БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Валентин Константинов Фавориты фарфора

О многогрешных писателях

   Дремал Лев Сергеевич, судя по всему, не долго – полная луна по-прежнему плавала в небесах. Когда пробудился, то понял, что все происшедшее с ним, таки да, случилось наяву. Гоголь по-прежнему сидел напротив и с любопытством взирал на него. Видимо, в беседе с отставником классик видел резон.

   … В глубине души Лев Сергеевич был рад, что у него в собеседниках оказался именно Гоголь. И не только потому, что любил его тексты – мелодичные, вкусные, немного мистические и всегда с неожиданными сюжетными поворотами. Но даже не это было главным – Квадратову были исключительно близки мотивы Диканьки - из похожего украинского села происходил родом его дед; сам Лев Сергеевич в далеком детстве там бывал не раз. Эти края всегда чувствовал, как мало кто из горожан. Рождественские колядки, весенние разливы рек, запахи разнотравья и полыни давно стали для него родными.

   - Неплохо бы узнать о чем говорили эти ребята, когда я вошел, - подумал Квадратов. И тут же спросил: «Николай Васильевич, - простите любопытство, но мне показалось, что у вас только что имела место увлекательная дискуссия с коллегами…».

   - Увлекательной, пожалуй, ее не назовешь, - пожал плечами Гоголь. – Скорее обыденная и не очень значимая, быть может, философская… Речь шла о личных качествах нашего брата. И о том, что литератор делать вправе, а что нет.

   - И что же, по-вашему, писатель делать не должен? – с интересом спросил Квадратов.

   - Вопрос, как по мне, не такой уж и сложный, - ответил Гоголь.- Ответ, также, незамысловатый. Если коротко, то, прежде всего, следует соблюдать библейские заповеди. Впрочем, это касается, не только писателя, но и любого человека.

   - Но писатели ведь не любые, - сказал Квадратов. – Они особенные…

   - Особенные? Это по вашему мнению? В чем же, состоят их особенности, позвольте узнать? В строении тела или в чем-то другом?

   - Тело здесь не причем. А вот мозг… Говорят же, что книга – учебник жизни. Каждый много раз слышал, что она призвана учить разумному, доброму, вечному. А писатель – творец книги – следовательно – учитель....

   - Преувеличиваете... Не надо цитировать школьную программу по литературе, - покачал головой Гоголь. – Это же элементарщина, также просто и глупо, как изречения о том, что «клейстер – это клей». О каком учебнике жизни вы говорите? Людей ничему не учат ни история, ни литература, ни прочие гуманитарные науки… Еще скажите, что мы - властители дум или инженеры человеческих душ…

   - Но позвольте…

   - Увольте. Любите вы, господа, высокопарные фразы, вроде «Пушкин - это наше все». Попробуйте что-то подобное сказать о ком-то из ваших современников, пусть даже самых талантливых. Каково? Люди, пожалуй, вашем здоровье усомнятся…? И совсем иное дело, например, объявить гением, скажем, Толстого. Куда деваться – школьная программа?

   - Какого Толстого? – зачем-то спросил Квадратов. – Любой ведь библиотекарь знает, что писателей с такой фамилией было четверо.

   - Что вы спрашиваете? - Гоголь не обратил внимания на шутливый тон. - Конечно, Лев Николаевич... Вот и бюстик на вашей полке. А бюстов остальных Толстых видеть, как будто, у вас в гостиной не приходилось. Хотя, вы абсолютно правы, их действительно было несколько – и почти все при графском титуле. Графы имперские, граф советский.

   - Да, пестрая компания. И Толстые, и Пушкин, и Некрасов, и Лесков… Лесков… Что-то я не припомню у себя такой статуэтки… Стоп… А как же он может судить о Лескове? И о Некрасове. Ведь те жили и творили позже него…

   - Не удивляйтесь, - мягко произнес Гоголь, будто прочитав мысль Квадратова. - В нашем мире время течет по–другому и реалии тоже совсем иные. А те, кого вы называете классиками, включая вашего покорного слугу, имели при жизни свои слабости, не делающие им чести.

