БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Валентин Константинов

Лица, досель не забытые...

   Во второй половине прошлого года, случилось опубликовать небольшой очерк, посвященный истории Севастопольского кладбища, впоследствии парка в городе Днепропетровске, в далеком прошлом называемом Екатеринославом. На фоне небольшого повествования о городской драме, обнаружился повод немного поговорить о своем прадеде, который был здесь похоронен после войны, во второй половине прошлого века, о его потомстве и родне.

   Позже, перечитав заметки, я пришел к выводу, что мог бы сказать о близких мне людях много больше, нежели сказал. Тем более, что такие просьбы от моих, ныне здравствующих родственников, когда-то, и не раз поступали. Как-то, исподволь пришло и осознание того, что, к сожалению, не вижу людей, кроме вашего покорного слуги, готовых сейчас заняться этим абсолютно не коммерческим проектом.

   Сделать это считаю своим долгом и потому, что, как замечено не мною, от большинства людей остается только тире между двумя датами, а от некоторых, как в истории с Севастопольским цвинтером над Днепром, не остается даже этого. Понимаю, что мои возможности не безграничны. В силу обстоятельств я лишен возможности работать в архивах, музейных фондах, посещать дальние и ныне соседние страны, изучать церковные метрические книги и встречаться со сведущими людьми.

   К счастью, кое- что интересное осталось в памяти. Чему-то был свидетелем, что-то буду вынужден говорить со слов близких и знакомых мне людей. А начну с приведения фрагмента своего же очерка о судьбе некрополя над Днепром.



***

   Помимо личных впечатлений далекого детства у автора этих строк есть еще одна веская причина говорить на эту тему. На Севастопольском кладбище Днепропетровска кладбище был похоронен мой прадед по материнской линии – Павел Иосифович Лукьянец. Сожалею, что мы с ним разминулись во времени, причем, всего на несколько лет.

   Биографические сведения о моем прадеде, которыми располагаю, довольно скудны. По словам бабушки, в относительно молодые годы проживал ее отец где-то в Белоруссии, в одном доме с двумя братьями - самым старшим - Иваном и средним – Антоном, всем хозяйством заправляла жена Ивана. Младший, Павел, мой прадед, женился в зрелом возрасте, на рубеже двух столетий на девушке Ольге, происходившей из Литвы, возможно, из дворян или среды чиновников средней руки. Ушла из жизни Ольга Андреевна в 1953году, за год до моего рождения.

   У дальних истоков рода – человек по фамилии Орлов ( его имя выяснить не удалось – В.К.) и бабушка моей бабушки - Петронеля Феликсовна. Умерла она 11 октября 1918 года, о чем свидетельствует надпись на оборотной стороне ее фотографии, которую мне случайным образом удалось заполучить после кончины одного из дальних родственников. На снимке вижу статную женщину средних лет, с правильными, красивыми чертами лица. О ее родителях мне почти ничего не известно. Сама она говорила, что ее отец ведал акцизными сборами в какой-то местности. Что же касается ее супруга Орлова, то достоверных сведений о нем, к сожалению не имею. Да, фамилия громкая, особенно, с учетом того, что в здешних краях веком ранее «отметились» екатерининские Орловы, у которых тут были имения. Конечно, вероятность дальних родственных связей исторически значимых лиц с «моим» Орловым считаю ничтожно малой, тем более при отсутствии соответствующих документов, но… Впрочем, никаких «но». Как там у классика?

«Так мне ли быть аристократом?
Я, слава Богу, мещанин.»

   … Крестьянствовать или заниматься другим физическим трудом Павлу Йосифовичу Лукьянцу в жизни не сулилось, имея красивый почерк, что тогда ценили, он стал чиновником. По воспоминаниям бабушки, Александры Павловны, ее отец получал на службе жалованье - 60 рублей в месяц, что считалось хорошим доходом и давало возможность содержать большую семью. Соответственно, у бабушки было три брата – Борис, Анатолий и Владимир, и три сестры - Нина, Таисия и Евгения. Детей в семье воспитывали в строгости – если ее глава отдыхал то никому, включая совсем малых детей, не приходило в голову шумно играть или громко разговаривать – в доме царила полная торжественная тишина.

   Когда пришла пора учебы для старших, с них за ученье спрашивали строго. Бабушка даже вспоминала, как после плохой отметки, полученной одним из сыновей в католическом учебном заведении, где тот познавал науки, Павел Йосифович гонялся за ним по комнатам… со стулом в руках, в котором домочадцы увидели, (или должны были увидеть – В.К.) , вероятное орудие расправы. Сюжета на известную тему Ивана Грозного и его сына убиенного Ивана, однако, не последовало. Да и все шумное действо, думаю, имело под собой, прежде всего, воспитательные цели. С методами Антона Макаренко или Викниксора из «Республики ШКИД» прадед тогда, естественно, знаком не был, книг по советской педагогике прочитать еще не успел, поскольку таковые в дореволюционные времена еще не были изданы.

   У Лукьянцев, безусловно, за много лет была отработана своя, сложившаяся система воспитания, в детали которой я посвящен по причине малого возраста, понятно, не был. Неприятие табака, алкоголя и азартных игр старшие старались прививать с детства, хотя удавалось это не всегда. Помню, что в среде молодой поросли поощряли оптимизм и способность радоваться жизни, не жаловали детей, склонных к излишней задумчивости. Так, старшая из сестер детей Павла Иосифовича Нина Павловна, будучи в преклонном возрасте, увидев кого-либо из малых внучатых племянников в состоянии задумчивости, непременно с сарказмом вопрошала: «Что, землю продал?». И еще запомнилось то, как Лукьянцы воспитывали в детях бережливость, умение довольствоваться малым – ведение записей расходов в их семьях в прошлом было дело обязательным. Делали такие записи и обсуждали их, как правило, в присутствии детей. До сих пор вспоминаю, как на одном из черноморских курортов, глубоким вечером возникла семейная дискуссия – сколько брать огурцов завтра к обеду: три или четыре. Сошлись на том, что четыре будет много.

   От малолетних Лукьянцев всегда требовали отчета о собственных тратах, если им давали деньги на какие-либо детские мелочи. Последнее случалось редко.

   Детей, судя по тому, что осталось в памяти, воспитывали в строгости, всегда руководствуясь принципом «Доверяй, но проверяй!». Непременным атрибутом воспитания был ремешек, висевший на видном месте – скорее для психологического, нежели для физического воздействия. В цензурных, но при этом крепких выражениях в отношении младших, взрослые особо не стеснялись. Самыми популярными определениями для нашкодивших подростков были словечки «холера» и «стервец». Однажды, меня удостоила последним прозвищем старшая сестра бабушки Нина Павловна, проживавшая в Воронеже, женщина весьма строгая. Как-то поймав в «западок» каком-то перелеске синицу, я принес ее в квартиру и случайно выпустил. Бедную желтогрудую птичку с причитаниями пытались изловить все домочадцы, поймали за какой-то ветхой картиной, висевшей в гостиной, и, в конце концов, выпустили в форточку. Словом, переполох приключился изрядный.

   Также в систему воспитания младших Лукьянцев входило привитие им чувства разумной справедливости в семейном быту. В давнюю пору была еще жива традиция так называемых семейных обедов. За столом, далеко не всегда обильным, как правило, собиралось все семейство. При любом обеде, как правило, фигурировало блюдо, в котором наличествовали лакомые кусочки. Их распределяли в строгой очередности, по принципу – «старенькому – маленькому, затем снова старенькому». Сегодня время иное, у людей иной достаток; такого рода принципы остались в далеком прошлом.

   Лукьянцы не были и, как правило, не являются людьми глубоко верующими, церковь посещали и посещают не регулярно, хотя в Бога, безусловно, веруют и верили даже в советские времена, этого особо не скрывали, хотя и не выпячивали. Как и многие жители Белоруссии, делили симпатии между православием и католичеством, соответственно посещая в дореволюционные времена и костел и православную церковь, также как и дети бегали причащаться в оба храма, находившихся поблизости один от другого. Бабушка, помнится, часто в сердцах употребляла словосочетание «Jesus Maria!», а в углу ее комнаты висела икона, скорее католического, нежели православного стиля, подарок ее мамы – Ольги Андреевны. С другой стороны, вспоминая собственное детство, она говорила о своем тезке православном священнике отце Александре, настоятеле ближайшего Храма. О католических священниках местного костела бабушка вслух при мне не вспоминала.

   …От революционных событий и вооруженной борьбы Лукьянцы старались держаться в стороне, но с советской властью открыто не конфликтовали, хотя и сотрудничать с ней особо не стремились. Перед войной семейство обосновалось в Воронеже, там же встретило первые военные дни. Во время одной из бомбежек, в их дом угодила зажигательная бомба. Павел Йосифович, будучи уже в преклонном возрасте и больным, находился дома один, но с возникшим было пожаром справиться все же, сумел. Покинули Лукьянцы обреченный на сдачу город перед самой оккупацией ранним утром, а вечером в городе появились немецкие мотоциклисты.

   Эвакуацию пережили неподалеку – в населенном пункте Пески; после на короткое время в силу различных обстоятельств оказались во Львове, затем переехали в Днепропетровск, где и прошли последние дни жизни Павла Йосифовича. Моей маме, Ларисе Павловне, он запомнился, как авторитарный пожилой человек, который, ежели что происходило против его воли, полушутя грозил своей супруге Ольге Андреевне даме также почтенного возраста тростью, на которую опирался при ходьбе и при этом, якобы, своеобразно и грозно шипел. Ушел в иной мир этот достойный человек уже после войны, в Днепропетровске, в окружении нескольких детей и внуков. У меня сохранился его единственный снимок, судя по всему сделанный в двадцатые годы прошлого века. На нем запечатлен Павел Иосифович - уже не молодой человек, с аккуратной бородкой, при трости и пальто, видимо, из престижного тогда драпа.

   Да, к числу крупных знаменитостей или харизматических личностей, оставивших глубокий след в истории, Павел Иосифович не принадлежал. Наверное, главным итогом его жизни стали не достижения в службе, искусстве или еще какой сфере, а то, что он сумел вырастить всех семерых детей и, как тогда говорили, вывести их «в люди». Почти все его дети выросли личностями, людьми рассудительными и четко ориентировались в том, «что такое хорошо, и что такое плохо». Хотя, возможно, их понимание добра и зла и не было безупречным – могу обрисовать несколько ситуаций, когда их поступки далеко не полностью соответствовали нормам христианской морали. Но довольно, как сказано в вечной книге, не судите, и не судимы будете.

   Женщины-Лукьянцы, как правило, были дамами волевыми, властными, любили играть роль лидеров во всем, с чем соприкасались. Поступали всегда так, как казалось им правильным. В этом плане особо выделялись старшая из сестер Нина Павловна, а также Таисия Павловна, перебравшаяся когда-то в Москву и вышедшая замуж за известного в то время преподавателя – профессора МИФИ Владислава Козицина. Мужчины-Лукьянцы также нередко пребывали на руководящих позициях, хотя в этих ролях порою бывали чрезмерно осторожны, и менее эмоциональны, чем женщины клана.

   Более других преуспел старший сын Павла Иосифовича Борис, долгие годы трудившийся на руководящих должностях в министерстве лесной промышленности Украины, и завершивший свою карьеру в должности многолетнего заместителя министра ведомства. По характеру и манерам это был человек, которому я подсознательно по-детски подражал. После кончины Павла Иосифовича семейный клан возглавил именно он - старший сын основателя рода (семейная традиция – В.К.).

   Со своей ответственной ролью Борис Павлович справлялся достойно, его семейный авторитет был высок. Не раз доводилось гостить в его двухкомнатной квартире в Киеве, в «сталинке» со старым лифтом на улице Банковой, что в двух шагах от нынешней резиденции Президента Украины, полушаге от Национального банка, аккурат напротив известного особняка Либермана. В том здании уже тогда находился национальный «Массолит» - Спилка писателей Украины, поставлявшая на книжный рынок неслыханные шедевры в страшных количествах.

   Квартира на Банковой, как по мне, была не совсем обычной. Не знаю, кто из начальства проживал в ней ранее, до войны и сразу после нее, но подозреваю, что этих людей не обошли крупные неприятности. Никогда не страдал какой-либо фобией, но когда в детском возрасте волей случая, довелось переночевать в упомянутой квартире одному, становилось как-то жутковато. А может, первопричиной детских страхов было всего лишь чучело глухаря, убиенного кем-то на охоте и украсившего прихожую заместителя министра лесной промышленности Украины. Выглядел сей предмет, действительно, как-то страшновато.

   ... Дом Бориса Павловича Лукьянца не зря слыл хлебосольным, гостеприимным. Хозяин и его супруга Екатерина, в прошлом певица, солистка известного Воронежского хора, устраивали домашние «субботы. К позднему обеду с «лесными» и «речными» деликатесами, вроде жареного зайца или копченого угря и прочих блюд «из столовой для других закрытой», приглашали интересных людей, старых друз . Для каждого напитка на столе имелись свои емкости – например, для ликеров элегантные рюмочки зеленовато-голубого цвета. По завершении трапезы гости пели народные песни, как теперь понимаю, преимущественно из репертуара Воронежского хора. В преддверии вечернего чая иногда перебрасывались в карты – не азартную семейную игру с оригинальным названием «роми». Но, об этом подробно как-нибудь в другой раз.

   … И еще крошечный штришок к обрисовке образа Лукьянцев. Внимание многих из них к внешней стороне жизни, иначе говоря, стремление «быть не хуже других», иногда зашкаливало. В Одессе этот штришок характеризуют фразой «лопни, но держи фасон». Прекрасно, помню, как примерно году в 1959 мы с бабушкой пешком возвращались из поликлиники. Примерно за два квартала до дома бабушка остановила такси – автомобиль ЗИМ бежевого цвета, что тогда являлось относительной редкостью и где-то даже роскошью. К дому мы лихо подкатили через минуту на глазах у соседей. Это стало предметом обсуждения во дворе на несколько дней. Некоторые соседи откровенно завидовали тому, на какой «шикарной» машине позволяет себе ездить Александра Павловна с внуком.

   … Сегодня потомки Павла Йосифовича проживают во многих городах - в Москве, Лондоне, Вашингтоне, Киеве, Петербурге, в Одессе, в Прибалтике, в иных регионах. Одни обитают на Рублевке, другие – в российской глубинке, в Калужской, Рязанской и других областях. Большинство Лукьянцев давно носят другие фамилии. Это люди различных профессий, вероисповедания, социального статуса и достатка, различной культурной ориентации, говорящие на разных языках. В своем большинстве - народ вполне, как теперь говорят, самодостаточный и благополучный, правда, уже не все из Лукьянцев помнят о своих корнях и знают, как звали основателя рода. Возможно, эти заметки восполнят пробел. Увы, даже тем, кому из них вдруг придет в голову мысль посетить захоронение предка и почтить его память, этого сделать не удастся, разве что чисто символически.

   Впрочем, надо быть объективным – не все Лукьянцы, равно, как и их потомки, равнодушны к своему прошлому. С просьбой написать родословную ко мне обращались иные из правнуков Павла Йосифовича, относящиеся к славному племени москвичей. Я не имел возможности ответить согласием – для такой работы требуется слишком много сил и времени – без работы в архивах здесь не обойтись. Особенно, если делать ее добросовестно, а иначе поступать в данном случае нельзя. Слышал, что кто-то из моих дальних родственниц в Прибалтике всерьез занялся историей рода. Как говорят, дай Бог ей в этом деле удачи. Сожалею, что пока этого труда воочию мне увидеть не удалось.

   По свидетельству тетушки Инессы Васильевны Кабатчиковой, переехавшей в Днепропетровск в юности, в очень далеком 1949 году, и, слава Богу, ныне здравствующей в городе на Днепре, последнее пристанище Павла Иосифовича находилась неподалеку от того места, где когда-то был воздвигнут кладбищенский Храм. Там, как уже сказано, нынче на этом месте возвышается монумент героям обороны Севастополя, ставшим частицей истории войны.

   По словам тетушки, захоронение моего прадеда находилось по левую сторону памятника (если смотреть от центрального входа – В.К.), во втором ряду могил. От мамы, Ларисы Павловны Константиновой (в девичестве Королевой – В.К.), на руках которой скончался Павел Йосифович, доводилось слышать, что когда-то, в шестидесятые годы она побывала на том месте, где когда-то была могила, но это место можно было определить только приблизительно. Главным ориентиром для нее тогда послужило старое дерево, каким-то невероятным образом сохраненное после «реконструкции».



***

   Перечитав текст предыдущего очерка, поначалу сам себе удивился: почему так мало сказал о предках и потомках своего прадеда Павла Йосифовича Лукьянца? Ответ очевиден: заявленная тогда тема о судьбе парка- кладбища, не позволяла должным образом развить рассуждения, не в полной мере соответствовавшие основной линии повествования. Сейчас же ничего не мешает восполнить пробел. Разумеется, в пределах не богатой информации, которую удалось добыть.

   И еще небольшая деталь. В предыдущем очерке я ничего не сказал о происхождении фамилии «Лукьянец». Дело в том, что конкретика здесь невозможна – история рода теряется в глубине веков. Если же говорить в общем плане, то в основе фамилии - либо какая-то местность (населенный пункт), либо имя Лукьян (церковное – Лука, Лукиан – В.К,) древнегреческого происхождения, означает «свет». Суффикс «ец» указывает на белорусские, либо украинские истоки фамилии, хотя доводилось читать, что он же говорит о том, что первый обладатель фамилии был человеком не без хитринки, так сказать, «себе на уме». Конечно, привычнее и благозвучнее звучит фамилия «Лукьянов». Также, считают, что у современных носителей обеих фамилий много небесных покровителей – святых и праведников, некогда носивших имя Лукьян.

   … Поколения Лукьянцев, к которому принадлежал Павел Йосифович, я не застал, за одним малым исключением. Где-то, в самом начале шестидесятых мы с моей бабушкой, Лукьянец Александрой Павловной побывали в гостях у родственников в Москве в одной из «хрущевок» близ станции метро «Щелковская», где доживала свой век младшая сестра моей прабабушки - тетя Леля (редкое имя, то ли женская форма славянского имени Лель, то ли уменьшительное от Елена, Леся, Леонилла – В.К.). Кстати, запамятовал сказать в предыдущих заметках, что среди моих дальних предков по этой линии наряду с польскими фамилиями встречаются и литовские. Похоже, были и немецкие корни… Застал я пожилую женщину – тетю Лелю, в том возрасте и состоянии здоровья, до которых желательно никому не доживать.

