особенно Иван Глинка негодовал. А вот итальянцы… Те, представьте, сначала тоже сердились, но после того, как Верди сказал им что-то по-своему, хохотали от души…

   - В вашем сообществе как будто есть и иностранцы?

   - Вам ли не знать... Вот ваш бронзовый Мицкевич в распахнутом сюртуке и со скрещенными на лацканах руками. Не дать, не взять – олицетворении польской гордыни. Хотя, какой он иностранец – мы ведь тогда в одной стране жили. Да и сейчас от нас отличается только тем, что восклицает не «Господи Иисусе!», а «Jesus Maria!»… Вот Гете и Шиллер, это да – иностранцы. Все же славные ребята, хотя и со своими заморочками. Любят, видите ли, не только литературу, но и политику. Представьте, особо почитают свою землячку Ангелу Меркель.

   - Вполне понимаю, - слегка улыбнулся Квадратов. – Ее есть за что уважать – много лет государством рулит, и для Германии сделала немало, и о себе не забывала, хотя и миллиардов, вроде не воровала. Футбол, опять-таки, любит. И даже в тюрьме не посидела – не то, что некоторые ее зарубежные сестрички… Скажите, а американцев, англичан и прочих французов в вашей компании, часом нет?

   - Откуда же? Здесь все просто – их бюсты отсутствуют в вашем собрании. Кроме, естественно, Бальзака и Золя, которые сейчас на вашей полке. Хотя иных мы бы охотно пригласили в наш клуб. Например, лорда Байрона или Александра Дюма- папу. Уже не говоря о Руссо, Вольтере и Дидро… Да и от общества Мишеля Монтеня и Шарля Монтескье, конечно, не отказались бы. Испанцы тоже хороши – Сервантес, Лопе де Вега. Дело только за вами – покупайте.

   - Взяли бы в свой кружок американцев?

   - Их у нас многие недолюбливают, и я в том числе. Ковбойские замашки по вкусу не каждому. Вы и сами наверняка заметили, что во многих образчиках их литературы сквозят весьма однообразные тезисы. Например, «Господь создал всех людей разными, а мистер Кольт уравнял их шансы»… Грубовато как-то. Уж лучше «растянуть меха гармошкой» или попивать квасок после баньки, как заведено у нас, нежели истреблять ближних посредством револьверов, хоть кольтов, хоть смит-вессонов. Не по вкусу нам, что их книги пронзил культ доллара, что зеленые бумажки у них, даже у сугубо положительных персонажей стали смыслом жизни. Этим даже лучшие из них крепко грешили. Тот же Драйзер с его «финансовой» трилогией. Хотя, личность Фрэнка Каупервуда обрисована мастерски.

   - Да, а как же Лонгфелло? – с подковыркой спросил Квадратов.

   - Исключения, лишь подтверждают правила.

   - Интересно, - произнес Квадратов. – А вот моя «композиторская» серия, на которую вы уже обратили внимание… Эти люди тоже входят в ваш круг общения?

   - Нет, с ними мы встречаемся крайне редко. К фаворитам они не относятся – у них свои дела и заботы. У нас, видите ли, разные интересы. Попасть в наш круг не просто, а в их общество – еще сложнее, - Гоголь мельком взглянул на «композиторский» стеллаж. – Да и личности среди них имеются более чем своеобразные. Тот же, Чайковский, например, большой оригинал в некоторых вопросах. Слышали, наверное, о том, как «за стеной играет пианист?». Или Вагнер в своем вульгарном старомодном берете.

   - А какой фарфор не может быть оживлен в принципе? – спросил Квадратов.

   - Точно не знаю, - ответил Гоголь. – Но думаю, что в принципе это исключено для некоторых животных, например, для опасных хищников. Понятно, неспособны к пробуждениям и неодушевленные предметы, скажем, посуда. В прошлом году, если помните, вы купили старинные елочные колокольчики из тончайшего фарфора. И хотя возможности малой пластики велики, звонить эти колокольчики, увы, не способны. Еще не приходилось видеть оживших статуэток образчиков современного китайского фарфора. Тех самых, у которых лица, как у зомби, и сами они такие же корявые.

   Последней фразы отставник уже не услышал. Неожиданно к нему подкралась какая-то сонливость, на глаза наплыла, невесть откуда, возникшая сиреневая пелена. Он понял, что засыпает. Последняя мысль, посетившая отставника, прежде чем он закрыл глаза, была о том, что все-таки его приключение все-таки случилось во сне.




ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ
ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