   - Не совсем понимаю, о чем речь - сказал Квадратов. – О каких слабостях идет речь?

   - Об обычных, человеческих… Идеальных и безгрешных людей нет, - ответил Гоголь. - Многим из нас при жизни была присуща зависть. Причем, неважно, белая, как ее величают теперь, или черная, хотя такое само по себе деление условно. Ног это уже, дорогой мой, частности.

   - Совершенно с вами согласен, - вздохнул отставник. – Примерно, как в нашем мире. Ближние, отчаянно завидуя, простят вам любые провалы и неудачи, выразят сочувствие, протянут руку помощи. Но успех не простят никогда.

   - Гм… Какие же слабости и прегрешения были, скажем, у Пушкина? - начиная понимать куда клонит писатель все же спросил Квадратов. – Ну, разве что легкомыслие в молодости, вспыльчивость, некоторое шутовство – мог выкинуть еще то коленце ... Это всем известно. Где то даже читал, что по причине легкомыслия его не приняли в декабристское сообщество.

   - Не только легкомыслие, что не самое страшное, - неопределенно махнул рукой Гоголь и слегка поморщился. – Все рано уже ничего не исправить… А вам знакомы две строки: «Твою погибель, смерть детей, С жестокой радостию вижу». Да уж… Воистину, то написано пером, не вырубишь топором.

   - Будьте снисходительны, Николай Васильевич, - сказал Квадратов. - Лучше бы спросили собрата, сколько вина Пушкин выпил, прежде чем эти своеобразные строки легли на бумагу.

   - А его отношения с женщинами? – реплику Квадратова Гоголь оставил без внимания. – За женами знакомых приударял, о дворовых девках вообще молчу, да и бордели тогда были отменные, хотя до саун еще не додумались… А два десятка дуэльных историй? Просто чудо, что он дожил до Дантеса. А расточительность? Это ведь тоже далеко не секрет. Наконец, наш солнечный гений был не чужд, представьте себе, гордыни…

   - Гордыня? – переспросил Квадратов. - Разве этот грех столь страшен? В конце концов, что дозволено Юпитеру…

   - Что вы… Как-то странно слышать, тем более от вас, человека образованного. Для души нет ничего губительнее гордыни, - убежденно произнес Гоголь. – Ах да, запамятовал, у вас смертных свое, как по мне искаженное представление о шкале грехов. Вообразите, в нашей реальности грех гордыни – один из самых страшных. Только представьте, страшнее прелюбодеяния, воровства или убийства. А писателем гордыня вообще присуща органично. Некоторые из нас, представьте, даже считали, что обретя через книгу возможность что-то говорить потомкам, они обвели вокруг пальца саму костлявую с клюкой. Наивные!

   - Ладно, Пушкин, с его гордыней, страстями и юношескими выходками, - сказал Квадратов, которого беседа увлекала все больше. – А то же Некрасов? Поэт-демократ все-таки, был сердоболен, и при дворянской бородке клинышком. Лирика донельзя патриотичная с его «густыми старинными вязами». До грехов ли здесь?

   - Не скажите, возразил классик. – Проживая на Невском, можно сколько угодно днем плакаться о тяжкой доле сельского мужичка или о бурлаках на Волге. Но зачем же, при этом, вечерами поигрывать в картишки, где на кону тысячи хрустящих? Лучше бы направить их на благие дела. Нескольких крестьян, например, можно было выкупить. Как-то неприглядно все это. Ладно уж, будем снисходительны. Картежника Некрасова считали в этом деле маэстро, не то, что его отца или деда. Случалось, поэт и проигрывал, но всегда, кому и когда было надо. О таких, как он говорили, «с ним в карты не садись». А поэт, ничего не скажешь, действительно был видный, хотя и в нашем сообществе, бывает, понемногу хулиганит. Основательно, как и Пушкин, приударяет за фарфоровыми крестьянками, что танцуют в сарафанах. Вообще-то в его возрасте лучше бы поберечь себя…