   Семья родственников, у которых бабушка Леля коротала свой век, не была чем-то примечательной. Мужа хозяйки квартиры, имя и степень родства с которой восстановить в памяти мне так и не удалось, звали Аркадием; его фамилия – Алешенков. Был он военным моряком, дослужился до звания капитана 1-го ранга, а последним местом службы стал Главный штаб ВМФ в Москве. Его не помню совсем. Знаю также, что в этой семье интересовались историей рода Лукьянцев, дочь хозяйки дома даже делала на этот счет какие-то записи. Увы, добраться до них, у меня сегодня возможности нет. Последний раз на Щелковской был в 1972 году, во время исторических массовых возгораний торфяников в Подмосковье и сплошной задымленности Москвы. Кто сейчас проживает в той квартире, и сохранилась ли она вообще, сказать не могу – возраст «хрущевок» ограничен полувеком, а земля в Москве стоит баснословных денег.

   … Родственники, присматривавшие за пожилой представительницей старшего поколения, что было не просто, несли свой крест с доброй улыбкой, и тетя Леля, казалось, это чувствовала, несмотря на острую форму старческого склероза. Иногда, казалось, она понимала, когда с ней по-доброму шутили. Помню ее краткий диалог с родственницей, у которой она доживала свои годы, о котором бабушка сказала коротко: «И смех, и грех!»:

   - Тетя Леля, а где Jesus Maria?

   - На небе…

   - А ты хочешь на небо?

   - Не хочу…

   Еще тогда, в детском возрасте впервые задумался над тем, что делает с человеком время. Бабушка, Александра Павловна как-то рассказывала, что внешность тети Лели в молодые годы впечатляла настолько, что, как в том шлягере, прохожие на улице оборачивались ей «во след, чтоб посмотреть, не обернулась ли она». Конечно, от былой красоты время не оставило и тени следа. Несколько лет тому назад ко мне по наследству перешел медальон, вернее медальончик, не дорогой, и не представляющий собой исторической ценности. Для меня наибольший интерес представляло и представляет не само ювелирное изделие, а два крошечных фото, заключенные в нем. Один фотографический портрет – изображение моей бабушки в двенадцатилетнем возрасте, другой - портрет тети Лели примерно 16-17 лет отроду. Действительно, девушка хороша собой, хотя красота ее, на мой взгляд, была не классической, а скорее какой-то домашней.

   Вообще, тема внешности женщин – Лукьянцев, как по мне, заслуживает отдельного разговора. Вот передо мной фотографический снимок, датированный сентябрем 1929 года. На нем все дочери Павла Йосифовича – четыре сестры в молодые годы. Одеты нарядно – на бабушке светлое платье, похоже, из модного тогда крепдешина, на остальных белые блузки, что также соответствовало тогдашней моде. Во внешности каждой ощущается, как сказали бы теперь, «порода», а двоих – среднюю сестру Александру (мою бабушку – В.К.) и младшую Евгению я бы без допущений назвал красавицами.

   Кроме «породы» в облике каждой чувствуется и некоторая «изюминка», будто сестры знали, что спустя много десятилетий этот снимок будут рассматривать их родные. У Нины и Александры это спокойная уверенность в себе, за которой различим твердый характер. Обе сестры были харизматичны, возражений не терпели, а с критикой некоторых поступков Нины Павловны было дозволено выступать только сестре Александре, да и то «тет а тет». Во внешности Таисии бросается в глаза модная в те годы прическа «Гарсон» - «под мальчика», пришедшая к нам из Парижа. Думаю, и не без оснований, что недостатка в поклонниках в ее жизни не было. Во внешности юной Евгении впечатляли, судя по фото, роскошные косы. Увы, когда я достиг сознательного возраста, внешность сестер была уже другой, и, соответственно, запомнились они мне несколько иными. Закона времени никто не отменял.

   Внешность бабушки в молодости, если судить по фотографиям, видится какой-то классической, правильной. Хорошо запомнил, что когда ей уже было за шестьдесят, к нам в Днепропетровске по каким-то делам несколько раз заглядывал уже не молодой, но еще не старый мужчина. Однажды он обратил внимание на увеличенный фотопортрет в картонной рамке на стене в гостиной. Александру Павловну фотограф запечатлел в молодости. Днепропетровский визитер в следующий визит полушутя признался ей, что «влюбился в изображение на фото». Реакция бабушки была тоже не без юмора, хотя и грубовато-прохладной: «Не такие влюблялись!». Сейчас, глядя на сохраненную у меня такую же фотографию, только кабинетного размера, нисколько в этом не сомневаюсь.

   … То, что предусмотрительность Лукьянцев является фамильной чертой, подтверждает другой фотоснимок, датированный 1931 годом. Три сына Павла Йосифовича, Анатолий, Владимир и старший Борис по примеру сестер также позаботились о том, чтобы сохранить свою внешность для потомков. Как и прочие Лукьянцы они были мужиками с головой, но по части наличия умелых рук для домашнего хозяйства у них имелись очевидные проблемы. На снимке все трое в пиджаках и при галстуках. Снимок удивительным образом передает то, что именно Борис является самым старшим и авторитетным, будущим главой семьи, как сказали бы нынче – бесспорным лидером.

   Об этом человеке, ставшем видной фигурой в системе лесной промышленности Украины, я уже рассказал. Могу дополнить свой рассказ лишь несколькими интересными фактами. Прежде всего, это годичная учеба Бориса в Англии – в тридцатые годы, это было большой редкостью, хотя подобное иногда практиковали. Помимо премудростей ведения лесного хозяйства, что было очень актуально в те и последующие годы, молодой человек усвоил, будучи на Туманном Альбионе правила этикета, что в дальнейшем пригодилось в его карьере. Этикет он соблюдал и в повседневной жизни. Не только за праздничными, но и за ежедневными обедами, столовые приборы всегда были разложены с протокольной точностью до сантиметра. Удивительно, как при этом в те годы и при таких повадках, с учетом расторопности тогдашних органов он не оказался в компании «английских или, каких-нибудь итальянских шпионов», а пролетарский «блистательный меч правосудия не сверкнул над ним красным лучом».

   Что в нем привлекало больше всего? Обладая солидной внешностью, высоким ростом при изрядной полноте, он был видным руководителем своей отрасли и, как сказали бы теперь, боссом. В правительственных верхах с ним считались. Несколько сценок, которые характеризовали стиль его общения с начальниками, коллегами и подчиненными, уверенный и спокойный без высокомерия и чванства, отпечатались в памяти. Часто вспоминал их, когда при мне разное начальство, образно говоря, надувало щеки без особых на то поводов и оснований, вызывая лишь улыбку. Иногда, некоторые начальники подспудно чувствовали мое отношение к ним и крепко серчали по этому поводу.

   … В конце войны он оказался во Львове, где руководил лесным хозяйством этой галицийской области. По долгу работы, должен был часто и без охраны объезжать вверенные его управлению обширные лесные территории. Вряд ли надо долго говорить о том, что сохранить голову на плечах партийному советскому чиновнику в подобных условиях было не просто. Если образно, это примерно было также сложно, как и пройти верблюду сквозь игольное ушко. Борису Павловичу это удалось. Более того, когда моей маме, которая в пору детства также жила во Львове, много лет спустя понадобились свидетельства для обретения статуса «дети войны», в тех краях нашлись местные жители, которые помнили Бориса Павловича Лукьянца, его семью и тепло о них отзывались. Нормальные люди – везде нормальные люди.

   … Младший брат - Анатолий Лукьянец избрал военную стезю, со временем обосновался в Москве, где обзавелся семьей. Дослужился до звания полковника, под занавес карьеры преподавал в одном из военных учебных заведений. Погиб в конце семидесятых годов в автомобильной аварии. С остальными Лукьянцами тесных связей не поддерживал, предпочитая общение с родственниками супруги, которая откровенно гордилась мужем. Видел его всего однажды, когда вся родня отмечала 75-летие моей бабушки в городе Обнинске. Запомнилось, что внешне, манерами и привычками он был сильно похож на старшего брата Бориса.

   Что касается среднего брата, Владимира Лукьянца, то сведений о нем у меня почти не сохранилось. Умер он рано, едва, дожив до сорока лет. Знаю, что часть жизни он провел в Сибири и на Дальнем Востоке, по семейной легенде участвовал в работе геологических экспедиций. Бабушка вспоминала, как однажды он прислал в подарок ей какую-то породу, из которой можно было выковыривать крупинки золота, чем семейство с увлечением занималось. Вдова Владимира и его потомство (точно был сын – В.К.) в свое время обосновались в небольшом городе Коломне, что в Московской области, в рязанском направлении от столицы. В городе бывал проездом, знаю о нем не много, наверное, то, что он младше Москвы всего лишь на тридцать лет. Слышал, что бабушка много лет назад ездила туда, виделась с семьей брата, о дальнейшей судьбе которой не знаю совсем ничего.



***

   Как я уже сказал в очерке о судьбе Севастопольского парка-кладбища, у семьи моего прадеда многое было связано с Воронежем, городом который большинство Лукьянцев покинули в годы Великой Отечественной войны. После войны, в силу различных обстоятельств, семья ненадолго перекочевала во Львов, а затем - в Днепропетровск, но с Воронежем связей не потеряли. А двое из дочерей Павла Йосифовича - самая старшая Нина и самая младшая Евгения даже обосновались в Воронеже, где провели долгие годы. Помнится, особо значимые письма и поздравительные телеграммы родным они так и подписывали: «Лукьянцы Воронежа».

   Судьбы Нины Павловны и Евгении Павловны сложились схоже, хотя по характеру, отношению к жизни, эти две женщины сильно различались. Старшая, Нина запомнилась, как женщина властная, строгая, требовательная, с высокой самооценкой. Была эмоциональна, как и многие сухопарые люди. Младшая, напротив, была лояльна ко всему, баловала чужих детей и внуков (своих детей у сестер не было – В.К.), в ней совершенно не было желчи. К жизненным проблемам Евгения Павловна старалась относиться легко, понимала и ценила юмор. Своих детей у нее не было, но прекрасно помню, как будучи в гостях в городе Днепропетровске, она собрала всех гостивших там внуков сестер, а также нескольких соседских мальчишек и отправилась с ними на рыбалку на Комсомольский остров. Более того, к удивлению днепровских рыбаков, она сама принимала деятельное участие в рыбной ловле, учила детвору подвязывать крючки.

   Еще помню, в солидном возрасте у нее, как и у некоторых других Лукьянцев, проявились проблемы со слухом, что приводило к курьезным ситуациям. Как-то, приехав в гости, во всем блеске курсантской формы, с тремя нашивками на рукаве кителя, что выдавало принадлежность к третьему курсу, я вскоре собрался к знакомым, где рассчитывал произвести впечатление на местных красавиц – соседок. Уже в дверях одна из особо бдительных родственниц сочла своим долгом мня предупредить: «Валик, опасайся случайных связей!». Рядом случайно оказалась Евгения Павловна, у которой ввиду возраста, уже были нелады со слухом. Не разобравшись толком в нестандартной ситуации и в содержании родственного напутствия, она тут же, на основе своего понимания, присовокупила к авторитетной рекомендации свой совет: «Валик, сходи к девочкам!». Думаю, что в молодые годы Евгения Павловна ханжеством не страдала.

   … В пятилетнем возрасте побывал у нее на работе в одноэтажном кирпичном здании близ железнодорожного вокзала. В нем размещалась некая патриархальная лаборатория, где, работала Евгения Павловна. Заведение, в котором, как я теперь понимаю, производили ведомственные исследования, вроде определения степени изношенности подвижного состава или состояния и изношенности железнодорожных путей.

   Тогда же приключился забавный эпизод, который впоследствии Евгения Павловна вспоминала не раз. В лабораторию нежданно пожаловал какой-то большой начальник и резко выразил недовольство по поводу нарушения сроков выполнения какого-то важного заказа. То ли вовремя не успели нагреть какие-то металлические пробы, то ли запамятовали о чем-то еще. Ваш покорный слуга, несмотря на малый возраст, сообразил, что ему лучше временно укрыться за массивным столом. Евгения Павловна и одна из ее коллег, впрочем, в долгу не оставались и отвечали оппоненту без лишней дипломатии.

   Когда начальство степенно удалилось, я вышел из-под стола. Взрослые посчитали нужным пояснить дитяте, что это был начальник, поэтому он и говорил так громко. Ответ малолетнего мальчугана развеселил всю лабораторию. «Что это начальник, это понятно, - сказал я. – Только непонятно кто кого ругал: вы его или он вас?». Тут же одна из сотрудниц предсказала мне в будущем карьеру, по старой терминологии, наркома. Пророчество это, в конце концов, не сбылось, о чем ничуть не жалею.

   … Сестры Нина и Евгения когда-то вышли замуж за воронежских железнодорожников-тезок – именуемых Александрами. Хорошо запомнился Александр Дмитриевич Маслов, супруг Нины Павловны, которого родня звала за глаза «рыжим Шуриком» по причине огненного в молодости цвета волос и обилия веснушек. Знаю, что до войны он был чемпионом Воронежа по французскому боксу, неплохо, примерно в силу второго разряда играл в шахматы, а в деле рыбалки вообще был видным мастером, причем, исповедовал в этом деле наукообразный подход. Сам составил чудо-календарь, на что ушло лет десять, в котором были обозначены дни, где и какую рыбу можно поймать в окрестностях Воронежа. Посторонние люди утверждали, что многие рыбаки-любители поначалу отнеслись к календарю скептически, но после того, как несколько раз Александр Дмитриевич выигрывал у своих собратьев споры, они изменили свое мнение. Иногда Александр Дмитриевич поражал, «включая» рыбацкую интуицию. То близ шоссе в крошечном водоеме, чуть больше лужи, наловит карасей, то на отдыхе в Черном море поймает несколько барабулек на снасть, которую и удочкой сложно было назвать.

   Еще один талант Александра Дмитриевича – устные рассказы. Они касались и жизненных событий, которым был свидетелем сам Александр Маслов, и слышанных им народных преданий, часто немного мистических. Несколько раз пытался зафиксировать на бумаге некоторые из этих рассказов, всегда в исполнении Маслова звучавшие весомо, но у меня по непонятной причине мало что вышло. Из всех его повествований наиболее запомнилась история о волшебной удочке, которую заполучил в подарок в Троицын день некий деревенский рыболов. Снасть выглядела невзрачно – кривое удилище, конский волос вместо лески, но рыба при этом клевала безупречно. Об удачливом рыболове разошлись слухи. Деревенский житель и баловень судьбы, к сожалению, не относился к числу благочестивых людей, забыл через год отметить Троицын день и поблагодарить Бога за щедрый дар – чудесную удочку. Когда в праздник к нему пожаловали друзья, то выпивали за что угодно, только не за Троицын день. Соответственно, неблагодарный рыболов был лишен дара свыше, после чего долго и горько плакал – таковым было наказание свыше.

   Запомнились и некоторые жизненные, истории в его изложении. Как-то довелось Александру Дмитриевичу побывать на соревнованиях по рыболовному спорту, проходивших где-то в Воронежской области. Соревновались спиннингисты. Когда пришел черед выступать чемпиону прошлого года, тот показал высокий класс. Его блесна прочертила идеальную траекторию и коснулась воды довольно далеко – метрах в семидесяти от береговой линии. Казалось, судьба первого места решена. Но…

   Завершать состязание выпал жребий новичку, полнейшему дилетанту в рыбной ловле, которого партнеры по команде не без труда уговорили заменить заболевшего коллегу. Естественно, зачетный заброс в его исполнении вышел никуда не годным. Блесна оказалась метров в двадцати от берега, вблизи каких-то речных растений. Тут еще, как на грех, зацеп случился, точнее, произошло то, что все поначалу ошибочно приняли за зацеп.

   К всеобщему изумлению дилетант-рыболов извлек на берег не старую калошу, не пучок зеленых водорослей или корягу, а самую настоящую … щуку, весом явно более килограмма. По правилам соревнований за такой сюрприз спортсмену полагался бонус в несметное количество очков, а вместе с тем и чемпионство с медалями и кубками. Концовку этой истории Александр Дмитриевич так и не узнал – бурный спор судей соревнований затянулся на несколько часов.

   Достойной внимания показалась еще одна история, поведанная Масловым. Когда-то он был дружен с человеком, любившим заключать по разным поводам пари, неким Н. Однажды Н., культурно отдыхая в обычной воронежской пивной, ввязался в дискуссию с человеком – хозяином огромного свирепого пса, возможно, кавказской овчарки, побившись о заклад, что сумеет справиться с этим исчадием ада, что называется, голыми руками. От рискованной затеи Н. честно пытались отговорить и Александр Маслов, и хозяин злющей собаки, другие, но тщетно – тот стоял на своем.

   В назначенный час оппонент Н. появился в условном месте со своим питомцем, явно пригодным для съемок в роли собаки Баскервилей в кинематографе. Когда отважившись, хозяин все же спустил своего монстра с поводка, то кое-кто из наблюдателей, находившихся в укрытии на солидном расстоянии, в ужасе закрыл глаза. Кровожадный зверь без промедления, грозно рыча и обнажив клыки, бросился к жертве. Когда он был уже в двух метрах от Н., тот неожиданно резко присел, вытянул руку, громко и агрессивно выкрикнув на выдохе: «Ух!». Чудище, не ожидавшее ничего подобного, и не на шутку струхнувшее, не останавливаясь, стремглав пролетело мимо Н., без труда перемахнуло через высокий забор, и было таково. Говорили, что хозяин, проигравший пари «в одну калитку», его долго искал.

   Любил «рыжий Шурик» и пересказывать некоторые советские романы, которые его когда-то впечатлили. В его устном изложении впервые ознакомился с творением гроссмейстера Котова «Белые и черные», где речь идет о сложной, временами трагической жизни выдающегося русского чемпиона гроссмейстера Александра Алехина, по которой много позже сняли кинофильм. Несколько лет пытался найти эту книгу, но удалось это только в годы армейской службы, в 1972 году в одной из армейских библиотек. Прочитав, подумал о том, что краткое изложение Александра Дмитриевича было безупречным.

