БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Валентин Константинов Фавориты фарфора

Явление Пустоплясова

   В какой-то момент Квадратову показалось, что политическая тема в литературе исчерпана. Но оказалось, что это не так. Похоже, такой поворот в разговоре всерьез заинтриговала классика, что подтвердили последующие события.

   Гоголь взглянул на отставника, и, как показалось полковнику, загадочно улыбнулся. Впрочем, судить о мимике писательского лица наверняка было сложно – в комнате продолжал царить комфортный для классика полумрак. В следующий миг Николай Васильевич неожиданно поднял вверх руку и щелкнул пальцами.

   - Что за фокус? – мысленно спросил Квадратов, но тут послышалось легкое потрескивание, потянуло дымком. Отставник не сразу осознал, что их полку прибыло. В комнате, невесть откуда, возник еще один стул, на котором сидел маленький кругленький человечек, в одеянии, напоминавшем френч. В воздухе ощутимо потянуло холодком, и Квадратов недобрым словом вспомнил клятых коммунальщиков. Квадратов сразу обратил внимание на странность – как и Гоголь, незнакомец не отбрасывал тени.

   - Позвольте рекомендовать, - произнес Гоголь, - Тит Степаныч Пустоплясов, член писательского союза с конца тридцатых годов. В какой-то степени из наших, во всяком случае, в нашей фарфоровой компании раньше бывал. Бюстов из белого бисквита, правда, удостоен при жизни не был, но три книги издать, все же, успел и даже какую-то премию за рассказы о коммунистах получил.

   - Квадратов, полковник в отставке, - представился Лев Сергеевич

   Гость в ответ не назвал себя и даже не поздоровался, а холодно кивнул Гоголю. В Квадратове он, похоже, вообще не видел ровню. К таинственному появлению не остался безучастным и Блэкси, расценивший внезапное появление, как покушение на свою территорию. Кот грозно зашипел и выгнул спинку, но Тит Пустоплясов небрежно отодвинул его ногой в сторону. Блэкси обиженно и сердито мяукнул.

   - Не три, а четыре книги, - пришелец вдруг сварливо взвизгнул, решив поправить Гоголя. – Вы забыли о сборнике моих критических статей. И премия не какая-то там, а сталинская второй степени, Не каждому, меду прочим, давали…

   - Не самый приятный типаж, - подумал отставник. А вслух заметил: «Да уж, присуждали не каждому. Тем более, Букеровская или Гонкуровская премии вам явно не грозили. И даже Шевченковская – этих «слонов» стали раздавать позже, и в основном своим.

   - Вы, вероятно, захотите узнать, каким образом господин Пустоплясов оказался в нашем обществе? - Гоголь обратился к отставнику. – Ведь он умер, если не ошибаюсь, в семидесятом году… И не спрашивайте, уважаемый. Это загадка не только для вас, а и для фаворитов тоже. Но если это произошло, то, значит, это кому-то надо. Право и, если хотите, обязанность приглашать его и ему подобных из иных миров получил я. Как там у Шекспира, а? – Гоголь насмешливо посмотрел на «коллегу» по цеху.

   - Тит Степаныч беспомощно захлопал свиными глазками, но ему на выручку пришел Квадратов, давно понявший, что Пустоплясов в своей жизни не только плохо писал, но и мало читал.

   - Есть многое на свете, друг Горацио, что не подвластно нашим мудрецам, - по памяти процитировал отставник. – Возможны также другие варианты перевода.

   - В наше время Шекспир не был в чести, - пробурчал Тит Степаныч. – О дворянстве писал и о всяких там королях, мэрах и прочих пэрах…

   - Полноте, уважаемый, - повел рукой Гоголь. – Вы судите поверхностно. О ком же еще надо было писать аристократу времен королевы Елизаветы? О пиратах, купцах и пастухах, что ли? Да и писал эти тексты явно не один человек. Разве вы допускаете, что за текстами «Макбета» и «Виндзорских проказниц» стоит один и тот же человек?

   - А как же памятники Шекспиру, как же музеи? – недоуменно промолвил Пустоплясов. – Наконец, английского классика почитают во всем мире …

   - Мало ли кого почитают, - пожал плечами Гоголь. - Что же до Шекспира, то факты говорят о другом. Почитайте, все это давно опубликовано. Мне представляется, что правильно расставил оценки Владимир Набоков:

И то сказать: труды твои привык
подписывать - за плату – ростовщик,
тот Вилль Шекспир, что Тень играл в «Гамлете»,
жил в кабаках и умер, не успев
переварить кабанью головизну…

   - Что же, псевдонимы среди писателей – явление не редкое, - подключился к беседе Квадратов. – Даже вы, уважаемый Николай Васильевич, в литературе не остались Гоголем-Яновским, а стали просто Гоголем… Наверное, далеко не все из ваших собратьев по разным причинам желали прославить свою фамилию. У кого-то она просто была не впечатляющей или неблагозвучной, где-то литературные занятия считались не самым благородным делом, кому-то было просто стыдно за конформистские вещицы, приносившие авторам житейские блага. Хотя и не всем… Вы ведь, Тит Степаныч, как будто не отказывались от благ? Брали, все, что можно, и ничем не брезговали.