   - Хорошо, а в каких грехах замечен Лев Николаевич? Великий гуманист, мыслитель. Близок к народу, с которым общался в непременной толстовке, по мнению некоторых, был нравственно безупречен, особенно, под старость лет. К тому же, как говорят, не кушал ни рыбу, ни мясо…

   - Ходил по Поляне босой, - с иронией подхватил Гоголь. – А грехи молодости, а анафема церкви, а та же непомерная гордыня, а как же сложности в семье? Хотя последнее не удивляет - супруга у него была своеобразная. Софья Андреевна, дама с характером, довела дедушку до белого каления, хотя в работе много помогала. Лескова вспоминать будем?

   Квадратов молча кивнул. К творчеству Лескова он относился с почтением.

   - Николай Семенович, с его «Запечатленным ангелом», пожалуй, из всех нас самый правильный – не зря трудился судебным следователем – вздохнул Гоголь. - Хотя, и он не без греха. Уж больно строг был со своим семейством, а это большой грех. Да и с церковью у «самого русского писателя» долго жившего в Украине, отношения были не самые простые.

   - Куда ни глянь, везде грех… Не хочу показаться бестактным, - Квадратов слегка замялся. – А вы сами, как считаете, сильно грешны?

   - Из всех фаворитов я, возможно, самый большой грешник, - тяжело вздохнул Гоголь. – Прежде всего, потому, что мои прегрешения связаны в основном с тем, что я написал.

   - Не вполне понимаю, - сказал Квадратов. – Не сочтите за лесть, но всегда искренне считал, что многое из созданного вами – близко к совершенству.

   - Видите ли, - после не большой паузы произнес классик. – В свои последние десятилетия я кое - что осознал, и, случись мне прожить жизнь сызнова, многое сделал бы иначе, как и большинство людей. Написал бы вместо «Вия» что-то другое – есть темы, которых лучше не касаться. А второй том мертвых душ не стал бы сжигать ни за какие коврижки. В этом, похоже, мой самый большой грех это – это не только творческие, но и житейские ошибки - жестокая болезнь мне была ниспослана не просто так. Наши книги – наши дети. Это то, что дано свыше, в печке им не место.

   - Скажите, - Квадратов решил до поры сменить тему. – А с творчеством своих русскоязычных собратьев двадцатого и двадцать первого веков вы знакомы?

   - Смею думать, что благодаря вам знаком, - кивнул Гоголь. – Библиотека у вас, бесспорно, обширная. А кто из них вас интересует?

   - Более других – Булгаков, Набоков, Солженицын… Пожалуй, Пелевин, Солоухин…

   - Они бесспорно талантливы, - почти сразу ответил Гоголь. – Хотя к этим именам я бы, пожалуй, добавил еще несколько. Может быть двоих поэтов . Да-с… Но и те, которых вы назвали – личности действительно примечательные, хотя… Булгаков, скажу так, в молодости стимулировал свой дар, от чего его избавила только первая супруга. Да и тот же Пелевин недалеко от него ушел. Но как писатель он, безусловно, хорош - любую историческую тему трактует на свой лад. Перечитайте хотя бы роман «Чапаев и Пустота». И красный начдив у него совсем, как у других - не такой, каким его видели, и писатели того времени показаны с юморком, и обрисовка эпохи в корне отлична от того, что нам преподносили.

   - Вы думаете, о его творчестве будут говорить вспоминать через сто лет? Ведь иные авторитеты его не считают Пелевина писателем вообще, да и в основных рейтингах он за пределами десятки лучших…

   - Уверен, он просто не платил, кому следовало. Цена нашей критике, как и рейтингам известна… Меня, однако, впечатляют не все его тексты. Полистайте любую его вещь, хоть «Омон Ра» с элементами фарса, вроде пресловутых охотничьих развлечений ВИПов. Там же хватает и серых страничек. Как будто разные люди писали… Или тот же «Шлем ужаса».