   … При бесспорном даре отменного рассказчика, в быту Александр Маслов запомнился человеком не многословным и не особо склонным к шуткам, быть может, даже немного настроенным ко всему скептически, а иногда и мрачноватым. Любимым его словечком было «ерунда». Последнюю шахматную партию мы с ним сыграли где-то в начале семидесятых годов, после чего он прожил еще более десятка лет, значительно пережив свою супругу. В памяти осталась и некоторая противоречивость его личности. С одной стороны, он обладал большим житейским опытом, до войны даже побывал в застенках известного по «перестроечной» публицистике своей «цепкостью» воронежского НКВД. Спустя много лет, говоря об этом мне вполголоса, он сам удивлялся тому, что ему «удалось выйти из мест, откуда в принципе никто не выходил».

   С другой стороны, Александр Дмитриевич мог восхищаться в цирке шапито самыми примитивными фокусами или радоваться, как ребенок красивой подарочной открытке к празднику. Видимо, в детстве он был многого лишен. Да и не только в детстве. Уже в пожилом возрасте он, помнится, сетовал, что ему, посвятившему жизнь работе на транспорте, ни разу не удалось подняться в воздух на самолете и ступить на борт большого океанского судна.

   … Супруг Евгении Павловны Лукьянец Александр Викторович Скороход-Левченко также был человеком интересным. В его внешности проглядывало нечто демоническое, чему способствовали голова почти без растительности, и, особенно, густые «брежневские» брови. Думаю, в западном кинематографе он мог бы сделать карьеру на характерных ролях, вроде мафиози или Мефистофеля. Помнится, он очень гордился орденом Трудового Красного знамени, хранившимся у него. Правда, никогда не говорил, когда и за какие заслуги ему была вручена эта награда.

   Круг его интересов и увлечений был обширен. Видное место среди них занимало коллекционирование. Отставному железнодорожнику удалось собрать значительную подборку открыток с видами городов СССР. Его домашняя библиотека была по тем временам незаурядной, хотя того, что он сильно любил чтение, я в нем не заметил. А книги у него были хорошие. После кончины мужа, в начале семидесятых годов его вдова презентовала мне курс лекций русского историка Василия Ключевского, в свое время изданный в восьми томах.

   Был не прочь поговорить о политике. Причем, его рассказы и суждения, обычно оригинальные в своей наивности, истине и здравому смыслу соответствовали далеко не всегда. Помню, например, его повествование о приезде в Воронеж Хрущева, во время которой Никита Сергеевич, якобы, встречался с отставниками, запросто общался с ними, и, будто бы, обещал изобилие - много копченой колбасы, мяса, возврата на магазинные прилавки черной икры и прочих продуктов, ставших дефицитами в самое ближайшее время. Более достоверны были некоторые другие рассказы родственника, например, о жестоких боях в Воронеже, когда линия фронта проходила рядом с его домом.

   Умер Скороход–Левченко где-то в начале 80-х годов, до этого я одно время состоял с ним в переписке. Так получилось, что более трех лет моей офицерской службы в Советской Армии прошли в городе Белогорске, что на Дальнем Востоке. Мир тесен – когда меня только перевели служить в Амурскую область, Александр Викторович прислал письмо, в котором сообщал, что тоже жил и работал в Белогорске (ранее – Краснопартизанск, чуть позже узловая станция – Куйбышевка–Восточная – В.К.). По его словам, в «суровом тридцать седьмом году», работал на железной дороге, и «купался в реке Томь». Речка эта протекающая вдоль окраин города, отнюдь не широкая, запомнилась тем, что в силу сурового климата купаться в ней можно было от силы месяца два в году. Природный пляж, помнится, там был отличный с чистейшим мелким песком.

   Дальневосточный, вернее, амурский период своей жизни Скороход-Левченко помнил очень хорошо, в мельчайших деталях. Помнил, например, что приезжие или переселенцы называли коренных жителей Приамурья ротанами. Для несведущих скажу, что ротан – маленькая рыбка, похожая на мелкого бычка, удивительно стойкая, способная выживать в холодную зиму даже в крошечных водоемах, промерзающих насквозь. Интересно, что свои оригинальные прозвища были присущи коренным жителям почти всех дальневосточных регионов. Так, в Забайкалье называли некоторых местных, особенно потомков от браков русских с бурятами, эвенками, монголами и маньчжурами. Пишу об этом потому, что вопросы этнографии восточных народов Александра Викторовича интересовали, он любил об этом поговорить.

   …Сегодня непременно расспросил бы своего родственника об условиях труда железнодорожников в ту пору, о драконовской дисциплине, царившей тогда на транспорте, о многих других приметах эпохи. К сожалению, сделать это уже невозможно. От «железнодорожного» прошлого моей семьи осталась лишь фотография Евгении Павловны Лукьянец в офицерской форме при капитанских погонах (когда-то железная дорога была военизированной – В.К.) и широкой доброй улыбке.

   В Воронеже не был давно – лет сорок. Как ни странно, многое, связанное с этим городом, помню по сей день – наверное, детские и юношеские впечатления действительно самые яркие и сильные. Утверждают ведь, что люди в возрасте могут забыть то, что происходило с ними вчера, но прекрасно помнят то, что было несколько десятков лет тому назад. Мне хорошо запомнилась квартира Александра Дмитриевича и Нины Павловны рядом с вокзалом на улице Мира в доме сталинской архитектуры под номером два, на третьем этаже. Окна этой обители, однажды вдребезги разбитые крупным градом, выходили на железнодорожный вокзал, из них были хорошо видны и железнодорожные пути. Особенно любил на них смотреть с наступлением темноты. Светофоры, которые еще тогда вытеснили семафоры, излучали какой-то, как мне представлялось, волшебно- синий, темный и в то же время яркий свет, создающий иллюзию чего-то необычайного и где-то сказочного.

   … Помню, как вечерами все семейство воронежских Лукьянцев собиралось на тесной кухне, где читали вслух какую-нибудь увлекательную книгу, а заодно кололи грецкие орехи. Общество составляли Александр Дмитриевич, сестры Нина и Александра (моя бабушка – В.К.); иногда к ним присоединялись тетя Тина (Алевтина – В.К.), сестра Александра Маслова, и единственный сосед. Квартира на улице Мира, в доме под номером 2 была трехкомнатной, отчасти коммунальной. Имени единственного соседа уже не помню, но в памяти осталось то, что он был добрым человеком, интересным собеседником и обладал большой физической силой – грецкий орех мог без видимых усилий раздавить в ладони.

   Воронежские кухонные «литературные семейные вечера», как я уже упомянул, проходили регулярно, и, при дефиците других развлечений, в ту пору казались увлекательными. Чтение иногда прерывали бесподобными комментариями по поводу поступков того или иного литературного героя, которые тогда звучали для меня не менее интересно, чем сам роман. Особенно, помню, доставалась героиням-молодым женщинам, за то, что «много о себе думают». Из читаемых вслух произведений наиболее запомнился приключенческий роман Джека Лондона «Сердца трех». Участники тех вечеров высказывали и другие литературные симпатии. Бабушке, например, когда-то нравились романы о жизни и проказах институтских девиц писательницы Лидии Чарской, ныне забытой – в советское время ее не издавали. Кто знает, не тогда ли, в Ворнеже, во мне проснулись симпатии к хорошей беллетристике?

   Еще в Воронеже запомнился и одноэтажный белый домик младшей из сестер Лукьянцев - Евгении Павловны, в котором она проживала вместе с мужем Александром Викторовичем. Строение, уже ветхое, было расположено также неподалеку от железнодорожного вокзала, только по другую сторону путей, кажется, на тихой улице Урицкого. При том домике, половину которого занимала дальняя родня Александра Викторовича, имелся небольшой земельный участок, на котором произрастали типичные для средней полосы яблони. Почему-то запомнился умненький песик-дворняга, рыжеватый талантливый попрошайка, которого Евгения Павловна сумела обучить разным смешным, почти цирковым трюкам, вроде изображения пьяного мужика или продолжительного хождения на задних лапах.

   … История воронежских Лукьянцев, с уходом из жизни людей, о которых только что рассказал, к счастью, на этом не прервалась. В семидесятые и восьмидесятые годы в местном Лесотехническом институте преподавал Всеволод Борисович Лукьянец, сын Бориса Павловича, о котором я уже рассказал достаточно. Случайные люди, которые его знали, и которых доводилось встречать на жизненном пути, отзывались о нем тепло, а кое-какие сведения о нем можно и сегодня найти в Интернете.

   В жизни он придерживался строгих правил, но был человеком резонным и отзывчивым. Умер внезапно от сердечного приступа в своем рабочем кабинете. Будучи профессором, одно время возглавлял и институтский партком. Знаю, что несколько лет тому назад в городе проживала его вдова Светлана, с которой Всеволод познакомился еще в молодости, возможно, в славном городе Львове, во время учебы в местном лесотехническом институте. С ними, спокойными, рассудительными людьми, познакомился еще в детстве, в новом Доме отдыха, который построило министерство лесной промышленности в крымском селе Песчаное, близ устья живописнейшей речушки Альма. Всем известный Иордан, запечатленный на живописных полотнах и в разных литературных источниках, с ней в чем-то сравним.

   С детьми Всеволода Борисовича Владимиром и Татьяной был дружен в детстве. Несколько раз гостил у них, в 1967 году вроде бы вместе встречали Новый год. Дом был небольшой, рассчитанный на несколько семей располагался в лесной зоне сельхозинститута, известного каждому воронежцу по аббревиатуре СХИ. Владимир, по специальности физик-ядерщик, после окончания местного университета перебрался в Киев, где много лет проработал главным специалистом в управлении энергетической политики украинского Кабмина. Его дочь вышла замуж за английского дипломата, у нее двое очаровательных деток, которые уже успели пожить в разных странах и лопочут на нескольких языках, включая китайский. Семья в Украине, естественно, не проживает. И, слава Богу!

   Дочь Всеволода Борисовича, талантливая художница Татьяна, (в девичестве - Лукьянец – В.К.) проживала несколько лет тому назад в Воронеже, слышал - у нее уже двое взрослых сыновей, быть может, есть и внуки. К сожалению, ввиду вполне естественного отсутствия точек соприкосновения, связь с этой ветвью мною утрачена. Кстати, чуть не забыл. Воронежский лесотехнический институт в самом начале восьмидесятых закончил мой двоюродный брат Павел Радченко, приобретя квалификацию «мастер валки леса». Воспользоваться дипломом в дальних краях, правда, ему не довелось.

   …Никогда подолгу не жил в Воронеже, но все время ощущал, что меня странным образом связывают с этим городом какие-то невидимые нити. Родом из этих мест, например, мой давний приятель, в прошлом коллега по работе в Черноморском морском пароходстве Александр Андреевич Лепехин выходец из Бутурлиновки Воронежской области – небольшого городка в Воронежской области, основанного еще в 1740 году. В свое время он прошел Афганистан, где служил сержантом. В свою малую родину Саша влюблен, бывает там регулярно, и всегда делится впечатлениями от этих поездок. Фото, привозимые им, всегда интересны.

   Также замечу, что Александр Лепехин – не единственный мой знакомый родом из Бутурлиновки. Там же корни поэтессы Марины Дубиковой, (в девичестве тоже Лепехиной, но родство с Сашей более чем дальнее – В.К.) с которой я познакомился много лет тому назад и которая близка мне духовно. Марина Митрофановна, человек известный – поэтесса, и, безусловно, даровитая. Недавно вступила в российский союз писателей, с чем я ее поздравил.



***

   Многократно упоминал о Севастопольском кладбище, уничтоженном в Днепропетровске. Быть может, в этом контексте следовало больше и полнее сказать о семье моей бабушки Лукьянец Александры Павловны – одной из дочерей Павла Йосифовича. Ее муж, мой дед, Королев Павел Борисович («наши» имя и отчество – В.К) происходил из казаческого края - города Павловска, что ныне в Воронежской области. Не могу четко сказать, имел ли он какое-либо отношение к донскому казачеству – документов на сей счет не имею, серьезных воспоминаний на сей счет слышать также не приходилось. Не знаю, право, выгоняли предки этой семьи лошадей на «грозный Терек, или нет», о чем восхитительно поют сегодня Жанна Бичевская и Пелагея.

   О семье Королевых обширных сведений не имею, кроме того, что мой дед в ней был своего рода «белой вороной». В том плане, что семья была религиозной, хотя служителей церкви (это ошибочное мнение некоторых родственников – В.К.) в семье не было. Правда, несколько Королевых пели в церковном хоре. Мой дед Павел Борисович пошел по другому пути. Стал безбожником и активным комсомольцем, затем служил в Красной Армии. Когда-то автор этих строк сделал копию с фотографии, где красноармеец Павел Королев запечатлен в легендарной буденовке и шинели.

   После демобилизации дед, уже будучи убежденным коммунистом, преподавал общественные науки в одном из средних учебных заведений, где в ту пору училась бабушка. Между молодым преподавателем и его ученицей вспыхнуло чувство, любовь счастливо привела к браку, хотя при этом не обошлось без сложностей – связь между преподавателем и студенткой не приветствовали во все времена. Интересно то, что еще до того, как они познакомились накануне праздника Введение в Храм Пресвятой Богородицы бабушка видела вещий сон. По народному поверью, молодая девушка еще до свадьбы могла увидеть во сне суженого. Для этого надо было, поздним вечером перед праздником, произнести фразу: «Введение в Храм, веди меня в тот Храм, в котором я буду венчаться.». У бабушки все получилось - еще не зная деда, она видела его во сне.

   Ушел в иной мир Павел Борисович Королев до обидного рано – в 1936 году, не дожив до сорока лет. Сохранилось одно из последних его фото - ни дать ни взять потомственный интеллигент и интеллектуал. По словам бабушки, он умер – от туберкулеза, хотя кто-то из родственников говорил, что в жизни он не избегал излишеств. Бабушка считала, что будь он жив, то 1937 года все равно бы не пережил, возможно, была бы репрессирована и семья. Обладая независимым характером, Королев имел свое мнение по поводу сталинской внутренней политики, а несогласие мог выразить открыто, даже на лекции.

   В первое время после создания известного карательного органа в 1934 году, подобное вольнодумство еще, что называется, допускалось, но после, как говорила бабушка, «НКВД распоясался». Бабушка, кстати, в отличие от некоторых других Лукьянцев, политическое благоразумие проявляла далеко невсегда. Прекрасно помню, как в числе наших знакомых появился Георгий – муж маминой подруги по институту Лидии Бондаренко, тогда относительно молодой человек, занимавший высокий по тем временам пост первого секретаря горкома одного из небольших шахтерских городов востока Украины. Бабушка, не склонная к бытовому политическому конформизму, случалось, задавала ему вполне резонные, но не очень удобные вопросы относительно социалистического настоящего и коммунистического будущего. Далеко не всегда искушенный в политике Георгий находил на них достойные ответы. Кстати, ее сестра Таисия Павловна, напротив, имела самые твердые коммунистические убеждения, всегда публично отстаивала их, и даже гордилась тем, что в молодые годы, вместе с комсомольцами, распевала «Вперед заре навстречу, товарищи в борьбе…».

   … Каким-то чудом у меня сохранилось несколько фотографий, на которых запечатлена моя родня по линии Королевых. Вскоре после войны ушла из жизни его мать - Мария Александровна (отец умер еще раньше – В.К.). Моей бабушке Александре Павловне дали об этом знать поздно, на похороны она опоздала. Когда приехала в Павловск нашла только фотографии – об остальном имуществе позаботились дальняя родня и соседи.

   … Вот фото родителей Павла Борисовича Королева, уже в преклонном возрасте. Седой отец – Борис Королев в скромненьком пиджачке с пышными усами, рядом мать, также типично славянской внешности с несколько усталым выражением лица. А вот еще одно фото, самым удивительным образом сохраненное до наших дней. Вероятно, фотография сделана еще в конце позапрошлого века. На снимке, судя по надписи на обороте, совсем молодая Мария Александровна Королева, одетая по моде того времени. Милое скромное выражение лица, модная в то время шляпка, на руках едва заметны элегантные украшения… Старинное фото в моем альбоме - все, что сохранено от этих добрых людей до наших дней.



***

   Своих детей у Александры Павловны Лукьянец было двое - старшая дочь, моя мама Лариса и младшая – Валентина. Так сложилось, что семья Валентины Павловны Королевой стала для меня почти родной. А в девятом и десятом классе средней школы я вовсе учился и жил в этой семье, обосновавшейся в одном из известнейших «наукоградов» страны - городе Обнинске, что в Калужской области.

   Валентина Павловна со своим будущим мужем Виктором Павловичем Радченко познакомилась в МИФИ, где они вместе осваивали науки. Тетя еще в детские годы проявила склонность к точным наукам, впоследствии, по окончании вуза, занималась серьезными исследованиями в сфере ядерной физики, защитила кандидатскую диссертацию, ее статьи охотно печатали специализированные журналы. Знаю наверняка, что ей принадлежали несколько открытий, которые были широко использованы в оборонной промышленности. Что, собственно, не удивительно – «оборонка» тогда являлась приоритетной отраслью – все новшества внедрялись в первую очередь там. Научные достижения мужа Валентины Королевой были скромнее, ему оказались ближе организаторские функции. Но это проявится постепенно и несколько позже. Еще она прекрасно пела, обладая колоратурным сопрано, но этот талант, уж не ведаю почему, профессионального развития не получил. Хорошо запомнил в ее исполнении в домашних условиях классическую «Санта Лючию».

   …Жизнь будущих супругов в Москве, была связана с трехкомнатной квартирой профессора МИФИ Владислава Козицина, судя по тому, что слышал о нем, интеллектуала и шахматиста, за которым была замужем сестра бабушки Таисия. Квартира располагалась на втором этаже старинного дома в городе Бабушкин, который в 1960-м году был включен в состав Москвы. Сейчас это едва ли ни центр столицы. Не представляю, как нынче выглядит этот район Москвы. В большом, типичном для тех лет московском дворе, похожем на подворье из фильма «Покровские ворота», приходилось иногда бывать; я быстро освоился, обзавелся приятелями и недругами, летом играл футбол и ходил на ближайший пруд, зимой катался на коньках – здесь устраивали каток.

