БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Валентин Константинов Фавориты фарфора

Из будущего в прошлое…

   Судя по тому, что за окном едва забрезжил рассвет, Квадратов на этот раз проспал несколько часов. Гоголь по-прежнему сидел в кресле, листая какой-то толстый журнал.

   - Плохой я хозяин, вдруг подумал Квадратов. – Даже не предложил гостю перекусить. А вслух спросил: «Чай, кофе? Или, быть может, слегка перекусим?».

   - Благодарю, - ответил писатель, откладывая журнал в сторону. – Мне все равно. Личности нашего фарфорового круга в еде и питье весьма ограничены. Разве что, составить вам компанию? Разумеется, условно. А вы, дорогой мой, не стесняйтесь.

   Лев Сергеевич собрался на кухню. Кофеманом он себя не считал, но толк в хорошем домашнем кофе знал, и помнил несколько рецептов, а кофе, продаваемый в гранулах, откровенно презирал. Как бы там ни было, отставник решил порадовать гостя.

   - Не торопитесь, - мягко произнес классик, остановив Квадратова жестом ладони. – Сейчас все устроим в лучшем виде.

   Неожиданно писатель, будто цирковой артист, хлопнул в ладоши и на столе тотчас, невесть откуда соткались два подноса – один побольше – другой – поменьше. Тот, что побольше, оказался ближе к Квадратову. Не без удивления Лев Сергеевич разглядел на нем два нарисовавшихся бутерброда с нежной красной рыбой, очевидно, форелью, и один с сыром. Здесь же в чашечке из тончайшего фарфора слегка дымился напиток, увенчанный белоснежной шапочкой из воздушной молочной пенки. По гостиной тотчас разлился неповторимый аромат – смесь кофе, молока, корицы и шоколада. Удивительным было то, что из всех кофейных напитков отставник в последнее время предпочитал именно капучино.

   - Капучино, конечно хорош, - Гоголь похоже угадал мысль собеседника. – Но мне, простите, полезней энергетический напиток. Изготовлен по особому старинному рецепту специально для фаворитов, - писатель отхлебнул из чашечки какой-то жидкости зеленоватого цвета. - Кстати, спешите спрашивать, при дневном свете наша беседа вряд ли будет продолжена, - приглушенно сказал писатель.

   - Что ожидает литературу в будущем? - Коротко и прямо спросил отставник.

   - У нас единого мнения нет. Знаете, что вчера выглядело модернизмом, сегодня стало анахронизмом. Но скажу откровенно – благоприятных прогнозов у фаворитов не много. Там, где речь идет о будущем, мы, видите ли, пессимисты.

   - А ваше личное видение?

   - Я тоже безнадежный пессимист, хотя, конечно, талантами Нострадамуса не наделен… Не думаю, что будущее литературы в ее сегодняшних формах имеет перспективы. Объем издаваемого в ваше время превысил критическую массу – люди не в состоянии переварить даже ничтожно малую часть предлагаемой им книжной пищи. Публика не успевает читать; уже сегодня чтение – удел гурманов от литературы. На место традиционной книги приходят новые формы – их зачатки можете лицезреть хоть сейчас. Но страсть к сочинительству и чтению, уверен, останется с людьми в каких-то формах всегда. В этом убежден.

   - Позволю себе даже предположить, - не сразу произнес Квадратов, - Что в ваше время, писатель, образно говоря, – гораздо меньше, чем писатель. У моих современников – другие приоритеты, часто не связанные с книгами. Для большинства нынче важнее хорошо покушать, развлечься, если хотите, заняться сексом. И в глазах собратьев выглядеть «не хуже других»… Да и у хороших авторов стало модным придерживать хорошие рукописи до поры.. Авось в будущем климат изменится.

   - Но это они делают зря, - с нотками огорчения произнес Гоголь. – Можно ведь и небольшими тиражами издавать. Вот, лет за пятьдесят до вашего появления те же имажинисты издавали книжечки тиражом не более десятка экземпляров. Ничего, до наших дней некоторые сохранились.

   Люди будут совершать те же ошибки. История, как известно, учит, прежде всего, тому, что она никого ничему не учит. И рукописи, подобно мне, будут сжигать. Хотя и кто-то искренне считал, будто они не горят… Горят, уважаемый Лев Сергеевич… Горят ярким пламенем – как вы знаете, имел случай в этом убедиться лично.