   - Да, не отказывался от благ, и не жалею об этом, - вызывающе произнес Пустоплясов. – Рыба, как говорят, ищет где глубже, а человек – что плохо лежит. Кто бы на моем месте отказывался от преференций? В том числе из вашей фарфоровой тусовки.

   - Находились, однако, люди, - пожал плечами Гоголь. – Слышали, быть может, «Ахматова не продается, не продается Пастернак».

   - Не слыхивал, - откровенно признался Пустоплясов. – А стихотворцев этих знаю. О них товарищ Жданов, между прочим, очень даже правильно сказал. Дескать, «барынька» и классово чуждый элемент. И еще это самый… Ну, сатирик… Как его?

   - Зощенко, - подсказал Квадратов.- Вы еще о Булгакове забыли …

   - Что вы носитесь с этим вашим Булгаковым? – Тит Степаныч снизошел до того, чтобы обернуться к отставнику. – Проживал я когда-то с Мишей по соседству… Так, ничего особенного, выходец из поповской семьи, когда-то был медиком… Да и святым он не был, тоже, как и все искал то, что плохо лежит. Пытался даже как-то пьесу о Сталине писать, только вождь такого подарка не принял… Нет не святой, этот ваш Булгаков…

   - Во-первых, вождь умел заманивать лакомыми конфетками, - заметил Гоголь. - Сочетал, как говорят, кнут и пряник, и блага давал по тем временам существенные. Даже города, случалось, при нем в честь писателей называли, не говоря уж о площадях и улицах. Вы можете себе, например, сегодня представить себе площадь Акунина или переулок Пелевина? Умел, правда, отец народов и учинить и вивисекцию, причем, самую изощренную, как правило, чужими руками – дорожка к успеху, случалось, обходилась дорого. А во-вторых, святые среди наc, вообще, наперечет, независимо от эпохи. Хотя, от эпохи, конечно, зависит многое. В ваше время, господин Пустоплясов, писателей стимулировали благами, можно сказать, кормили с руки. Был и выбор. Дома творчества, отдельные квартиры или лагерная жизнь в бараке за колючей проволокой.

   - А надо ли было добиваться от вождя благ вообще, - эти слова Квадратов адресовал Пустоплясову. – Как заметил один неглупый человек, власть имущие «сами придут», и сами все дадут.

   - Ну, это вряд ли, - иронически улыбнулся Гоголь. – Бездоказательная фраза, о таком и слышать даже не доводилось. – В этом вы солидарны, Тит Степаныч?

   - Сами дадут, говорите? – криво усмехнулся Пустоплясов. - Ага, потом догонят и еще дадут… Скажите, а вы сами никогда не пробовали пожить в коммуналке? И вообще, что вы понимаете? И в ваше время, товарищ Квадратов, люди часто предпочитают машину, дачу, ту же квартиру, а не собственное мнение. – Что уж говорить о нас, в эпоху вождя. И это при наших тогдашних трудах! Вы хоть представляете, что являло собой издательство в то время?

   - Примерно представляю, - кивнул Гоголь. – Булгакова читал с удовольствием – у нас в творчестве много общего. Помню и то, что жилищный вопрос многих испортил. Наверное, и вы – не исключение.

   - Опять Булгаков! – нервно взвизгнул Пустоплясов, который, показалось, вот-вот вспыхнет от негодования. – Но и вы хороши! Одно дело прочитать о чем-то, и совсем другое – испытать это на своей шкуре! Нет, только представьте: принесли вы рукопись в редакцию. Там ее охотно берут, говорят, редактор сообщает, что скоро можно будет зайти. Проходит месяц, другой из издательства ни ответа, ни привета. Вы идете в издательство, вас встречает там девица-секретарша…

   - Со скошенными к носу от постоянного вранья, глазами…. Совсем как у Булгакова, - заметил Квадратов, вспомнив имя Булгакова назло Пустоплясову. Но тот пропустил реплику мио ушей и продолжил разговор.