   В ту, почти московскую квартиру Лукьянцы наведывались часто. Там же состоялась свадьба Валентины Павловны и Виктора Павловича. Вскоре, после того, как вышли замуж обе дочери Владислава Козицина (сам он умер в конце пятидесятых годов – В.К.) Ирина и Инна, здесь стало многолюдно. Супруг Ирины Александр Яковлев сделал блестящую карьеру, в итоге которой стал одним из руководителей советской военной промышленности. Его заслуженно считали хорошим яхтсменом – его высшее достижение – кубок Москвы в классе яхт «Звездный». У пары единственный сын Юрий, с которым я виделся только в детские годы. Говорят, он преуспел на ниве разведения породистых собак.

   Муж Инны Козицыной Алексей Кирютин, в прошлом военный летчик, запомнился, как человек атлетичный, искренне любивший спорт. У них родились двое детей – старший Михаил, окончил МИСИ, затем переквалифицировался в экономисты. Внешне Михаил очень похож на своего деда профессора Козицина, единственная фотография которого сохранилась в моем альбоме. Во времена его детства, когда я уже поступил в военное учебное заведение, иногда дарил ему какую-либо военную атрибутику, вроде значков, эмблем или погон, что тогда считалось у московских мальчишек чем-то вроде валюты. О младшем брате – Борисе Кирютине ничего сказать не могу – ни разу в жизни его не видел.

   Молодая семья Радченко-Королевой по вузовскому распределению, оказалась в небольшом тогда городке, который в ту пору не насчитывал и десяти тысяч жителей. Это возникший после войны на месте скромной деревни Обнинское, советский «наукоград» того не очень продолжительного периода, когда физики-атомщики ходили в героях времени, многие мечтали оказаться в этой сфере. С первых дней существования город был связан с именем Игоря Васильевича Курчатова, других выдающихся ученых. Здесь начала работать первая в мире атомная электростанция, научно-исследовательский физико-энергетический институт, несколько позже, в 1953 году здесь был образован филиал МИФИ, прочие исследовательские учреждения. Среди последних, наиболее известным в 70- годы был ИЭМ – Институт экспериментальной метеорологии. Злые языки утверждали, что прогнозы погоды, которые выдавал старичок-ревматик из соседней с городом деревни, гораздо точнее научно - институтских. Не проверял…

   Обнинск… Два года проведенные в этом городе в жизненном плане дали очень много, за что я и по се день благодарен семье Радченко. Тот Обнинск не любить было невозможно – жизнь была полна романтики, хотя легкой не была. Жили в основном в коммуналках, молоко в семьи, где подрастали дети, покупали в соседних деревнях. Материальные критерии изменились только к середине семидесятых годов. Почти все обнинцы к тому времени уже жили в отдельных квартирах, иногда наполненных коврами, хрусталем и собраниями сочинений классиков, обзавелись дачными участками и личными авто. Сейчас, конечно, стандарты благополучия в городе иные. Каждое время дает свои жизненные установки.

   … Как и многие, я прикипел к этому городу сердцем. Романтика молодого «наукограда» когда-то ощущалась во всем – в работе, отдыхе, учебе. Даже не верится, что еще на моей памяти в нынешнем центре города собирали грибы, много их было и в лесу, который сейчас тоже в городском центре – в так называемой Кончаловке (поблизости располагалась дача известного художника Петра Кончаловского, а в школьной библиотеке висел его дар – огромная «картина маслом» на тему «Сирень». – В.К.). Рядом с лесом располагалось старое кладбище с тем же названием «Кончаловка», где похоронены многие родственники, включая четверых Лукьянцев. Когда-то помню, в городе был единственный Дом Культуры, сейчас культурных заведений там множество. То же касается спортивных площадок, стадионов.

   При всех специфических чертах, присущих «наукограду», в Обнинске соблюдали старинные традиции, а большинство ученых были людьми верующими. Детей часто тайком крестили в Храмах соседних сел. Село Спас-Загорье – живая история Российской империи. Возраст его – более пяти веков, с пятнадцатого века им владели князья Оболенские. Помню, в двух шагах от города Обнинска, в местном Преображенском Храме, на Пасху довелось присутствовать на Крестном Ходе, что в советские времена являлось событием.

   … Когда-то, в конце шестидесятых годов, небольшой городок считали одним из самых спортивных в стране. Большинство детей посещали одну, а то и несколько спортивных секций. Так мой приятель Саша Петров из параллельного класса, высокий блондин и предмет воздыхания многих девчонок, был одновременно хорошим футболистом, хоккеистом и баскетболистом. Среди моих одноклассников, например, было несколько хороших спортсменов, преуспевших в игровых видах, были и неплохие лыжники, мастер спорта по гимнастике, легкоатлет, чемпион области по боксу, призер областных соревнований по борьбе самбо. Словом «ботаников» среди детей ученых и инженеров почти не было. Множество болельщиков собирали детские игровые соревнования на призы «Кожаный мяч» или «Золотая шайба», велогонки, эстафеты, регулярно проводимые в праздники.

   Московские команды по игровым видам спорта, в том числе юношеские, иногда привозили вторые составы для товарищеских встреч с командами местными, и не всегда успех был на стороне именитых гостей. Близость к столице и наличие неплохой для того времени спортивной базы обусловили проведение здесь спортивных сборов, а иногда и соревнований союзного или республиканского масштаба. На моей памяти в городе тренировались знаменитые борцы, штангисты, включая легендарного тяжелоатлета - рекордсмена Василия Алексеева из города Шахты (поразило, как тяжело он на тренировках дышал – В.К.), женская сборная СССР по плаванию, а в традиционном мотокроссе, проходившем ежегодно в конце мая на так называемых «Кончаловских горах» (какие там горы, в лучшем случае – холмы – В.К.) побеждали знаменитые мотогонщики Виктор Арбеков и Евгений Петушков, казалось, летавшие над трассой в пестрых облачениях. Заглядывали в Обнинск и известные мастера русской народной забавы – городков, в городе этот вид спорта любили.

   Культурная жизнь в Обнинске прошлого - особая статья. Недостатка в талантах среди горожан – молодых ученых, их детей не было никогда. Запомнились концерты, которые давали на рубеже пятидесятых – шестидесятых годов военные – здесь было дислоцировано несколько воинских частей, выполнявших различные, в том числе очень ответственные функции. Был и военный ансамбль. Публике, достаточно искушенной, почему-то нравились примитивные частушки при популярном тогда припеве «Никанорович - Христофорович». Бывало, исполнителей вынуждали бисировать.

   Позже, в шестидесятые и семидесятые годы в город часто приезжали звезды театра, кино и эстрады, интересные люди проводили здесь творческие встречи. Запомнились выступления Георга Отса, пребывавшего на излете карьеры, киноведа Георгия Капралова, актеров Ларисы Голубкиной, Георгия Жженова… В семидесятые и в начале восьмидесятых годов блистал местный народный театр, десятилетием ранее очень сильной считали городскую команду КВН, которая не вышла на союзную арену, как говорили, только в результате каких-то «подводных» течений.

   … Ныне город, естественно, разросся – в нем более 100 тысяч жителей, там все по-другому. Обнинск продолжает расширяться, наступая на соседние деревни – Белкино (живая история – В.К.), Кривское (когда-то было много грибов – В.К.) . Там, где сейчас жилые дома, еще в середине шестидесятых годов дикий кабан гонял по лесу моего знакомого, и тот был вынужден спасаться на дереве. Из родни в городе теперь проживает только двоюродный брат Павел с семьей. Последний раз общались в телефонном режиме в прошлом году.

   А когда-то в городе было много родни. Здесь доживали свой век родители Виктора Павловича Радченко, рядом с ними обосновалась его сестра с семьей. Давно и не по одному разу обзавелись семьями дети Виктора Павловича и Валентины Павловны – Павел и Юлия, мои двоюродные брат и сестра; у них у самих уже не только взрослые дети, но есть и внуки. Валентина Королева была для них идеальной матерью – всегда отстаивала интересы детей, но когда требовалось, проявляла строгость и объективность в оценках и поступках.

   Долгое время со своими обнинскими двоюродными братом и сестрой был тесно связан, но со временем, оказавшись в разных странах, мы эти связи почти утратили. В последний раз виделся с родней из «наукограда» в 1997 году, когда принял предложение мужа Юлии Сергея Глухова, поработать под его началом при югославском торгпредстве – тогда эта страна еще существовала. Сейчас супруги оставили прежний бизнес, переключились на новый. Вроде бы владеют большим домом в одном из престижных коттэджных поселков Подмосковья.

   Сергей - резонный человек и успешный предприниматель, наделенный природным деловым чутьем и деловой хваткой, у которого за несколько месяцев работы я кое-чему научился. Помнится, немного поработал в роли менеджера на международной выставке, посидел за компьютером, прошел курсы международных автоперевозчиков при МАДИ - московском автодорожном институте. В тот год мой родственник как раз перебрался из Обнинска в Москву.

   Планку жизненных стандартов для своей семьи он ставит высоко, привлекая для этого все возможные силы и средства. Была возможность обосноваться в Москве и у меня, но немного поразмыслив, все же, решил остаться в Одессе. Возможно, совершил ошибку, но в тот момент посчитал, что начинать жизнь с чистого лица, когда тебе за хорошо сорок, все же, поздновато. Кстати, незадолго до отъезда из Белокаменной, в очередной раз побывал в Третьяковке. Мрачная картина «Смерть переселенца» кисти художника Сергея Иванова не стимулировала оптимистичный взгляд на вещи.

   Из родни Виктора Павловича лучше других запомнился его отец – дедушка Павел. Корни этого человека где-то на Донбассе, а по словам сына - Виктора Павловича среди дальних предков были то ли иммигранты турецкого происхождения, то ли те, кто после русско-турецких войн оказался в России. В Москве, в уютной однокомнатной квартире близ Белорусского вокзала в шестидесятые – семидесятые годы проживала его сестра Ксения – практичная женщина, чаевница, у которой в детстве несколько раз довелось побывать в гостях. Больше всего запомнились угощенья - дефицитный плиточный цейлонский чай и вишневое варенье, меньше – нравоучения и советы, к которым родственница питала склонность.

   Основная часть жизни отца Виктора Радченко - Павла Радченко прошла в Чите, там же родились его дети. Несколько лет он провел в лагерях, якобы за то, что при выполнении какого-то важного заказа на предприятии допустил в работе брак. Это был человек отменного здоровья, что, собственно, и помогло ему выжить в непростых условиях. Подробностями насчет этого периода жизни он со мной не делился, но как-то вскользь обронил, что выжить человеку без крепкого здоровья в лагере было невозможно, а первыми погибали инженеры и управленцы. Запомнилось еще то, что обладая завидным здоровьем, он об этом совершенно не заботился. Так, пребывая на отдыхе, он, по словам сведущих людей, вполне мог на завтрак употребить бутылку водки, а в обед и ужин успешно и без видимых последствий повторить эту незамысловатую процедуру. Еще он остался в памяти, как удачливый рыболов; мог поймать крупного сазана или леща там, где другим это не удавалось.

   В его семье было три дочери и один сын – Виктор. Дочери со временем обосновались в разных городах. Одна осталась в далекой Чите, другая приехала с семьей в Обнинск, третья, младшая, оказалась в черноморском Новороссийске. Виктор Радченко вырос в Чите, где в детстве прошел все возможные местные «университеты» от рогаток и охоты на дворовых котов, до кулачных разборок, закаливших его характер. При этом учился более, чем прилично – школу окончил с серебряной медалью. Редко, но иногда он, все же, вспоминал о своем читинском детстве. И о том, как тяжело жилось, и о том каким образом озорничала местная ребятня, и о том, как мало стоила жизнь военнопленных японцев, которых использовали на самых тяжелых работах. Высокой смертности уроженцев страны «восходящего солнца» способствовали читинские морозы, недоедание, и вся система содержания военнопленных. Любопытно, что еще в то время и даже в той среде пусть в мелочах, но были заметны ростки технического прогресса японцев, которые спустя годы, приведут к прорыву. Ходовым «товаром» среди читинских мальчишек считались шариковые авторучки, которые выменивали на еду у военнопленных. Массово сей ныне обычный для нашего быта предмет проник в Советский Союз только в 60-е годы. Помимо японских военнопленных в те годы в тех краях проживали буряты, монголы, эвенки и этнические китайцы, которых местные называли «ходя» (правильнее – «хоцзи», что по-китайски означает парень – В.К.).

   Роль Виктора Павловича и Валентины Павловны в моем воспитании и становлении характера переоценить сложно. Среднюю школу я окончил в городе Обнинске, под их строгим присмотром. Окончил не блестяще, ввиду полного отсутствия интереса к точным наукам, но в г. Калуге, областном конкурсе по английскому языку без особых трудов занял первое место. Наметившуюся было тягу к курению у строптивого племянника родственники устранили без церемоний, хотя воспитательные процессы не всегда проходили мягко. Дурных компаний в Обнинске было мало, и общение с ними мне вполне заменили спортивные увлечения, которые всячески поощряли в этой семье.

   Помнится, дядя как-то презентовал мне темные борцовки, в которых он сам выходил на борцовский ковер. В них я тренировался около двух лет, и даже выиграл какие-то соревнования. Мой обнинский быт часто дядя и тетя дополняли отдыхом на природе, поездками за грибами, приятным пребыванием на садовом участке и в гараже, охотой, к которой со временем пристрастился Виктор Павлович. Маленьких радостей жизни дядя не избегал. Что же до моих охотничьих занятий, то они, к сожалению, временами бывали успешными. Зачем-то, по молодому недоумию, лишил лесной жизни молодого лося и безобидную белку. До сих пор не пойму: чего мне не хватало? Право, лучше бы занялся тогда входившей в моду фотоохотой.

   … Здесь же, в Обнинске я встретил свою «вторую половину». Людмила, урожденная Гелашвили («гела» – по-грузински – «волк», знакомые грузины говорили, что это «хорошая фамилия - В.К.), училась со мной в одном классе. После школы так случилось, что мы продолжили знакомство, но свадьба наша состоялась только через четыре года. Прожили счастливо более тридцати лет, и даже как-то не верится, что моей супруги, очень домашнего человека и рукодельницы, нет рядом уже почти десятилетие. В этом браке родились двое детей – сын Виктор, который сейчас со мной, и дочь Юлия, которой было суждено дожить только до восьмилетнего возраста.

   О родителях жены скажу коротко. Ее отец – Гелашвили Алексей Алексеевич, кавказец, из кахетинцев ( грузинская нация далеко не однородная, весьма уважаемая – В.К.) происходит не из бедной кавказской семьи, хотя грузинских князей, в этом семействе, как будто, не было. Впрочем, само понятие «грузинский князь» весьма относительно. (Бытует, например, точка зрения, что в Грузии в старину любой мужчина не робкого десятка, собравший вокруг себя с десяток отчаянных молодцев – преимущественно «работников ножа и топора», непременно объявлял себя князем – В.К.). Никогда не слышал, чтобы даже близкие звали его уменьшительным именем - «Алеша» и «Алексей»; в некоторых регионах Кавказа это разные имена. Вроде бы, мать Алексея Алексеевича была наполовину русская, а семья владела какой-то фабрикой в Тбилиси. Гены давали о себе знать – любимым чтивом Людмилы до конца ее дней оставалась книжная эпопея Анны Антоновской в шести томах о харизматичном человеке и воине – Георгии Саакадзе, прозванного Великим Моурави (моурави – в Грузии опекун, управитель, воин – В.К.).

   Мать Людмилы - Акимова Мария Ивановна, как по мне, так была замечательной тещей, происходила из крестьян Калужской области. Несколько раз бывал в ее отчем доме в селе Коллонтай. Познакомились Алексей Алексеевич и Мария Ивановна в то время, когда Алексей Гелашвили служил в армии военным строителем – стройбат занимал в тех краях видное место. После свадьбы первое время обосновались в Грузии в курортном городке Боржоми, Мария Ивановна трудилась на знаменитом предприятии по производству известной минеральной воды. Затем, в 1962 году супруги переехали в Обнинск. Там вместе они прожили еще около двадцати лет, Алексей Алексеевич работал шофером, мама Люды торговала в буфете крупного НИИ. В начале восьмидесятых годов супруги развелись – дали о себе знать, как полагаю, кавказский менталитет и сложный характер моего тестя. Мария Ивановна, по причине онкологии, умерла в 1985 году. Алексея Алексеевича не видел уже лет пятнадцать, наверняка знаю, что в сложные времена он занимался самогоноварением. Запомнился он и некоторой внешней схожестью с изображениями на портретах Сталина.

   … Помимо родни, жизнь в Обнинске свела меня со многими интересными людьми, о каждом из которых можно было бы написать отдельную книгу. За неимением такой возможности скажу лишь несколько слов об очень пожилой соседке, наделенной необыкновенным даром. Имя ее, к сожалению, за прошедшие без малого пятьдесят лет из памяти выветрилось, но многое из того, о чем она говорила, помню.

   Феномен явления заключался в том, что женщине было достаточно в течение нескольких секунд посмотреть на незнакомого человека, чтобы коротко обрисовать основные черты его характера, привычки и будущее. Не знаю, ошибалась ли когда-либо она вообще, но о моей родне, что изредка появлялась в поле ее зрения, говорила все верно. Несколько скептически поначалу отнесся к тому, что она говорила обо мне. Но теперь, по прошествии десятилетий, когда во мне прорезались черты, о которых я тогда даже не подозревал а она говорила, воспринимаю ее правоту. И вспоминаю ее темный платок, очки с огромными выпуклыми линзами и спокойный, но при этом очень внятный и убедительный голос.

   … Бывало, она приглашала меня на чашку чая, за которой охотно рассказывала о далеком прошлом. По ее словам больше всего в прежние времена она общалась «с попами и с учителями» - отсюда ее необыкновенные способности. Во мне она находила благодарного слушателя, которому многое было интересно. Как-то спросил ее об офицерах далекого, еще дореволюционного прошлого. Спросил, потому, что к тому времени сам готовился избрать военную дорогу. Собеседница ответила в том плане, что офицеров прошлого она помнит хорошо. Это были люди, всегда исполненные собственного достоинства, прекрасно осознававшие свою роль в этой жизни, для которых понятие чести не было пустым звуком. Здесь напрашивается слово «клановость», но такого термина в лексиконе рассказчицы не было.



***

   На днях, за неимением других занятий, просмотрел свой предыдущий очерк. Против ожидания, пришло чувство разочарования – уж слишком скупо я рассказал о той атмосфере, которая царила в Севастопольском парке и вокруг него. Что же, такого рода пробелы автору желательно восполнить.