   Поверьте, этот процесс нуждается разве что в кочерге. Кстати, и поджигать не обязательно – за вас это запросто могут сделать другие.

   - Каким же образом? – спросил Квадратов.

   - Вы как будто не жили при коммунистах, - тяжело вздохнул Гоголь. – Как будто с луны свалились. А ведь это совсем недавнее прошлое – всякие там спецхраны, спецфонды и книгохранилища, а по сути – концлагеря для книг. Случалось, главлитовские церберы оставляли в живых всего 1-2 экземпляра совсем не плохой книги – остальное уничтожали. Герострат отдыхает… А что вы скажете о регулярных «чистках» библиотек? А внутренний цензор, который обитал в душе почти каждого советского писателя.

   - Как-то не приходилось думать об этом, - виновато произнес Лев Сергеевич. – А ведь вы правы, я застал еще цензоров при военных окружных газетах, они, помнится, прежде всего, следили за неразглашением военной тайны. Хотя, также слышал, что их гражданские коллеги выявляли в первую очередь, «вредную» литературу.

   - Цензоры – лишь один из элементов системы тотального контроля, - поморщился Гоголь. – А цепкость цензуры? Боюсь, уважаемый Лев Сергеевич, вы ее даже не представляете. Только вообразите: реальностью были списки авторов, чьи произведения подлежали изъятию и уничтожению – в начале пятидесятых годов в них насчитывались сотни фамилий. Окончательная победа соцреализма давалась не просто.

   - Вообще, та, советская система писательского и издательского дела была в чем-то уникальной. Хотя бы в том, что ее создал один человек, имевший к литературе, кстати, не слишком прямое отношение, - заметил Квадратов.

   - Не смею спорить, - согласился Гоголь. – Но при этом замечу, что литературные занятия в эпоху Сталина приобрели совершенно невообразимые формы. Вспомните хотя бы вымышленный булгаковский «Массолит», с его служащими не слыхавшими ни о Панаеве ни о Скабичевском и при ресторане для «мастеров социалистической литературы» с балычком и порционными судочками «а-ля натурель» в меню. Массолитовские ребята близкие к социалистической литературы, естественно, как и все смертные, быстро привыкали к халяве. А «Шапка» Войновича? Как по мне, так это вообще маленький шедевр, до предела откровенный и без намека на цеховую солидарность.

   - Как же, как же, - усмехнулся отставник. – Классика - пиво только членам профсоюза… Так было и после Сталина и до него. Но Сталин… Это, пожалуй, изобретатель форм подкормки писателей. До него мало кто слышал о всяких там домах творчества и доступе к советскому дефициту – от авто до тех самых шапок, что у Войновича.

   - Да и среди писателей попадался народец, мягко говоря, жаждущей ласковой руки, - усмехнулся классик. – Особенно поэты-песенки усердствовали. То предлагали выпить за Родину и за Сталина, то считали, что путь себе надо непременно прокладывать штыками и картечью.

   - Да, кто только в писатели не попадал, - вздохнул Квадратов.

   - Все, кому было не лень. Ведь как у вас недавно было… Коль скоро ты политически благонадежен, написал очерк, скажем, о председателе колхоза и принят в писательский союз, то ты - писатель. Многие из тех «писателей», по большому счету должны быть благодарны товарищу Сталину – без него никто вовеки не узнал бы, что они – писатели. Кстати, никто из наших фарфоровых собратьев, в членах какого-либо официального писательского союза, как будто, не состоял и заветных корочек при себе не носил. Разве что Горький и Маяковский.

   ВСТАВКА.

   - А что Маяковский? Он, как и все мы, не мог существовать вне социума. – Но в отличие от многих собратьев по писательскому сообществу, талантом обделен не был. Но это уже, как говорят, совсем другая история…

   - Ах, оставьте. Если вы занимаете какую-либо позицию, то вас быстро убедят в том, что вы не правы. Иное дело, если становитесь в позу – тогда с вами начнут считаться…. А Маяковский действительно был не лишен дара, - согласно кивнул Гоголь. – Что же до подлинных талантов, то в то время они проявляли себя не часто. Вы человек старой закалки, возможно, слышали одну литературную байку. Когда некто из советских литературных командиров посетовал вождю на довольно скромный уровень мастерства советских литераторов, то Сталин досадливо отмахнулся: «Работайтэ с этими. Других писатэлей у мэня нэт!». Да, эпоха-с.