   - У Набокова тоже не все равноценно, хотя сравнение, быть может, неправомерно - он и жил и много раньше Пелевина, и совсем в других условиях.

   - Набоков с его «Лолитой» - любопытная история. Она скорее для господина Фрейда, Хотя некоторые литературные гурманы, критики и просто читатели от нее в восторге.

   - Но ведь кроме «Лолиты» у него есть и «Приглашение на казнь» и «Защита Лужина» - вещи не самые сильные. Есть и стихи – не Бродский, конечно…

   - Бродский… Что же, хорошие стихи людям нужны… Только не все люди знают об этом.



***

   Квадратову показалось, что его интерес к теме писателей-классиков иссякает. Осталось, правда, еще несколько вопросов.

   - Это правда, что сюжет «Мертвых душ» вам подсказал Пушкин? По крайней мере, так пишут в школьных учебниках.

   - Сущая правда, так оно и было, - кивнул Николай Васильевич. - Правда, в конечном итоге эта поэма мне счастья не принесла. Второй том даже сжег в отчаянии…

   - Мне это всегда было непонятно. Вы, уж простите за откровенность, не производите впечатления нездорового человека.

   - Не хотел бы долго говорить. В творчестве перешел некую запретную грань и был за это наказан, - Гоголь одарил собеседника многозначительным взглядом.

   - Скажите, - Квадратов почувствовал, что разговор становится неприятным собеседнику. - А почему в вашем кругу нет ни единого журналиста? Ведь принято считать, что писатель и журналист – близкие профессии.

   - Будет вам, Лев Сергеевич, - усмехнулся Гоголь. – Какие же они близкие? Это профессии разные в корне, что, впрочем, не о чем не говорит. Среди журналистов, например, немало талантливейших ребят, а среди писателей полно бездарей. Очевидно здесь только то, что журналистов в фарфоре не увековечивали. По крайней мере, по сей день.

   - Мне кажется, в этом вы не совсем правы, - робко произнес Квадратов. – Почему же профессии разные? С журналистики начинали многие, еще со времен Диккенса. Есть множество примеров, в том числе обратных, когда писатели обращались к журналистике…

   - Это скорее исключения, - покачал головой Николай Васильевич. – Тот же Хэмингуэй, из журналиста став писателем, сменил не только профиль, но и внутреннюю суть. А там, наверху, - многозначительно произнес Гоголь, - журналистов недолюбливают, и можно догадаться почему.

   - Буду рад услышать…

   - Эти заробитчане, как говорят у вас, сегодня подвирают поголовно, за редкими исключениями. В беллетристике больше выдумывают разве что мемуаристы. Только в нашем социуме люди могут глотать подобное варево. И странно, что сами повара и их заказчики на этой кухне не видят, что их же вранье возвращается бумерангом, причем, довольно скоро.

   - Они об этом просто не думают…

   - К тому же большинство из тружеников пера и эфира переменчивы, ищут прежде всего не истину, или золотую середину, а выгоду, - будто не слышал Николай Васильевич. - Нет, журналисты – хорошие, достойные люди, но они – не совсем наш круг…

   Завершить мысль писателю не удалось. В тот миг из прихожей послышался какой-то шум, на который собеседники тотчас бросились. Шкодливый Блэкси, очевидно, посчитав недостаточным внимание, которое уделили его кошачьей персоне, опрокинул один из стеллажей, вдребезги разбив невзрачную китайскую статуэтку - чей-то подарок. Очевидно, таким образом, кот решил исправить ошибку двуногих. Нахулиганив и предчувствуя расправу, Блэкси шустро брызнул мимо Квадратова, и укрылся в гостиной под диваном.

   - Хорошо, что писатели не пострадали, - подумал Гоголь, помогая Квадратову убирать осколки китайского фарфора.




ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ
ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