   Почему, например, было не поведать подробнее и ярче о криминальной ситуации в тех краях? Материала, вероятно, хватило бы для романов с условными названиями «Севастопольские» тайны» или «Севастопольские» судьбы». Могу начать, например, с квартирных краж, жертвой которых, по меньшей мере, трижды становился наш скромный с бабушкой домишко. Однажды обитатели нашего двора «сперли» дорогие ручные часы знакомого, неосмотрительно оставленные летом на письменном столе в моей комнатушке перед открытым окном. В другой раз у бабушки был похищен небольшой золотой крестик, подаренный моей мамой, и купленный в 1967 году в Канаде, где ей довелось работать переводчицей на Всемирной выставке EXPO–67 в Монреале. Существенней были убытки от третьей кражи, в результате которой, примерно в 1958 году, больше других пострадала моя тетушка Инесса Васильевна Кабатчикова.

   Происшествие поучительно. В тот год бабушка трудилась в должности директора детского дома № 6, что находился в центре Днепропетровска, и, естественно, на работе была занята с утра до позднего вечера. Присматривать за мной, тогда ребенком, едва достигшим четырехлетнего возраста, была нанята няня, уже не молодая женщина. Пикантность ситуации состояла еще и в том, что эту даму рекомендовала бабушке жена начальника районного отдела милиции, с которой Александра Павловна немного дружила.

   О том, какая она была нянька сегодня мне судить не просто, но с ее помощью впервые в жизни познакомился со вкусом лимонада. Советская власть, как теперь знают, всегда заботилось о том, чтобы трудящиеся массы всегда могли достойно отдохнуть. В том же Днепропетровске никогда не ощущалось недостатка в закусочных, бутербродных, кафетериях – словом, разного рода «наливаек», а сухое вино вообще продавали в гастрономах наряду с соками.

   Одно из питейных заведений в конце пятидесятых годов размещалось неподалеку от здания местного строительного института – о студентах власть также «заботилась». О том, что алкоголь в малых дозах безвреден в любых количествах, некоторые студенты догадывались еще тогда. Ну, а те немногие, кто понимал, что если у каждого врача есть свое маленькое кладбище, то у каждого владельца или директора «наливайки» свое кладбище – большое, эти заведения не посещали. Помню, няня переступала порог заведения, здоровалась сразу со всей честной компанией и сразу направлялась к окошечку продавца. Там ее, как даму с ребенком, местные «джентельмены» пропускали без очереди. Малыш, то бишь, я, получал порцию вкуснейшего лимонада, а немолодая мадемуазель выпивала свои сто граммов горькой, закусывала пирожком, после чего мы величественно удалялись восвояси. Родная бабушка, естественно, о подобных «культпоходах», расширявших мой детский кругозор, не подозревала, а я к несчастью, не был болтлив.

   Спустя относительно небольшое время новоиспеченная няня основательно обворовала наше, в ту пору не слишком богатое семейство, оставив меня одного в темной комнате под вечер. Самым ценным из украденного, безусловно, был чемодан, как считали, с приданным Инессы Васильевны, дочерью умершего генерала – артиллериста Василия Кабатчикова (наше родство – не кровное, но очень близкое по жизни – В.К.). Бесследно пропали и некоторые другие вещи, вроде серебряной медали, которая по окончании средней школы была вручена другой моей тете – Валентине Павловне. Милиция, как водится, наглую воровку не нашла, да, наверняка, особо и не искала. В качестве резюме ко всем трем кражам замечу, что каждый из воров вероятно, от жизни получил заслуженное, а относительно двоих из них я это знаю наверняка.

   Очевидно, в очерке об уничтоженном днепропетровском некрополе следовало сказать и о подростковых правонарушителях, стихийно сбивавшихся в стаи, раз уж я тогда затронул эту тему. Помнится, в шестидесятые годы правоохранители задались целью исправить ситуацию. Способ нашли верный – чтобы нейтрализовать какое-либо движение, надо было его возглавить. С легкой руки местного милицейского начальства, в городе и районе были созданы отряды так называемых «юных дзержинцев», а в реальности обычных хулиганов, основу команды которых составили первые кандидаты в будущие уголовные авторитеты.

   Рейды наследников «Железного Феликса», иногда призывного возраста, в городе проходили оригинально – преимущественно по местам молодежных тусовок. Как правило, с «чужими» особо не церемонились, случалось, навесив тумаков, обирали сверстников из других районов города до основания. Особенно доставалась жителям дальних пригородов, которых тогда же нарекли «бакланами».

   У «дзержинцев», как и у многих представителей тогдашней молодежи, устоялся собственный дресс-код. Летом это были, прежде всего, темные брюки клеш (узкие «дудочки» к тому времени из моды уже вышли – В. К.) при обязательной прическе «а ля битлз», в межсезонье - при плаще «болонья» и кепке, которую следовало носить особым образом. Наиболее «крутыми» дополнениями к этому считались импортная зажигалка в виде пистолета, карточная колода для игры в популярного тогда Кинга, и, особенно, радиоприемник «Спидола». Лучшим плацдармом в городе для демонстрации модного «прикида» полукриминальной днепропетровской молодежи считался так называемый Брод (сокращенное от американского Бродвея – В.К.) – один из кварталов по проспекту Карла Маркса. Тогда свой «Брод» существовал почти в каждом крупном городе.

   На вооружении у местных наследников «железного Феликса» состояли, прежде всего, так называемые «единички» - небольшие резиновые дубинки, которые, саами не ведая того, им поставляли коммунальные службы города. В то время номера домов в нашем районе приводили к стандарту – цифры нумерации делали крупными, из жесткой резины. Из цифр, составлявших любой номер дома, часто двузначный, интерес для криминальных юношей представляли только «единички» – своего рода портативный вариант внедренного много позже милицейского «демократизатора». Слегка приблатненный подросток, тайком снявший со стены подобную «единичку» считал себя полностью экипированным в духе момента.

   Чтобы не задерживаться излишне долго на криминале конца пятидесятых – начала шестидесятых годов скажу, что в то время формы преступности характерные для послевоенного времени, вроде гоп-стопа, уже отошли в прошлое. Наверное, одной из последних жертв уличного ограбления, как рассказывала моя бабушка, стал инвалид с не совсем обычной фамилией – Мушта (видимо, у кого-то из его предков было широкое плоское лицо – В.К.). История мало чем примечательна, если не считать того, что сие действо осуществили знакомые ему и всей улице люди, а самого Мушту – пожилого человека, фронтовика на всякий случай жестоко избили. Иногда наступают времена, когда люди форменным образом звереют. После войны бандитизм, конечно, процветал, но государство бандитским не было, хотя и не декларировало «демократического выбора», как в некоторые иные времена.

   И последний штришок к затронутой теме. Характеристика криминального мира Днепропетровска невозможна без упоминания того, о чем я ранее сказал лишь вскользь – о ромах. Хлеб насущный для своей «громады» добывали в основном женщины, ходившие по дворам и занимавшиеся традиционными гаданием с зеркальцем и попрошайничеством, или просто искали то, что плохо лежит. Ромы-мужчины, надо полагать, в это время занимались более серьезными и доходными делами, безусловно, не безупречными, если смотреть с точки Закона.

   К способностям ромов предсказывать будущее я относился и отношусь скептически. Помню, как-то в нашем дворе появилась цыганка, совершенно одна, что было непривычно. Она подошла к нашей веранде, где в это время готовили завтрак для внуков бабушка и ее сестра Таисия Павловна, приехавшая из Москвы. Представительница народа ромов с порога заявила о желании погадать и попросила, чтобы ее чем-нибудь угостили. Бабушка, не верившая в чудодейственные способности ромов, в меру вежливо предложила непрошеной гостье следовать своей дорогой, а Таисия Павловна что-то ей презентовала со стола. То ли в благодарность, то ли в отместку, а может просто «из любви к искусству», уходя, предсказательница все-таки наспех погадала. Бабушке она с цыганской прямотой напророчила скорый уход из жизни, а Таисии Павловне долгое и счастливое бытие. Как сбылись предсказания? Сестра бабушки после этого случая прожила лет десять и умерла в Москве от сердечного приступа, а бабушка жила еще более тридцати лет. Квалификация цыганки оказалась сомнительной…

   В то же время, несколько историй того времени, связанных с ромами, оставили в моем детском сознании вопросы. Одна из них запомнилась особо. Как-то, когда близ нашего двора в очередной раз появился пестрый табунчик женщин ромской национальности, я, будучи в восьмилетнем возрасте, позволил себе громкую, нелицеприятную реплику по их адресу. Тут же одна дама, отделилась от группы, не говоря ни слова, подошла ко мне и пристально посмотрела в глаза. Затем не спеша присоединилась к группе. Не прошло и минуты, как я, на бегу наскочил на камень и в кровь разбил ногу, после чего некоторое время залечивал рану. Чудеса, казалось бы, да и только!



***

   В своих предыдущих заметках как-то вскользь, в контексте других тем, сказал о фронтовиках, проживавших по соседству в Днепропетровске. А рассказ о них, без сомнений заслуживает пера любого уровня, хотя никто из них прямого отношения к моей семье не имел. Среди мужчин старше сорока лет фронтовиков было большинство. Боевое прошлое человека в конце пятидесятых – начале шестидесятых годов считалось делом совершенно обыденным, этим почти не гордились. Далеко не всех знакомых мне ветеранов приглашали в школы на уроки патриотического воспитания (тогда к этому больше привлекали доживших до того времени участников Гражданской войны и первых пионеров – В.К.), далеко не все ветераны, даже в праздники надевали боевые награды. Девятое мая, кстати, тогда отмечали без особой помпы. По-моему, тогда эту дату, в отличие от праздника трудящихся Первого мая, даже не объявляли выходным днем.

   К орденам и медалям отношение фронтовиков было своеобразным. Складывается впечатление, что ими не особенно дорожили, а считали чем-то, что в порядке вещей. Даже с учетом того, что в то время при изготовлении орденов использовали дорогие металлы. Помню, соседский мальчишка, поляк, которого все звали Юзиком, выносил для детских игр два ордена Красной Звезды, которыми был награжден его отец, прошедший всю войну в разведке. Бывали и исключения. Вспоминаю уже пожилого, седого Григория Алексанова, кавалера многих боевых наград, отставного подполковника, которого часто видел во время вечерних моционов по нашей улице Кирова (ныне – Олеся Гончара – В.К.). Соседи говорили о нем, как правило, шепотом. Считалось, что он прошел войну в структурах, близких к легендарному СМЕРШу, который, как известно, в годы войны недостатка в специфической работе не имел. Его откровенно побаивались…

   В самом начале 90-х, приехав в Днепропетровск, встретил сына Алексанова, который лет на пять старше меня. Мы долго беседовали. Алексанов - младший, похоже, унаследовал способность к анализу и интуицию родителя-контрразведчика. Унаследовал в том плане, что в нашем разговоре дал удивительно точную оценку некоторым процессам и долгосрочный прогноз развития событий на одной шестой части суши. Сам он ремонтировал квартиру, собирался после продать ее и перебраться в Россию. С тех пор ничего о нем не слышал. А Григорий Алексанов умер где-то около 1960-го года; до этого любил прогуливаться по улице и беседовать с малыми детьми, которые видели в нем искреннего друга. В канун его ухода, одна из пожилых соседок видела вещий сон – будто бы у куста розы в нашем дворе оказалась сломанной ветка. Похороны, как для нашей улицы были необычайно пышными, на авто прибыло начальство, пришли многие военные, иные в форме, при высоких наградах.

   …Быт знакомых мне фронтовиков ничем не отличался от быта всех прочих соседей. Война никого из них не обогатила – никто из них не вывез из побежденных стран никаких трофеев. Нет, не совсем так - у фронтовика Б. имелся трофейный баян, на котором он изредка и не очень умело играл, развлекая соседей и знакомых. Еще помню, что у одного из фронтовиков был металлический портсигар с гравировкой, вероятно, на немецком языке, в котором он держал дешевое курево, типа папирос «Север», набитых дешевым табаком или сигарет «Спорт», начиненных махоркой, пачка которых стоила 4 копейки.

   Быт фронтовиков был устроен также просто, как и всех остальных. Своего особого сообщества у них не было, хотя собираться вместе им случалось. Изредка играли в шашки или в шахматы, перекидывались в картишки, а чаще шумно «забивали козла». Всегда обсуждали новости, в первую очередь почему-то международной политики, которой тогда сильно интересовались. Настолько сильно, что местному городскому сумасшедшему «в честь» тогдашнего министра обороны США, отпетого «ястреба», присвоили прозвище «Макнамара». Отсутствием чувства юмора фронтовики не страдали.

   Нет, «отдушины» в послевоенной жизни фронтовиков все же изредка, но случались. Помню один из воевавших соседей, получил приглашение от своего бывшего начальника, занимавшего высокий пост, посетить Москву, принять участие в каком-то праздновании, и приглашением воспользовался. Вернулся дней через десять, весь в раздумьях и при ярких впечатлениях. Его рассказы во дворе о посещении столицы звучали едва ли ни чаще, чем воспоминания о фронтовых буднях.

   Пожалуй, о фронтовых буднях больше, чем во дворе я услышал, пребывая неделю на больничной коке в городской лечебнице по причине флегмоны руки. Моими соседями по палате оказались три не молодых фронтовика. Особо запомнились рассказы бывшего танкиста о танковых дуэлях, в которых победу далеко не всегда одерживали наши тридцать четверки» или «самоходки.

   … После войны далеко не все воевавшие люди, прошедшие огонь и воду, сумели обрести себя в мирной жизни. Возможно, отчасти потому, что абстинентов среди них не было. Начальственных постов на моей памяти никто из соседей-фронтовиков не занимал. Напротив, их должности были самыми скромными – дворник, сотрудник пожарной охраны, рабочий; были среди них и пенсионеры, получавшие от страны, которую они защитили, мизерную пенсию. Изменялось ли отношение к ним со временем? Как по мне, то изменения к лучшему я бы не назвал коренными. По крайней мере, новых квартир или приличных авто от государства никто из них на моей памяти не получал.



***

   Фотографии минувшего столетия из моих домашних альбомов… Такое ощущение, будто каждый из cнимков, то ли любительский, то ли сделанный в ателье, источает запах старины. Особый шарм старым снимкам придает тон – часто светло-коричневый и небольшие трещинки – следы, оставляемые временем.

   Старые снимки храню отдельно от прочих фото и изредка их просматриваю. Некоторые – словно раскрытая увлекательная книга, словно законченные «преданья старины глубокой», иные для понимания требуют определенных усилий и размышлений, сопоставления фактов, и даже некоторого поиска. Недавно обратил внимание на снимок без подписи, на котором группа относительно молодых людей, отнюдь не пролетарской наружности, запечатлена с чемоданами при посадке на поезд. Среди них сразу узнал супругу Бориса Павловича Лукьянца Екатерину Николаевну.

   Когда снимок попал ко мне, вспомнилась история, давным-давно рассказанная моей мамой, которой Екатерина Николаевна приходилась крестной мамой. Это история любви Бориса Павловича и знакомства со своей будущей супругой. Ко времени, когда они познакомились, она уже была замужем. Вспыхнувшее чувство оказалось таким сильным, что женщина оставила мужа и круто изменила свою жизнь. Ее первый супруг, человек неплохой, но слабый характером, приходил к ней домой, плакал, уговаривал вернуться, но тщетно – похоже, новобрачные друг без друга уже не могли жить. Новому браку было суждено продлиться свыше сорока лет.

   … Вернусь, однако, к старой фотографии. Зная, что Екатерина Николаевна после войны некоторое время пела в Воронежском русском народном хоре, с высокой степенью вероятности предположил, что предо мною фото одной из самодеятельных хоровых групп на базе которых, собственно, и был в годы войны создан творческий коллектив, ставший позже известным далеко за пределами страны. Хоровое пение, кстати, и сегодня довольно популярно в тех краях – в нем участвуют даже некоторые из знакомых мне людей.

   Судя по одежде хористов на старом фото (женщины - в шляпках, мужчины – в кепках, модных в довоенные годы) и типу вагона, который готовились занять артисты, и которые мне доводилось видеть разве что в старых фильмах, снимок сделан где- то в середине тридцатых годов прошлого века. Думаю, это фото представляет определенный интерес не только с точки зрения историков хорового пения, но и с позиций изучения прошлого воронежского края, известного традициями коллективного пения. Ведь широко известно, например, что знаменитый М.Е. Пятницкий набирал в начале двадцатого века состав своего хора именно среди крестьян Воронежской губернии.

   …Далеко не вcе «фотографические» загадки удается решить. Вот снимок из моего альбома совсем молодого человека с тростью, в форменном мундире, сложно сказать какого ведомства. Снимку не менее ста лет, но кого же увековечил фотограф? Как сложилась жизнь этого юноши, давно повзрослевшего, давно состарившегося и давно умершего? Установить это уже невозможно. Черты лица паренька мне не о чем не говорят. Подписей на фотокарточке также не имеется. Наверное, какой-то зацепкой мог послужить антураж фотографии. На обороте бланка из жесткого картона читаю: «Фотографiя Г.Л. Юхнова». И чуть ниже: «Луганскъ, Казанская ул., д. Бровкина, против Азовско-Донского банка».

   А вот два схожих между собой снимка, сделанных, похоже, с разницей в несколько лет. На них, очевидно, семейная пара, мужчина и женщина лет тридцати – тридцати пяти. Вот явно постановочное фото, пара запечатлена, якобы, в театральной ложе – на обороте читаю: «Фотография Эдуарда Тильтингъ, бывшая Зонвальдъ и Гулецкiй, в Двинскъ». Какие либо подписи на фото отсутствуют, но, видимо, речь идет о какой-то родне. Нет пометок и на другом, похожем фото, исполненном уже без вычурных декораций. Снимок кабинетного размера, судя по бланку, сделан в Санкт-Петербурге, в фотографии Брейера.

   И еще старинный снимок. На нем супруга Бориса Павловича Лукьянца Екатерина в детском возрасте, вместе с мамой и младшим братом Николаем. Ориентировочно снимок сделан где-то около 1912 года. На фирменном бланке напечатано: «Фотографiя С. Яркова, Тамбовъ». Да, география мест, где проживала моя родня, весьма обширна – впечатляет и сегодня. Как в той старой песне: «Мой адрес – не дом и не улица…».