   А как вам хохма о том, как Сталин лично утверждал проект памятник Пушкину? – продолжал Николай Васильевич. - Сначала вождь забраковал вариант «Пушкин читает томик Сталина». Мол, «вэрно политычески, но нэ вэрно исторычески». Проект «Сталин читает томик Пушкина» также был забракован. Дескать, «вэрно исторычески, но нэ вэрно политычески». В конце концов, был утвержден проект «Сталин читает томик Сталина».

   - Можно подумать, что советское время было сущим бедствием, - Квадратов даже улыбнулся. - Не люблю, когда Сталина демонизируют, хотя я далеко не сталинист. Скорее, консерватор, и считаю, что без консерватизма невозможен никакой прогресс. При этом, в глубине души никогда не разделял марксистских взглядов, которые сейчас принято относить к консервативным. Но не будете же вы отрицать, что среди светочей марксизма были талантливые, если не литераторы, то, по крайней мере, публицисты.

   - Почему же не литераторы? – удивленно спросил Гоголь. – Литератор, как известно, это человек, живущий литературным трудом. Один классик марксизма даже в анкетах писал, что он – литературный работник. А публицистика, полагаю, к литературе в полной мере не относится. Также как и само сочетание «политическая литература» выглядит достаточно нелепо. Не зря шутил ваш современник: все публицисты по сути - подлецисты. Вообще же, с позволения сказать, в творчестве марксистов немало забавного.

   - Что именно, позвольте узнать? - спросил отставник.

   - Возьмите хотя бы определение который наш «литературный работник» дал материи. Такое мог загнуть только самый убежденный идеалист. Помните: материя – объективная реальность, существующая помимо нашего сознания и данная, нам в ощущениях. Как можно ощущать что-то, что у нас вне сознания? Не понятно, с чего мы взяли, что это реальность, если она существует помимо нашего сознания. И, наконец, главное, кто нам ее дал в ощущениях? Сами взяли? Но, простите, как можно взять то, что находится вне нашего сознания.

   - Пожалуй, вы правы, - немного подумав, сказал Квадратов. – У нашего материалиста были явные нелады с логикой. Не зря при всех отличных оценках в гимназии, он по логике сумел схлопотать «неуд». Причем, влепил этот самый «неуд» ни кто иной, как папа -Керенский, бывший, кстати, приятелем папы будущего вождя.

   - Не ведал этого,- сказал Гоголь. – Право, по нынешним временам это удивительно.

   - Иногда казалось, политическая литература – надежный способ спрятать за словами самые сокровенные замыслы, - продолжал Квадратов. – Она же позволяет, говоря образно, достучаться до любого, как говаривали до «масс». Политика, знаете – увлечение массовое – в чем-то сродни футболу. В ней, видите ли, разбираются все, или, по крайней мере, многие…

   - Кстати, вы все расспрашиваете меня, а ведь я тоже хочу кое о чем спросить. Почему в вашем собрании нет ни единого политика-литератора? Ведь среди них были плодовитые литераторы – Маркс, Ленин, Сталин, и Брежнев к литературе тяготел. Бюсты всех, как будто существуют. Все яркие политики, меду прочим. О современных речи нет –литературные занятия среди них не в моде. Хотя, если пустить в ход воображение…

   - Этого только не хватало, - пробормотал отставник, которого от подобной перспективы прошиб пот. – Мало ли чего у меня в коллекции нет. Многих советских, например, Острового, Светлова, Ошанина. Да и бюстов их нет вообще, о чем, признаться не сильно сожалею.

   - Исчерпывающе… А ведь в жанре публицистики у господ марксистов-литераторов было не мало своих открытий и, как у вас нынче говорят, «ноу хау», - добавил Гоголь. - Вот, например, один из подвидов этого жанра – агитационные листовки и прокламации. Представьте, это, какими же даром убеждения и талантами надо обладать, чтобы побудить недругов к каким-то выгодным для твоей стороны действиям! Да еще нередко на чужом языке! Нет, право не зря наш видный литератор и материалист называл листовку «самым трудным жанром литературы». Это и впрямь «трудный» жанр. Поговаривают, что даже назначенный классиком советской публицистики Илья Эренбург однажды пытался написать по заказу листовку, но потерпел полнейшее фиаско.