   - Издательская девица вам объясняет, что с рукописью непременно должны ознакомиться все члены редколлегии, которых ровным счетом двенадцать, - продолжал Пустоплясов. – Каждый из них должен высказать свое мнение. На все это, дескать, могут уйти месяцы – быстро читать – не солидно. Вот бюрократы, тьфу! – Пустоплясов с отвращением обозначил плевок.

   - Сочувствую, - произнес Гоголь. – Бюрократы – люди ужасные. Уверен, что читая ваши рукописи, никто из них не воскликнул: «Какая глубина, какая смелость, и какая стройность!». Словом, понимаю вашу обиду. Чтобы войти в положение, наверное, и впрямь надо пройти этот путь самому.

   - Если бы! Ведь это, дорогие мои, только начало пути, - тяжело и неожиданно тепло вздохнул Тит Степаныч. – Дальше, коль скоро рукопись одобрена единогласно, редакция бросала в бой двух-трех рецензентов, и если отзывы были положительны, ее включали в план. После работали редактор, художник, что занимало еще годик-другой. Затем рукопись отправляли в набор. Напоследок к процессу подключался цензор – без его штампа никакое издание увидеть свет не могло.

   - Интересно, сколько же длилась эта музыка? – спросил Квадратов.

   - Обычно, лет, эдак, пять. Хотя, знавал иных шустрых, которым удавалось пройти этот путь всего за три года. Мое достижение – четыре года и один месяц, восемь дней. Затем было все, как заведено, солидный гонорар, банкет, благодарность читателей…

   - Надо сказать, благодарность вам была весьма сдержанной, - заметил Гоголь. - Но не обижайтесь, это вообще предмет для дискуссии, - заметил Гоголь. – Мой псевдоним, например, зафиксирован, даже в названии незамысловатого блюда, именами некоторых из фаворитов, называли, например, исправительные учреждения. А вот меня «увековечили» в кулинарии. О гоголе-моголе, коим раньше потчевали детей, надеюсь, слышали.

   - А «в стол» писать не приходилось? – спросил Квадратов Пустоплясова. – Или издавать малыми тиражами? Все было бы резонно - ведь вас на цитаты современная вам публика вроде бы не растаскивала. Известны, например, сборники имажинистов, тираж которых не превышал десятка экземпляров. Можно было бы и в редакторы податься. Или в переводчики. В корректоры, на худой конец… Хотя и эти хлебцы не из легких…

   - Вы ничего не путаете? - закипел Тит Степаныч. – В двадцатые годы прошлого века ситуация была одна - издавайся – не хочу, а позже – уже совсем другая - за самиздат можно было запросто на Соловки загреметь. Время такое было. Окажись любой из нас не в советской, а в любой другой эпохе, его взгляды стали бы в корне иными. Что же касается писаний в стол, или переводов, то простите, мне семью надо было кормить. А писать то, о чем думаю… Знаете, мученический венчик мне как-то не к лицу.

   - Полноте, насчет семьи лучше бы помолчали, - не сдержал улыбки Гоголь. – Известно, какой вы семьянин. Знаем о ваших интрижках с машинисточками и молодыми литсотрудницами. Вы, батенька, не скрывайте, при жизни были самым настоящим рукосуем…

   - А я ничего и не скрываю, - Пустоплясов даже не моргнул. - То же мне, экстрасенс нашелся. Вольф Мессинг фарфоровый…

   - А от времени действительно зависит многое, можно сказать, почти все, - не громко продолжал Гоголь, будто не слыша Пустоплясова. . - Не уверен, что знаете о том, что вашу мрачную эпоху, между прочим, в начале девяностых впоследствии сменил книжный бум, когда разрешили издавать что угодно, и ушлые коммерсанты развернули охоту за некогда подпольными рукописями. Тогда они же, под видом меценатства, бросились на поиски литературных талантов среди своих современников. Не поверите, доходило до смешного – рукописи продавали прямо во дворах за наличные деньги. Привело ли это к хорошему? Не вполне уверен.

   - Не знаю, этих времен я не застал, - вздохнул Пустоплясов. – Ой, простите…

   Неожиданно Пустоплясов прервал речь, схватился за живот, вскочил со стула и бросился в направлении санузла.

   - Бедняга, занемог животом, - пояснил Гоголь. – Каюсь, моих рук дело. Несколько жестоко, но иначе его было не удалить. Как вам этот надутый индюк?

   - Никогда раньше о нем ничего не слышал…

   - В этом вы далеко не одиноки. О таких обычно говорят, что они широко известны в узких кругах… и при этом море самомнения, апломба. Явно завышенная самооценка, очевидная трусость. И еще крохотная деталь: он не любит животных. Вы заметили, как он отодвинул ногой кота?