   Снимки, сделанные в далеком прошлом, бывают удивительно лиричными. Вот трогательное фото, датированное 1931 годом. На нем бабушка, которой едва исполнилось 25 лет с грудничком на руках – моей мамой. И у бабушки, и у мамы впереди долгая, насыщенная событиями жизнь, но все в этом мире когда-нибудь проходит.

   А вот уже моя мама с ребенком на руках, автором этих строк – фото 1955 года. До сих пор о маме почти ничего не сказал. Не могу сказать, что очень хорошо ее знал – прожил с нею не так много времени. В детстве, если судить по рассказам близких, она была активным ребенком, изобретательным на всякого рода шалости, наделенным лидерскими качествами и не редко попадавшим в необычные истории. После ее некоторых коленцев, на которые мама в детстве была способна, иные родственники были вынуждены принимать валидол и валерьянку. В войну пыталась убежать на фронт, но была возвращена домой бабушкой, чудом нашедшей ее в дороге. В отличие от младшей сестры Валентины была больше склонна к гуманитарным наукам, из детского чтива предпочитала, как и положено детскому заводиле советской эпохи, Аркадия Гайдара.

   Позже в ней проявились черты, характерные для женщин-Лукьянцев, вроде некоторой авторитарности в характере. Поразительно, но при этом ей до преклонных лет удавалось сохранить детскую непосредственность и веру во все хорошее. После второго замужества она переехала в Киев, где до пенсии трудилась на педагогической ниве. Не любить или хотя бы, не симпатизировать ей было невозможно – ее знали как удивительно светлого и теплого человека, выросшего, как и все ее ровесники, в тяжелое послевоенное время.

   … Тепло излучает и небольшое любительское фото, происхождением из канадского Монреаля, где мама работала на Всемирной выставке ЭКСПО – 67. А вот снимок супругов Королевых - родителей деда. Обращают на себя мудрые усталые глаза, большие, натруженные кисти рук. А вот и любительское фото, примерно 1957 года, с претензией на цвет. На ней моя тетя Валентина Королева с букетом полевых цветов, в основном ромашек, и венком. Гамму чувств вызывает групповое фото 1961 года, сделанное на берегу моря в южном курорте Гудаута. Тогда, помнится, единственный раз удалось собрать вместе почти всю семью. Сейчас большинства людей, что на снимке, уже нет в живых.

   … Примерно к тому же времени относится эпизод, ставший семейным анекдотом. Как-то, на отдыхе семейству для каких-то нужд понадобилась марля. Покупать ее в ближайший профильный магазин направились бабушка Александра Павловна и Екатерина Николаевна, жена брата. Войдя в лавку, бабушка тотчас справилась у продавца о наличии искомого. Надо сказать, что у бабушки имелись определенные проблемы с произношением буквы «р». Иными словами, он едва заметно картавила. Продавец, кавказский человек, видимо, был сторонником чистого произношения, и услышав в несколько необычном звучании слово «марля», сделал вид, что не понимает, о чем идет речь и даже попытался слегка передразнить бабушку. После этого слово взяла Екатерина Николаевна, на свой лад повторив просьбу. Надобно сказать, что с произношением буквы «р» у нее имелись еще большие проблемы, но поскольку она еще совсем недавно с успехом выступала на сцене, все считали, что она грассировала. Продавец марли, услышав новый, куда более яркий вариант произношения, попросту решил, что смеются уже над ним. Инцидент удалось замять не без труда и при вмешательстве покупателей.

   Старые фотографии… Они говорят о многом. И, в частности, о том, что далеко не все знают историю своих семей, и даже в незначительной степени интересуются ею. Автор этих заметок – не исключение. Вот предо мною снимок части семьи Лукьянцев, датированный 1950-м годом. В центре – глава семьи на тот момент Борис Павлович. Из четырнадцати человек запечатленных на нем, я не смог узнать всего шестерых.

   А вот любительская фотография родни, без каких либо подписей и отметок о дате, но, судя по некоторым признакам, относящаяся к тридцатым годам прошлого века. Из одиннадцати человек мне не знакомы пятеро. Право, жаль, что в свое время заполучив это фото для своего семейного альбома, владелец снимка не нашел нескольких минут для того, чтобы lдать пояснения на обороте. Помните, друзья, что любая памятная фотография информативна, а насыщении информацией напрямую зависит от вас. Люди на фото, часто после ухода из жизни становятся для многих других безвестными, в отличие, скажем от артистов кино, которых давно нет, но которых сегодня знают все.

   … А вот большое фото, которое мне привезли из Киева относительно недавно – уже после того, как мама ушла из жизни. На нем преподаватели и выпускники 1953 года факультета английского языка Днепропетровского Государственного Педагогического Института иностранных языков. Из ста тридцати человек мне знакомы всего лишь четверо – мама, тетя Инесса Кабатчикова, многолетняя подруга мамы Лидия Бондаренко и заведующий кафедрой Василий Егорович Коваленко.

   Впоследствии Василий Коваленко перебрался в Киев, защитил докторскую диссертацию, стал профессором, возглавлял кафедру престижного столичного вуза. Мама временами работала на его кафедре. Как-то во время его командировки в Хабаровск, он заехал ко мне; мы мило посидели, попили чаю, поговорили понемногу обо всем. Что касается остальных ста двадцати человек, запечатленных на групповом фото, то, увы, ни о ком из них ничего сказать не могу. Жаль, несомненно, судьбы многих из этих людей были интересны и вполне могли бы представлять общественный интерес.

   Проблемы с установлением личностей, запечатленных на старых фото, случаются не только на «семейном» уровне, и не только на групповых фотографиях. Вот известный в свое время снимок, обошедший всю советскую прессу и увековеченный в плакатах. На нем командир, с пистолетом в руке, в яростном порыве поднимает бойцов в атаку. Долгое время личность героя оставалось неизвестной и высшее военное начальство решило, что это непорядок. От людей сведущих слышал, что усилия ученых-историков в конце концов увенчались успехом. Но вот незадача – личность героического командира чем-то не устроила идеологов того времени. Фамилия героя так и осталась тайной для широких масс.

   Поделюсь еще одной мыслью, навеянной старыми фотографиями, не такой уж абсурдной, как это может показаться на первый взгляд. Изучая старые фотографии и родственные связи вообще, можно найти ранее неизвестных родственников. Не обязательно людей замечательных, иногда совершенно обычных. Такого рода открытия, полагаю, очень приятны и неожиданны. Ведь разветвленность славянских родов – дело совершенно обычное. Это подмечено не мною, и очень давно. Помню, копаясь в истории декабристского движения, обнаружил в переписке князя Сергея Волконского фразу, поначалу меня удивившую. Уже на исходе своих дней, возвратившись из сибирской ссылки, декабрист сообщал в одном из писем, что не так давно познакомился с неким князем Волконским, о котором ранее даже не слышал.

   Конечно, род Лукьянцев далеко не так знаменит и известен, как род Волконских (даже сопоставлять грешно – В.К.). Все же позволю себе заметить, что когда доводилось встречать довольно известных людей с этой фамилией - и предпринимателей, и научных работников, и даже художника-карикатуриста, я почти всегда не мог сказать о том, состою ли я с ними в каком-либо родстве. О родственных связях, как известно, иногда не ведали даже великие люди. Много лет тому назад прочитал в известном и популярном когда-то журнале, что два гения русской литературы Пушкин и Лермонтов, состояли в очень дальнем родстве и приходились друг другу семиюродными братьями. Открытия генеалогии, уверен, неисчерпаемы и невероятны, о некоторых мы будем узнавать и впредь.

   Завершая мысль, замечу, что изложенную точку зрения разделяют далеко не все. Так, на исходе своей офицерской службы в штабе Одесского военного округа я познакомился с полковником, чьи фамилия и имя совпадали с фамилией и именем известнейшего и очень хорошего писателя. Позже с удивлением узнал, что полковник приходится классику литературы племянником. Когда спросил офицера об этом, то близкое родство подтвердил, но даже тени гордости в его голосе я, против ожидания, не уловил. Напротив, ощутил некоторое разочарование в том, что этот факт стал известен посторонним. Это показалось странным – таким родством я бы гордился. Но… Сколько людей – столько и мнений.



***

   В процессе повествования, перечитал все изложенное мною на бумаге относительно истории семьи Лукьянцев, не могу не выразить сожаления о том, что многие сведения по понятным причинам мне недоступны, и, вероятнее всего, уже не будут доступны когда-либо. Обратил внимание еще на один момент – хронологически мои заметки растянуты более чем на столетие. А история любой отдельной семьи на протяжении более чем столетия – прекрасный повод дать развернутую характеристику тому, или иному времени на «живом» материале.

   Вот так, именно через рассказ о людских судьбах, нравах и характерах. Ну, а люди разных эпох, априори, просто не могут жить вне своего времени. Люди, в том числе Лукьянцы, в середине и на исходе позапрошлого века сильно отличались от тех, кто жил в сталинскую эпоху, а те, чей рассвет пришелся на брежневские времена мало похожи на наших современников – «детей перемен».

   Если бы позволили обстоятельства, то, безусловно, «заглянул» бы вглубь прошлого. Та же соседка в Днепропетровске, Мария Тихоновна, женщина 1885 года рождения (!), могла порадовать фольклорной старинной песней, любила рассказывать о своем отце. Этот достойный человек рано остался сиротой и был где-то около 1850 года отдан на воспитание в казацкое поселение. Казака, наследника славы хазар и печенегов, из него, правда, не вышло ввиду полного отсутствия кавалеристского таланта, а хуже всего ему давались скачки в седле стоя, что для любого казака было делом обязательным. В конце концов, казаки Тихона отпустили с миром, он нашел свой путь в жизни, приехал в Екатеринослав, вырастил двоих детей, дал им образование.

   Конечно, о чем-то можно и нужно было показать подробнее, ярче, например, о том, что рассказывала бабушка Александра Павловна о Гражданской войне. И о том, как еженедельно повсюду менялась власть, и о том, какие ужасные, причем, в одинаковой степени деяния творили и «красные», и «белые». И о том, как всей улицей селяне где-то в Белоруссии укрывали от расправы «белых» некоего, по словам бабушки, «сопливого» Мойшу - бедного еврея (редкость, но были и такие – В.К.). И, таки да, спасли человека – не выдал никто. В Украине, в отличие от некоторых соседних государств, нередко в те, и в последующие времена в подобных ситуациях люди поступали по-другому.

   Также сожалею о том, что почти ничего не сказал о голодоморе – ужасном 1933 года и страшном послевоенном голоде, который пережили почти все мои родные. Никто из них, к счастью, не жил в ту пору в деревенской глубинке, иначе сегодня мне нечего было бы о них сказать. Все равно, они помнят времена, когда чай вприкуску был чрезвычайной редкостью – чаще пили вприглядку. Иные из близких людей, чтобы выжить отдавали за половину ведра картошки все нажитое имущество. Бабушка по линии отца Прасковья Гурьевна Юхименко, пережившая суровые времена в Киеве, вспоминала, что в ту пору в городе появилось много жителей близлежащих деревень, поскольку прокормиться там было легче. Однажды доблестная киевская милиция учинила облаву. Тех, кого удалось задержать в городе, «закрыли» на Подоле, на втором этаже дома культуры профсоюза работников промышленности и пищевой отрасли (тогда ДК «Пищевик», впоследствии – ДК «Славутич» - В.К.). Отчаявшиеся люди, привязав к коробке веревку, спускали ее с балкона в надежде на то, что кто-то из сердобольных киевлян положит в нее хотя бы корочку хлеба.

   Еще один рассказ на эту тему, когда-то задевший меня за живое, принадлежит бабушкиной сестре Таисии Павловне. Если не ошибаюсь, то в начале 1946 года, в голодное время ей довелось ехать в пригородном поезде, в переполненном вагоне. В какой-то миг она почувствовала, что содержимое ее сумки привлекло внимание неизвестного молодого человека. По тем временам это сулило крупные неприятности – в сумке лежали продовольственные карточки, а дома Таисию Павловну ждали двое малых детей. Развязка была прогнозируема и не заставила себя ждать. Сестра бабушки, женщина резкая, в гневе умела произвести впечатление. Вообще, ее оппоненты сходу понимали, с кем имеют дело, и предпочитали не связываться – себе дороже. Отхлестав от души по щекам воришку-неудачника, она тут же высказала о нем все, что думала, не забыв упомянуть об оставшихся дома детях. Не говоря ни слова, и не пытаясь защититься от оплеух, мужчина вышел на ближайшей станции. Не думаю, что это был отпетый вор, «профессионалы» в подобных ситуациях обычно ведут себя иначе. И никто никогда не скажет, какие обстоятельства толкнули его на отчаянный, по сути, преступный шаг.

   Интересными могли бы получиться пересказы повествований о менее драматичных вещах. Например, изложение устного рассказа бабушки Александры Павловны Лукьянец о самой первой волне эмиграции в Америку (в «столыпинские» времена население империи осваивало не только сибирские, но и американские просторы – В.К.). Главное ее впечатление тех лет – сложности преодоления маршрута, по которому собирались следовать соседи, решившиеся на эмиграцию. Им предстояло сначала ехать поездом, затем пересесть на пароход. Естественно, настоящего парохода никто из сельской детворы никогда не видел.

   Запомнились и устные воспоминания сестры бабушки Нины Павловны о том, как отдыхала молодежь во времена, когда до создания первой дискотеки оставались многие десятилетия. В гости к сестрам Лукьянец заглядывали «на огонек» соседи - некие братья со звучной фамилией - Еврейкины, шутники и балагуры, отменно освоившие игру на русских и белорусских народных инструментах, включая балалайку. Надо полагать, несмотря на фамилию, они носили косоворотки. Развлекая дам, славно пели частушки, устраивали танцы.

   Также могли бы прозвучать в моем изложении рассказы родственников об оккупации Воронежа фашистами, о тяжелейших боях за город. Помню, бабушка Александра Павловна говорила, как незадолго до оккупации оставила в очереди за хлебом малолетнюю дочь Валентину, а сама ушла по каким-то неотложным делам. В это время случился фашистский авиационный налет; одна из бомб упала вблизи очереди. Маленькой девочке неслыханно повезло. Свои впечатления крошечная Валентина передала словами: «Мама меня подняло в воздух и понесло…». Удивительно, но взрывная волна не причинила ребенку увечий.

   Что-то можно было бы поведать и на основе собственных воспоминаний. Скажем, о сером октябрьском дне 1964 года, когда со всех партийных и правительственных постов был снят главный герой политических анекдотов того времени Никита Хрущев. Помнится соседка, женщина простая и далекая от политики, сделала удивительно точный прогноз о том, что партию непременно возглавит Леонид Брежнев, а правительство – Алексей Косыгин. Как вводу глядела - так и случилось. Будущее страны было определено более, чем на два десятилетия.



***

   Делать слепки с истории огромной страны и трактовать на свой лад те или иные значимые события, автор этих строк не собирался. Объем рукописи ограничен, на нескольких десятках страницах значимые события осветить сложно, а история одной, отдельно взятой семьи вряд ли будет интересна широкому кругу читателей. Не могу сказать, что данное обстоятельство меня сильно огорчает: за лаврами «Нестора преподобного» в поход не собирался изначально.

   Что же касается духа эпохи, то его вполне можно передать какими-то отдельными, едва заметными штрихами – не зря же память сохраняет для нас какие-то картинки минувшего, которые, казалось бы, лишены всякой логики с точки зрения познания прошлого. Но это не так – не зря людям дано ощущение духа времени. Полагаю не лишним запечатлеть на бумаге хотя бы некоторые из этих картинок, поскольку именно они позволяют ощутить дух времени, при этом, к сожалению, они же имеют свойство уходить вместе с людьми.

   В моем сознании таких ассоциативных картинок скопилось множество – обо всех не рассказать. Воспоминания о детстве в Днепропетровске возрождают в памяти, прежде всего, детали мальчишеских футбольных сражений, «школьные годы чудесные», и радиоголоса известнейшего по войне диктора Юрия Левитана, а после войны читавшего в эфире все правительственные заявления и возвестившего о первом полете человека в космос. А также словесные блестки спортивного комментатора Вадима Синявского, наделенного незаурядным чувством юмора, тонкой иронией и глубоким пониманием футбола.

   …Хорошо помню обстановку и каждый вершок в нашем маленьком домике, гардероб в комнате бабушки с вырезанной датой изготовления - 1862 год, небольшую иконку с ликом Николая Угодника в углу – некогда принадлежавшая моей прабабушке Ольге Андреевне, которая запомнилась моей маме, как женщина спокойная и рассудительная. Врезался в память и другой предмет мебели – старинный буфет, где бабушка Александра Павловна хранила разные лакомства. Впоследствии узнал, что найти доступ к ключам от буфета удалось не только мне – этим в студенческие годы «грешили» мама и тетя Инесса. Запомнилась новогодняя елка, тоже довольно «вкусная» с конфетами и мандаринами на ней, и с огромным желтым шаром. До сих пор ощущаю запах тертой редьки, которую изредка готовил пожилой сосед Степан Артюх – и по ныне питаю слабость к этому примитивному и полезному блюду.

   Почему-то запомнились и мальчишки в днепропетровских дворах, торгующие рыбой - карпами и сазанами, пойманными их родителями. Торговля эта, как правило, протекала эмоционально, до хрипоты, иногда заканчивалась заключением пари. Дескать, если этот сазан весит больше трех килограммов, то цена ему такая-то, если меньше, то и цена ему, соответственно, меньше. Помню, один такой «рыбный» спор во дворе выиграла бабушка. Кому-то эти «картинки» покажутся малозначимыми, но эти картинки у каждого – индивидуальны. Не сомневаюсь, например, что у мужа моей двоюродной сестры Юлии Владимира Севастьяненко, который также вырос в этих местах эти «картинки» свои, и сильно отличны от моих.

   Следующая картинка – утренняя свежесть, легкий бриз, безупречная и бескрайняя морская гладь на одном из курортов Кавказа. Два безногих инвалида на тележках с подшипниками (об инвалидных колясках тогда мало кто слышал – В.К.), очевидно, фронтовики, что-то не поделили, между ними вспыхнула жестокая драка у пирса. Все закончилось в кровь разбитыми лицами и выбитыми зубами. На набережной было людно, но никто даже не пытался предотвратить драку.