   - В чем-то сродни тем совковым агиткам современная реклама, да и не только реклама, но ее побочные продукты, - заметил Квадратов. – Любая рекламная статья или книжонка - сплошь мифотворчество. Хоть отечественная продукция, хоть зарубежная. Одно слово – спам.

   - Разве что в смысле правдивости и достоверности, - усмехнулся Гоголь. – Как в том бородатом анекдоте, когда только что переставившему мужику предложили выбор меду раем и преисподней. Тот полистал буклеты. В раю все было благочинно, обитатели наслаждались прохладой садов, звучали классические мелодии. В преисподней все выглядело иначе – обнаженные женщины, водка – рекой. Естественно, мужик выбрал второе. А когда по прибытии его посадили голым задом на раскаленную сковородку, то крепко возмутился: мол, что же вы врете в буклетах! Так ведь то реклама! – ответили ему хозяева преисподней.

   Ну, а если серьезно, то направлений в литературе множество, их затруднительно даже перечислить. Фантастика, детская литература, сатира и юмор, научно-популярная, мемуары…

   - Детскую литературу вы назвали не случайно? – спросил Квадратов.

   - Разумеется, - ответил Гоголь. – Детская литература требует от писателя особых качеств и подходов – нужен особый талант, особый склад ума, особый уровень доброты, наконец. С детьми надо уметь говорить, как со взрослыми и ни в коем случае не сюсюкать.

   - Да, безусловно, и Корней Чуковский с его «Айболитом», и Агния Барто со своими детскими стихами, и Самуил Маршак с его блестящими переводами этими качествами отличались, - заметил отставник. – Право, жаль, что бюстов этих людей нет в моем собрании. Не менее жаль, что в нем нет профессора математики Александра Волкова, автора цикла из семи прекрасных сказок, начало которым положил «Волшебник изумрудного города». Хотя, надо признать, что идея возникла у американцев…

   - Мне тоже искренне жаль, - сказал Гоголь. – Еще не назвали Носова, Успенского… В нашем сообществе они тоже не были бы лишними. Особенно люблю Маршака, у которого есть вещи совершенно гениальные, поучительные, хотя и миниатюрные. Например, «Потому что в кузнице не было гвоздя». А как вам строки, адресованные королю: «А сколько ты стоишь – спроси свою знать, Которой случалось тебя продавать».

   - По-моему, вещицы милы, - сдержанно ответил Квадратов. – А на втором месте в своей градации литературных направлений вы, как будто, разместили сатиру и юмор? Это заслуженно. Ведь к современным эстрадным юмористам отношение не однозначное…

   - Именно так, - кивнул Гоголь. - При этом говорю вовсе не об «эстрадниках», Господь с ними… Речь о классике – Джером К. Джером, Ярослав Гашек… Или О. Генри, Марк Твен, хоть они и американцы… Да и наш Владимир Войнович со своим бравым солдатом Чонкиным им мало в чем уступает, хотя, местами у него грязновато. Юмористов и сатириков у вас явно не переоценивают. А зря… Сегодня если бы не Гашек, о Первой мировой войне люди знали бы гораздо меньше. Об истории ведь пишут не только прфессионалы сухари, вроде академичного Ключевского или «истории графа» Карамзина.

   Внезапно на столе, рядом с Квадратовым резко зазвонил телефон. Лев Сергеевич сразу же взял трубку. Незнакомый тихий вкрадчивый голос попросил пригласить к аппарату Николая Васильевича.

   - Кого, кого? - переспросил отставник, на время утративший способность быстро соображать. – Ах, да…

   Гоголь взял трубку. Выслушав звонившего, писатель коротко произнес: «Хорошо, будет по-вашему», и положил трубку.

   - Что - то важное? – спросил полковник, которого заинтересовал таинственный звонок.

   - Пожалуй, - с нотками сомнения произнес классик. – В ближайшие минуты, уважаемый Лев Сергеевич к нам наведается гость. Правда, не знаю, насколько его визит будет нам приятен.




ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ
ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