   - Заметил. Но думаю, это грех не самый тяжкий. Просто Тит Степаныч не знает, что животные сердобольны и отзывчивы, во многом более продвинуты чем мы, и видят то, чего не видят люди. Этому господину просто надо кое что разъяснить, помочь.

   - Ему никто не поможет… Представляете, когда я беседовал с ним в прошлом году, этот господин заявил, что писательского дара не существует вообще, а творческую личность каждый человек формирует в себе сам. И вообще никакого вдохновения в природе не существует, а помощь свыше здесь не причем.

   - А ваше мнение он разве не берет в расчет? - осведомился Квадратов – Ведь большинство фаворитов – признанные классики.

   - Мы для него, меду прочим, никакие не фавориты, а так, кусочки белой обожженной глины. Классики, по его мнению, живут только на книжных страницах.

   - Гм… Похоже он даже после физической кончины остался атеистом. Фома неверующий… Любопытно, он оказался в аду или в раю? Где-то слышал, будто писателей в рай не берут.

   - Так-то писателей, - без тени улыбки заметил Гоголь. – Пустоплясова считает писателем, наверное, только он сам. Это вроде некоторых современных, которые тоже поспешили записать себя в писатели. И попробуйте только убедить этих ребят в обратном – ничего не выйдет. Так что у нашего Тита Степаныча были некоторые шансы после смерти увидеть райские кущи. Хотя, если посмотреть на то, как он прожил жизнь… Впрочем, это был его выбор, хотя и жаль его. В сущности, он ведь всего лишь жертва обстоятельств.

   - А он, между прочим, внутренне убежден, что особого выбора не было – разве что лагерное творчество. А может просто нашему знакомому не хотелось идти по пути Александра Солженицына, Сергея Довлатова и Варлаама Шаламова… Хотя, конечно, кое-какие обходные дорожки имеются всегда. Можно было найти какую-то смежную профессию, вроде редакторской или литературного переводчика, можно было просто тихо сидеть и особо «не высовываться». А можно было и пьянству предаться. Примеров в ту эпоху более чем хватало. Советский литературный граф Алексей Толстой, сталинский любимец, писательский начальник Александр Фадеев, способный Юрий Олеша…Кстати, вы не задумывались, почему среди литературного сообщества всегда хватало выпивох?

   - Профессиональная болезнь людей творческих. Примут на грудь сколько смогут, и причисляют себя к небожителям… А в трезвые минуты некоторые стыдились вынужденного конформизма; стыд топили в алкоголе. Ладно, алкоголь. Иные и вовсе были склонны к суициду. Есенин, Маяковский, Цветаева, Ника Турбина… Даже мне приписывали эти наклонности, как, впрочем, и Грибоедову, и некоторым другим.

   - Все равно, как-то жаль тех, кто стал на эту дорожку…

   - Они и впрямь, бедняги, были «в любую погоду, такие, как эта погода». А в главном вы, безусловно, правы - объездные пути имеются почти всегда. Вот та же литературная критика или переводы. Что возьмешь с переводчика?

   - Представляю себе, - сказал Квадратов, - конечно, второго Виссариона Белинского или даже Александра Скабичевского из нашего знакомого, скорее всего, не вышло бы, но кое в чем он, безусловно, преуспел бы. Не зря же говорят, что в критики идут те, кому не судилось стать писателями.

   - Наверное, мог бы и на другом поприще подвязаться… Тексты государственных гимнов, например, писать, как некоторые… Хотя, кто бы ему доверил – он даже в колбасных обрезках плохо разбирается? К делам государственным только советскую творческую аристократию привлекали. Только вообразите, сколько гонору было бы в нем, стань он автором советского гимна. Наскучил он порядком. Заказ свыше мы выполнили, встретились с ним, поговорили. Большего от нас не требовали. Может, стоит отправить его восвояси?

   - В это время вода шумно зажурчала в туалете, затем мелодия водной струйки послышались послышалась из ванной.

   - Моет руки. Или умывает… Нет, явно не Понтий Пилат, - усмехнулся Гоголь. – Скоро появится. Ну что пора и нам, выражаясь фигурально, умыть руки? Пока ваш Блэкси не пометил его штиблеты.

   - Пожалуй, хоть это как-то не вежливо… Но всегда лучше принимать рациональные решения, или «плясать от печки», как говаривал известный учитель танцев незабвенный киевлянин с Прорезной улицы Соломон Шкляр…

   Гоголь кивнул Головой, затем щелкнул пальцами. Журчание воды в ванной тотчас прекратилось.

   - Считайте, что господин Пустоплясов остался только в ваших воспоминаниях, - констатировал писатель. – Думаю, в вашей квартире он скоро не появится…




ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ
ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