   … Посещения Москвы в те годы, помимо походов в гости к близким и дальним родственникам, запомнились поездками в московском метрополитене. Эскалатор тогда казался каким-то техническим чудом, также, как и вагоны поездов подземки, неповторимого cинего цвета с легким зеленоватым оттенком. И, конечно, остался в памяти декор некоторых станций метро, прежде всего Киевской-кольцевой, создающий ощущение перманентного праздника, что, в общем-то, не удивительно. Открытие этой станции приурочили к празднованию 300-летия воссоединения Украины с Россией, которое отмечали в 1954 году и которое, как наивно считали, осуществлено навеки.

   От Киева память сохранила также довольно много. О квартире Бориса Павловича Лукьянца на Банковой уже рассказал, могу дополнить разве что воспоминанием о детских прогулках к известному дому с химерами, который украшает ту же улицу и по сей день, а также ловле голубей в кухонном окне упомянутой квартиры. Голубей тогда на Банковой было множество, людей они не опасались и вели себя как ручные.

   Иногда приходят в голову детские впечатления о просачивании на стадион «Динамо», о пребывании на даче Бориса Павловича Лукьянца в Осокорках. Одно из самых ярких воспоминаний – ночная рыбалка с лодки на Днепре, организованная одним из родичей отца. Полная луна, усеянный звездами небосвод. Добыча – несколько небольших сомов, оказалась скромной, но вид ночного Днепра сгладил относительную неудачу. Думаю, запечатлеть его мог бы только выдающийся художник Архип Куинджи. На следующее утро после той рыбалки получил еще одно яркое впечатление. Никогда ранее не думал, что горячий украинский борщ, ежели, его отведать в семь утра, может быть таким вкусным. Родственник, пригласивший меня на рыбалку, дал мне возможность в этом убедиться.

   Кое-что оставила память и о жизни в Обнинске Калужской области. Некоторые из них в большей степени связаны с природой, нежели с историей. Вот воспоминание, относящееся к 1958 году - мне едва исполнилось четыре года. Перед нашим домом, что ныне на площади имени ученого Бондаренко, устроена великолепная цветочная клумба. Бархатистые цветы - малиновые и белые . Львиный зев очень нравится, но я понимаю, что срывать эти цветы ни в коем случае не следует… Как сейчас вижу туманную дымку в молодом утреннем лесу, обильную росу на траве, и, будто в каком-то фантастическом сне обилие больших крепких белых грибов на лесной поляне. Прекрасно помню весенний разлив речки Протвы, как будто, 1970 года, когда на огромном поле вдруг образовалось большущее озеро, существовавшее неделю. Почему-то запомнились и снегири, как по мне, то самые красивые на свете птицы, с розоватыми или синеватыми грудками, регулярно прилетавшие в город в зимние холода в поисках корма. В обнинских дворах этого корма было достаточно – семена рябины и сирени не являлись ботанической редкостью.

   Множество картинок осталось в памяти от военной службы на Дальнем Востоке. Одна из ярких – пронизывающий холодный ветер в тридцатиградусный мороз на военном параде в Белогорске Амурской области в начале ноября. Не менее «приятно» было трудиться на ежегодных зимних учениях в продуваемых насквозь колючим ветром кунгах. Запомнился сарай с дровами для титана – единственного источника горячей воды в Лесозаводске, где начинал офицерскую службу. Также не забыл обильные сборы грибов и кедровых орехов в тех же краях, фантастическую рыбалку на реке Уссури. Запомнилась и молодецкая игра хабаровского СКА в хоккей с мячом, на морозном, но забитом до отказа публикой стадионе. Навсегда остались в памяти и эпизоды офицерской взаимовыручки в непростых жизненных ситуациях. Не стерся из памяти и примитивный армейский юмор: «Не делайте умное лицо, вы же офицер!».

   - А где же одесские впечатления? – наверняка спросит внимательный читатель. Естественно, без малого тридцать лет жизни в этом неповторимом городе не могли не оставить множество ярких воспоминаний. Но, в том-то и дело, что их слишком много. И от военной службы, и от работы в ЧМП и рейсах в дальние страны, и от многолетней работы в одесской журналистике (среди представителей этой профессии, кстати, встречал нескольких Лукьянцев – В.К.). Не хочу никого утомлять - к тому же о многом, связанном с Одессой, уже рассказал в своих книгах ранее, например, о знакомых писателях – Анастасии Зорич и Валерии Смирнове или о замечательных людях морского торгового флота Викторе Любченко, Виталии Голубеве…

   В Одессе мне удалось пережить несколько значимых для истории, хотя и не особо продолжительных эпох – окончание застоя, так называемую перестройку с развалом несколькими индивидами могучей некогда страны, центробежные тенденции, инспирированные главным сепаратистом – венценосным потатором, которого придворные холуи от СМИ когда-то нарекли «царем Борисом». В этом же ряду - обретение «незалежностi»,надо полагать, прежде всего, от здравого смысла. Пережил, слава Богу, и нескольких гарантов местного разлива, одного краше другого, и живу сейчас в «царствие» криминалитета и махновщины. Что поделать, революция… Время это, уверен, можно будет сполна оценить только через несколько лет. И деятельность пастора, и потуги кондитера, и ребят-боксеров, почему-то зачисленных в европейцы… Если доведется, то, возможно, тогда и поделюсь одесскими впечатлениями.



***

   Познавая все доступное, связанное с семьей, пришел к выводу: далеко не всегда кровные родственники бывают столь близки, как родня, с которой нет кровных связей. Для меня такой родней стала семья Инессы Васильевны Кабатчиковой и Анатолия Павловича Чепиги, которых я считаю своими тетей и дядей, а в их дом я всегда был вхож, как в свой собственный.. Общаясь с ними, давно прочувствовал, что родная кровь, спору нет, значит для меня много, но далеко не все.

   Как я уже говорил в предыдущих заметках, Инесса Васильевна – человек сложной биографии. Ее отец – Кабатчиков Василий Яковлевич, кадровый военный, послуживший Родине во многих регионах, включая Монголию. Из того скудного, что слышал, от тетушки Инны Васильевны, пребывавшей на востоке в малолетстве, о том, что в Монголии в ту пору по улицам бродили верблюды. Этой экзотики я, спустя несколько десятилетий я, служив там же, уже не застал. О генерале Василии Яковлевиче Кабатчикове знаю, что встретил войну полковником, завершил ее начальником артиллерии 37 стрелкового корпуса в составе Первого Украинского фронта, которым командовал маршал Иван Степанович Конев, известный, среди прочего, крутым нравом.

   … Кабатчиков в 1941 году попал в плен, вскоре бежал. Затем прошел всю войну, и после полученного в боях ранения, возвратился на фронт. В мемуарах известных военачальников приходилось читать, что управление артиллерийским огнем, в соединении, где он служил, было почти совершенным. Когда отгремели последние залпы, он получил назначение во Львов, где и умер в 1945 году. Лет ему было совсем не много, всего лишь за пятьдесят. Примерно в тоже время ушла из жизни мама Инессы Васильевны Кашута, по другим сведениям Кошута (оба варианта – производные от имени Касьян – В.К.), Юлия (по паспорту Ульяна - В.К.) Ильинична.

   Так уж случилось, что на какое-то время судьба привела совсем молодую, и, судя по фотографиям очень красивую, рано осиротевшую Инессу в Днепропетровск, где она на какое-то время вошла в семью моей бабушки Александры Павловны. Позже, Инесса Васильевна вышла замуж. Уже на моей детской памяти грузили во дворе на улице Кирова и перевозили принадлежавшее ей пианино в новую обитель. Впоследствии инструмент успешно осваивали две ее дочери – Юля и Оля, к чему приложила руку бабушка Александра Павловна, неплохо разбиравшаяся как в музыке, так и в педагогике.

   До сих пор вспоминаю тот творческий «бартер» - бабушка занималась музыкой с одной из дочерей тети Инессы, а сама тетя в это время прививала мне навыки английского. Думаю, что именно те занятия, при моих весьма средних способностям к языкам, сыграли важную роль в последующем выборе профессии референта - переводчика.

   …Одним из самых интересных людей, которых довелось знать в жизни, был муж Инессы Васильевны Анатолий Чепига. Примечательна история его семьи, корни которой уходят в город Ромны Сумской области, где и сейчас, вроде бы, сохранилась какая-то родня… Его дед, Тимофей Амвросиевич, бывал там, правда, наездами, поскольку служил морским офицером в Порт-Артуре. Ходил ли он в море, участвовал ли в морских баталиях сказать уже невозможно – прошло более века.

   Его сын, Павел Тимофеевич, обосновался в Днепропетровске. Обладая архитектурным талантом, перед войной затеял строительство дома, который представляет как практический, так и живой интерес даже по сей день – спустя примерно семь десятков лет. В одноэтажном строении прослеживаются, по сути, два равноценных крыла, в каждом из которых имеются камины, кухни, какие-то хозяйственные и бытовые пристройки, подвальные помещения. Два крыла в единую архитектурную композицию соединяет огромная открытая веранда, кажется, пригодная для занятий велоспортом или игры в футбол. Удивительным образом этот дом уцелел в войну, хотя, как вспоминал впоследствии Анатолий Чепига, после постоя в нем освободителей в 1944 году, здание, превращенное в нечто среднее между сараем и общественным туалетом, пришлось долго приводить в жилое состояние.

   К сожалению, долго пожить в этом доме Павлу Тимофеевичу не сулилось. В армию его призвали в первые же дни войны, вскоре он попал в окружение, пытался выйти из него вместе с раненым политруком - евреем, но оказался в плену. Политрука фашисты сразу же, без лишних разговоров, расстреляли, а отцу моего дяди пришлось сполна вкусить все особенности жизни военнопленного. После освобождения в отличие от многих своих собратьев, оказался не в лагерях, а «всего лишь» в ссылке неподалеку от Ташкента. В Днепропетровске он появился только в 1953 году, в день свадьбы сына и Инессы Васильевны Кабатчиковой (в тот же день был зарегистрирован первый брак моей мамы с молодым артиллерийским лейтенантом Вадимом Алексеевичем Зайко – В.К.). Хотел вернуться в Днепропетровск, но не сложилось – к тому времени у Павла Тимофеевича уже была новая семья, а в Днепропетровске в некогда его доме вместе с семьей сына Анатолия проживала его первая жена Ольга Владимировна. Павел Чепига вернулся в Среднюю Азию, на этот раз в город Фрунзе, где и умер. Сын Анатолий побывал на его могиле.

   Заслуживает внимания и его родственная «ветвь» по женской линии. Примечательной личностью в ней, в моем понимании, являлся дед Анатолия Павловича – Владимир Константинович Горохов – врач. До войны он с семьей проживал в пригороде, вроде бы на левом берегу Днепра, и был известен там, как хороший семейный доктор. Семейным докторам тогда жилось неплохо – Анатолий Павлович как-то вспоминал, что благодарные селяне, вместо денег предпочитали расплачиваться с его отцом натуральным продуктом – приносили кур, уток, овощи, сало…

   После войны Горохов работал участковым врачом в структуре больницы имени И. И. Мечникова, в семье до сих пор хранится несессер с набором его медицинских инструментов. Участковые врачи в те времена знали и умели многое - в несессере Горохова, например, был солидный набор стоматолога. Не могу не сказать о том, что эскулапы в те времена были другими. Таксы на медицинские услуги не было – каждый пациент, как уже сказано, приносил врачу то, что было в его силах, взамен получая помощь, советы и рецепт для добросовестного провизора (других аптекарей тогда не было – В.К.). Загородных многоэтажных хором на людском горе и человеческих страхах никто из врачей старой школы не строил, дорогих авто тоже не покупал. Звание врача и клятва Гиппократа имели в ту пору вес.

   Приятно было, что среди дворовой ребятни седой пожилой человек с пышными усами меня выделял и как-то даже похвалил, увидев в саду с лопатой. Хвалил и по другим поводам. Умер Владимир Константинович от онкологического заболевания, когда я учился в первом или во втором классе средней школы. Помню, на похороны отдать дань уважения пришло много народу – пожилые коллеги по работе, пациенты, которых он вылечил.

   Анатолий Чепига поначалу избрал для себя военную дорогу. Окончив военное училище, стал летчиком-истребителем. Немного прослужил в Белоруссии, на Сахалине, где участвовал в освоении боевого самолета МИГ-19 (в Хабаровске и других городах когда-то установили памятники этой боевой машине – В.К.). Затем Чепигу постигла судьба многих офицеров того времени – он попал под так называемое «хрущевское» сокращение армии. Как тут не вспомнить слова кинорежиссера Станислава Говорухина о том, что почти сразу все поняли, что нами правит «самый настоящий» … чудак. Не знаю, по мне, так руководил тогда далекий от реальности человек. Конечно, сегодня его внуки и правнуки могут вещать из-за океана что угодно относительно добродетелей и прочих выдающихся качеств своего дедушки, вроде «хрущевской оттепели» или заботе об освоении космоса. О его роли в «дарении» Крыма или о подписях под расстрельными документами они предпочитают не вспоминать. Не беспокойтесь, читатель, о политике больше ни слова, тем более, что устраивать «сеансы с непременным разоблачением» спустя шесть десятков лет после события, не вполне разумно.

   … Оказавшись на «гражданке» Анатолий Павлович не расстался с профессией летчика, переучился, освоив самолет АН-26. Затем, по состоянию здоровья перешел на работу и летал на самолете АН-2, больше известного, как «кукурузник», до выхода на пенсию. Большой частный дом на земле, сад, в котором особо запомнилась крупная желтая и вкуснейшая черешня. Отдельная страница - домашние животные, которых всегда держали в домашнем хозяйстве. В этом «зоопарке» запомнились умные собаки Барс и Алай, cиамский кот Соломон, кабан Васька, на котором дети катались верхом…

   Анатолий Павлович не зря слыл разносторонним умельцем. Помню, во времена, когда телевизор являлся еще относительной редкостью, он сконструировал и собрал своими руками самодельный телеприемник с довольно большим для того времени экраном. Случалось, мы с бабушкой специально приходили посмотреть ту или иную передачу или фильм; а я благодаря тому «волшебному ящику» познакомился с такой игрой, как хоккей, привязанность к которому пронес через всю жизнь.

   Практика гостевых телевизионных просмотров продолжалась около года, затем бабушка приобрела за бесценок «ископаемый» телевизор «КВН – 49» с линзой - настолько маленьким был экран. Смотреть на крошечном экране хоккейные матчи было сложно, но вот трансляции клуба веселых и находчивых из Москвы или местного телевидения с концертов куплетиста Бена Бенцианова (Бенциона Баранчика – В.К.) охотно приходили поглядеть и соседи. Бенцианов давал тогда сольные концерты в городе регулярно раз в год, завоевывал публику неповторимым обаянием, широкой щедрой улыбкой и шутками «на грани» разрешенного цензурой. Попасть на выступления было не реально, знакомых выручал домашний динозавр телевизионной техники…

   Прекрасно помню нашу последнюю встречу в Днепропетровске – мне было под пятьдесят, но для него я по-прежнему оставался «деткой». Дядя Толя уже тогда тяжело болел. В одном из подвалов дома он оборудовал для себя помещение – нечто вроде капитанской каюты. Не знаю зачем – в доме места было вполне достаточно. Быть может, здесь, в тишине было удобно предаваться воспоминаниям, а, быть может, было желание просто побыть одному. Безусловно, в этом было что-то очень личное, и мне было приятно, что свою обитель он мне показал.

   Здесь не могу не сказать и о том, что домашним хозяйством, воспитанием двух дочек Анатолия Чепиги активно занималась, прежде всего, тетя Инесса. Само по себе это не удивительно, удивительно то, что при этом она была занята на ответственной не простой работе – учила детей английскому языку в средней специализированной школе № 23, одно время там же была завучем. Школьный коллектив не простой, особенно, если у директора школы характер не сахарный. В те годы директором был некто по фамилии Бардик, не помню точно его имени-отчества. Когда его сняли с ложности, многие вздохнули облегченно, в том числе Инесса Васильевна. Позже, уже в годы офицерской службы, приезжая в город, любил бывать на ее уроках, которые напоминали мне собственное детство. В посещениях школы и ее уроков она мне не отказывала.

   Дом близких мне людей был гостеприимен и хлебосолен. Особенно любил бывать в гостях в праздники; нас с бабушкой приглашали регулярно. Бабушку здесь уважали, знали, что она одна вырастила, можно сказать, троих детей, и иногда открыто называли «героиней». Обычно было много гостей. Стол, как правило, был накрыт обильно, но без излишеств, на нем всегда были птица, чаще всего гусь, мясо и заливная рыба, зимой – непременно соленые арбузы, различные соленья, холодец и сало. Однажды сало показалось мне настолько вкусным, что я «умял» большую тарелку, попросил добавки, после чего не мог смотреть на «национальную валюту» лет десять, вплоть до службы в армии.

   Как-то, будучи уже взрослым и заехав на несколько дней в Днепропетровск к бабушке, нашел в кладовке старую тетрадь с записями собственных цитат, относящихся к 1957 году. Инесса Васильевна нашла время зафиксировать на бумаге некоторые из перлов, которые я выдал в трехлетнем возрасте. Вот один из них:

   - Валик, обращаясь к соседу: «Я тебе голову оторву!».

   - Инесса Васильевна: «Валик, так не говорят, это не вежливо!».

   - Валик опять соседу: «А. волшебное слово! Так, пожалуйста, я тебе голову оторву!».

***

   С Владимиром Афанасьевичем Константиновым, чью фамилию, я ношу уже более полувека, у меня также нет кровного родства. До шестилетнего возраста я носил фамилию «Зайко», а моим отчество звучало, как «Вадимович». После того, как мама вторично вышла замуж, на этот раз за Константинова и переехала в Киев, Владимир Афанасьевич меня усыновил. Важными для меня оказались и те уроки, о которых он сам, вероятно не подозревал. Имею в виду, прежде всего, его отношение к работе, которая, похоже, всегда являлась для него приоритетом. Главным делом его жизни, полагаю, стала организация спортивных массовых зрелищ, о чем я еще скажу подробнее. В детстве часто видел, с каким упорством он работает над сценарием очередного спортивного праздника, как собирается на очередную репетицию, которые нередко проходили в ночное время, как мысленно прокручивает в голове лет ту или иную идею.

   … С детских лет я зову его папой. Так уж получилось, что в силу различных обстоятельств, о которых говорить не стану, проживать нам вместе пришлось не долго, в общей сложности не более двух лет. Тем не менее, папа научил меня многим полезным вещам – шахматной игре, бережному отношению к книге, толерантности в человеческих отношениях. Благодаря ему, я в шестилетнем возрасте уже плавал, а в десятилетнем возрасте переплыл Днепр ближе к верховьям, где ширина реки не превышала двухсот метров. Не считал для себя зазорным Владимир Афанасьевич и разделить какое-либо увлечение ребенка, если считал его полезным. Так было, например, когда меня захватила энтомология, точнее – собирание бабочек. Помнится, он даже прочитал несколько книг по этому предмету и даже брал в руки специальный сачок, предназначенный исключительно для ловли насекомых.

   Многое мне дало пребывание в Киеве в течение полутора лет и без прямого участия Владимира Константинова. Так, мама определила мне для учебы среднюю школу № 57 с преподаванием ряда предметов на английском языке, что на Прорезной улице. Пребывание среди отпрысков и внуков высшей элиты Киева и республики многому научило меня, помогло многое понять в людских повадках и взаимоотношениях. Так за одной партой со мной сидел славный малый, любимый внук генерального прокурора украинской союзной республики, многокомнатная «хатынка» которого находилась в знаменитом киевском Пассаже. Запомнился и сынок высокопоставленного генерала МВД, с упоением повествовавший как его папа, будучи за рулем, плюет на правила движения и, заодно, на гаишников. Могу представить, что из него выросло. Хотя, зачем представлять? И сегодня не редко встречаю фамилии одноклассников среди представителей высшего эшелона киевских верхов, тех же нардепов. Не могу сказать, что сильно этим горжусь.

   Уровень преподавания в школе был очень высок, требования к ученикам более чем жесткими. Помню, как ранним утром, добираясь в школу на общественном транспорте, я штудировал английские тексты, которые иногда требовалось знать наизусть. Много позже, уже проживая в Одессе, я услышал от постороннего человека легенду о том, что будто бы на протяжении тридцати последних лет не было ни единого случая, когда кто-либо из выпускников той школы, даже самый отпетый троечник, не поступил бы в тот вуз, куда подавал документы.

   … История фамилии Константиновых в данном случае давняя, но не самая древняя. Во время еврейских погромов в Киеве в 1905 году, в один из домов покинули ребенка, которого, как было принято, передали городовому. Городовой, тоже по обычаю того времени, отвез найденыша в село Вытачев, где его приняли в одну из семей. Приняли охотно, поскольку за это полагалось солидное пособие от ненавистного царского режима. Мальчика назвали Афанасиком (в украинской версии – Опанасом – В.К.), а фамилию ему дали Константинов – по имени городового Константина, который его привез в село. Отчество записали соответственно - «Константинович». Кстати, как-то побывав на вытачевском древнем и тихом кладбище, видел несколько памятников незнакомых людей, на которых значилась такая же фамилия. Видимо, городовой Константин привозил детей в село не единожды.

   … Шли годы. В Вытачеве, что в шести десятках километрах от Киева, вниз по течению Днепра, выросший Афанасий стал уважаемым человеком, местная громада давала ему ответственные поручения. Женился Афанасий на Прасковье Гурьевне Юхименко, с которой спустя половину века отпраздновал золотую свадьбу. В тот день, говорят, далеко не молодая бабушка осыпала деда упреками в том, что на их первой свадьбе не было чего-то важного – то ли бубена, то ли гармони. Поскольку отчество «Гурьевна» (Гурий – в переводе львенок – В.К.) редкое, к ней обычно обращались как к Прасковье Григорьевне.

   Бабушка происходила из зажиточной сельской семьи и была по-народному мудрым человеком знала великолепные сказки, похожих на которые мне слышать больше нигде не доводилось. Так, будучи уже в преклонном возрасте она одной из первых осознала весь ужас Чернобыльской катастрофы, ничуть не доверяя официозным сообщениям. Ее отец - в Первую мировую войну дослужился до чина унтер-офицера, затем попал в плен, где и пропал без вести, кажется, в 1918 году. Как раз в тот период в Германии происходили революционные потрясения. Естественно, симпатий ни к советской власти вообще, ни к комсомолу, представители которого заправляли когда-то всем в селе, в частности, бабушка не испытывала, чего, правда, никогда не декларировала.

   У деда, получившего воспитание в не самой бедной и трудовой сельской семье, также не было желания «задрав штаны, бежать за комсомолом» - интереснее было после тяжелых сельских трудов «казаковать со товарищи» на каком-либо днепровском острове. Где-то в начале тридцатых годов семейство перебралось в Киев, счастливо избежав ужасов голодомора. Там дедушка сколотил бригаду грузчиков. Семья первоначально проживала на Трухановом острове. Там в ту пору находилась слободка – по близости к воде – киевская Венеция. Впоследствии, при отступлении в 1943 году ее сожгли немцы.

   … Жизнь Афанасия Константиновича, как и любого другого человека в том государстве и в то время, когда одна эпоха с калейдоскопической скоростью сменяла другую, сложилась не просто. Среднего образования он не получил, хотя книги в молодости читал, выделяя из прочитанного такие разноплановые вещи, как исторический роман Алексея Константиновича Толстого «Князь Серебряный» и «Педагогическую поэму» Антона Семеновича Макаренко. В первые дни войны дедушка был мобилизован, в киевском «котле» попал в плен, был отпущен из концлагеря, после освобождения призван в армию, воевал.

   По окончании войны некоторое время он провел в Средней Азии, затем вернулся в Киев. Там вскоре оказался под судом (среди родни бытуют различные версии о причинах ареста - от политической до уголовной – В.К.) и шесть лет провел в сталинских лагерях. Понятно, рассказов об этом периоде своей жизни он избегал. Только помню, что, по его словам, к смерти Сталина в 1953 году заключенные отнеслись не однозначно. Были те, которые искренне плакали, и были те, кто откровенно радовался уходу вождя, которого почему-то зэки называли «гуталинщиком» (возможно, из-за усов, которые некоторые якобы мазали гуталином – В.К.) в иной мир. Как-то дед показал мне миниатюрный нательный крестик из светлого металла, который носил в лагере все шесть лет и впоследствии бережно хранил. Из сталинских лагерей Афанасий вышел на своих ногах, что удавалось далеко не всем, – семья о нем все время помнила, а сын Владимир даже несколько раз писал письма Климу Ворошилову с просьбой об освобождении отца. Как-то, лет в восемь, по детской наивности, спросил деда о его наградах за участие в войне. Ответ был предельно лаконичен: «Пропил!».

   Семья в этот период времени сменила несколько адресов на известном киевском Подоле. Как-то отец показывал витрину магазина близ Почтовой площади, в подвале которого семья проживала некоторое время. На несколько лет Константиновы обосновались на древнейшей улице Киева - Набережно-Никольской, в двух шагах от Днепра.

   Не знаю, существует ли эта улочка в настоящее время, но ту «квартиру» из полутора комнат, в которой одно время проживали шесть человек, помню хорошо. Запомнился и многолюдный двор, чем-то напоминавший днепропетровский, в котором я вырос. Проживали там фронтовики – отставники, один из которых, хозяин большой белой собаки, пытался ухаживать за бабушкой Александрой Павловной, наездами бывавшей здесь. Проживали во дворе артисты, рабочие и прочий, весьма пестрый люд. Изредка бывая в Киеве на Подоле, я успел подружиться с местной детворой. Гоняли в футбол, вместе ходили к Днепру. Был там и свой колорит, и свои, сугубо местные развлечения. От местных пацанов наслушался киевских футбольных легенд, в основном о киевских динамовцах. И о классном вратаре Олеге Макарове, бравшем намертво не берущиеся мячи. И о выдающемся полузащитнике Юрии Воинове, будто бы разрывавшем ударом футбольного мяча сетки на воротах. И о том, как местные партийные бонзы пообещали футболистам по машине в каком-то важном матче. Те вели в счете 1:0, но на последней минуте пропустили досадный гол…

   На месте того подольского двора еще лет двадцать пять тому назад воздвигли многоквартирный кирпичный дом, который в ту пору считали элитным. По нынешним стандартам, это – обычное жилье, где даже обычному депутату или видному чиновнику проживать не к лицу.

   Созданию особого колорита способствовал торговец свежим, еще теплым хлебом, человек средних лет в соломенной шляпе, обходивший улицу с тележкой, полной теплой выпечки по утрам. Его зычный и где-то музыкальный голос «Свiжий хлiб» иногда будил всю округу. Хлеб был действительно исключительно душистым, мягким и вкусным.

   Что касается местных развлечений, то, случалось, они обретали сугубо практический для того времени характер. Например, в те времена мальчишки Подола практиковали собирание грибов … в двух шагах от жилых домов. На нескольких улицах Подола, вблизи деревьев, иногда под хрупким асфальтовым покрытием тротуаров произрастали крупные шампиньоны, которые тут же жарила на сковороде бабушка Прасковья Гурьевна. Вообще, готовила она как никто другой, умело и творчески, можно сказать, виртуозно, а «коронными» ее блюдами являлись украинский борщ, различные салаты, рыба в различных вариациях и клюквенный компот. При этом, никаких дорогих кулинарных изысков на столах, накрытых бабушкой, никогда не видел. Решающим фактором кулинарного успеха, по мнению Прасковьи, была чуткость вкусовых ощущений повара. Помнится, уже в почтенном возрасте она сетовала, что, дескать, уже вкусовые ощущения у нее не те, что прежде.

   … Дедушка Афанасий Константинович запомнился, как спокойный, рассудительный и добродушный человек, который, казалось, никогда не сердился и не повышал голос. И еще он остался в памяти на берегу Днепра, где успешно ловил рыбу с помощью так называемых «закидушек» - снастей с десятком крупных крючков, рассчитанных, прежде всего на ловлю лещей. Рыбы в Днепре и притоках тогда было много; в улове всегда были лещи, чехонь, судаки, окуни. А однажды на быстром течении притоке Днепра реке Десне, удачливый коллега отца на удочку поймал представителя рыбного семейства осетровых. Исторические хроники говорят о том, что когда-то в бассейне Днепра их было вдоволь. Помню его и на футбольном поле с судейским свистком на некоем подобии стадиончика в Вытачеве, при воротах с кривыми штангами, где проходили футбольные баталии местных мальчишек. Тогда же кто-то из вытачевцев распустил слух, будто Афанасий Константинович – в прошлом, дескать, футболист, против чего дедушка особо не возражал, хотя сам на поле в качестве игрока, похоже, не выходил.

   Как сейчас вижу дедушку, его, уже в пожилом возрасте, с разбега метающего метров на шестьдесят снасть с тяжелым свинцовым грузилом. При этом, выдающимися физическими данными он не обладал, был среднего роста, суховат, подвижен. Еще осталась в памяти маленькая сценка, относящаяся к лету 1964 году, когда местом семейного отдыха Константиновых был избран уголок в верховьях Днепра, севернее белорусского города Лоев – в краю лесов, живописных озер и лугов с душистыми травами и великолепными махаонами. Афанасий Константинович в брыле (соломенная шляпа, с прямыми широкими полями – В.К.) охотно присоединился к сенокосу жителей местной деревни. Даже я, в десятилетнем возрасте, заметил, что любого из местных косарей он превосходил – давала знать сельская закалка. След от среза травы, остававшийся после его косы был идеально ровен и широк.

   Всегда с интересом слушал рассказы Владимира Афанасьевича, как правило, исторически примечательные. Среди них особо выделяю истории, связанные с гитлеровской оккупацией. От него узнал о том, что оккупантов в Киеве во второй половине сентября встречали не только взрывами учреждений и руинами Крещатика, как это изображали впоследствии советские историки. Иные киевляне встречали оккупантов цветами. Солдаты Красной Армии, кому не сулилось вовремя убежать, попытались было брататься с оккупантами и приветствовать их, но те довольно быстро указали сторонникам «демократического выбора» и приверженцам «европейского вектора» их место, начисто лишив иллюзий. Этому, помимо воспоминаний отца, сохранилось множество других свидетельств.

   Доводилось слышать от очевидцев и то, что поначалу огромную массу военнопленных поначалу «закрыли» за колючей проволокой, преимущественно в лагерях близ Дарницы и на Сырце, объяснив, что кто уйдет оттуда без разрешения, будет «шиссен». Потом, правда, мало трудоспособных военнопленных просто отпустили, рассудив, что особой угрозы эта масса не представляет, рейху нужны рабочие руки, и что так будет себе дешевле - кормить тысячи людей было накладно. Особенно в ту пору, когда рвущийся к Москве вермахт крепко нуждался в продовольствии.

   Жизнь киевлян при оккупантах была такой, что незадолго до освобождения Киева, некоторые родичи Константиновых, сильно рискуя, открыто радовались налетам советских самолетов, массированно бомбивших Киев. Показательные казни, комендантский час, принудительные работы, голод – стали обыденными. Сторонников «евроинтеграции» к 1944 году в городе почти не осталось, разве что полицаи, и им подобные, кто к тому времени уже успел «интегрироваться».

   Особо впечатлял рассказ Владимира Афанасьевича об истреблении людей в Бабьем Яру, к чему, на всякий случай напомню, приложили руку не только немцы, хотя за геноцид еврейского народа извинились исключительно они. Тогда было объявлено, что евреев Киева намереваются всего лишь депортировать, и многие в это поверили. Среди тысяч жертв оказалась и соседка Константиновых – пожилая интеллигентная еврейка, у которой Владимир, склонный к самообразованию, брал книги. Владимир провожал ее, и не оказался в зоне откуда не было возврата, только в силу случайности. Когда в городе стало известно о том, что на самом деле происходит в Бабьем Яру, кое-кто попытался скрыться. Бывало, соседи выдавали прятавшихся евреев, за что от оккупантов полагалась награда – то ли деньгами, то ли продуктами. Возможно, при этом давала о себе знать не столько корысть, сколько межнациональные отношения, сложившиеся в силу различных факторов за много лет. В этом, собственно, и состоит ответ на вопрос о том, почему на фронтах «последней гражданской» уже в последние дни гибнут в основном украинцы.

   Сам Владимир, не обладая внешностью, соответствовавшей гитлеровским идеологическим канонам, несколько раз едва не нарвался на фашистскую пулю. В другой раз он пострадал в результате драки мальчишек-киевлян с группой подростков–фольксдойче – этнических немцев, живших в Украине и обосновавшихся в оккупированном Киеве. Молодежная организация киевских фольксдойче пользовалась различными преференциями со стороны оккупантов, была облачена в собственную униформу и вооружена резиновыми дубинками. Этим предметом в драке крепко перепало по лбу двенадцатилетнему Владимиру.

   … После войны Владимир Константинов окончил институт физкультуры в Киеве, специализировался на спортивной гимнастике. Остался при институте, некоторое время преподавал, случалось, судил соревнования. Был довольно коротко знаком со знаменитыми чемпионами - Юрием Титовым, Борисом Шахлиным, Ларисой Латыниной, Полиной Астаховой… Среди его студентов были и многие известные футболисты, что в глазах мальчишек было особенно ценным.

   Запомнился эпизод, когда как-то в выходной день мы зашли в кафе-мороженое на Крещатике. Там, за одним из столиков сидели несколько футболистов киевского «Динамо», из которых запомнился Валерий Веригин, игравший до 1966 года в основном составе команды в полузащите и подававший, насколько помню, большие надежды. Доводилось слышать, что его раннему уходу из спорта послужили не только футбольные обстоятельства. Тогда, на Крещатике, все футболисты тепло приветствовали отца и маму; мне было очень приятно. Также помню, с каким благоговением мы, мальчишки, рассматривали мяч с автографами футболистов чемпионского состава киевского «Динамо» 1967 года, подаренный отцу одного из нас, профессору вуза, весьма уважаемому человеку.

   Вообще, семья второго поколения Константиновых изначально являлась спортивной, а сам спорт занимал в жизни людей более видное место, нежели сегодня. В молодые годы для супругов не были в диковинку участие в соревнованиях (мама занималась спортивной гимнастикой и прыжками в воду – В.К.), альпинистские походы, другие туристические выезды. Отец постоянно ставил «стойки», особенно любил делать это на пляжах, впечатляя народ. В некоторых акробатических упражнениях принимал в малолетстве участия и я, о чем говорят фотографии. Тогда же, помнится, родители приобрели один из самых крутых по тем временам мотоцикл «Ява» вишневого цвета. Ездили лихо, не хуже нынешних байкеров. Как говорили очевидцы, на междугородних трассах регулярно обгоняли «Победы» и «Москвичи». Отдал отец дань и такому экзотическому спорту, как подводная охота. Конечно, летом супруги не избегали велосипедов, а зимой – коньков. Был популярен в семье и настольный теннис.

   … Главное дарование Владимира Константинова раскрылось после того, как ему поручили организовать спортивный парад на Крещатике. Дебют прошел успешно – начальству действо пришлось по вкусу. Последовало новое поручение. Затем еще одно, и еще… В «сухом остатке» оказалось то, что Владимир Афанасьевич относительно скоро стал незаменимым человеком и лидером в деле организации спортивных праздников – у него проявились явные способности к режиссуре. Два раза, как специалист, выезжал в длительные командировки в Афганистан, сначала при последнем короле Афганистана Мухаммед Захир-Шахе, затем при свергнувшем его двоюродном брате Мухаммеде Дауде, был удостоен званий заслуженного деятеля культуры, заслуженного деятеля искусства Украинской ССР, многих других наград и знаков отличия. О спортивных качествах афганцев он отзывался именно так, как их на тот момент оценивал. Безусловно, о нем можно сказать – «self made man».

   Из значимых его работ на ниве массовых зрелищ могу назвать церемонию открытия киевского этапа Велогонки Мира поздней весной 1986 года, сразу после Чернобыльской катастрофы, когда употребление красного сухого вина «Каберне» перед выходом на улицу считали, чуть ли ни обязательным. До этого запомнилось и открытие киевской части Олимпиады-80 при реальном участии отца. При всем этом Владимир Афанасьевич изловчался оставаться беспартийным, что для человека с подобными функциями и полномочиями в советские времена было большой редкостью.

   В те времена партийные власти контролировали все и всех. Естественно, массовые зрелища, вроде спортивных парадов, не могли оказаться вне их внимания. Любой сценарий спортивного шествия или физкультурного парада утверждали на самом верху, вникая на всякий случай в каждую мелочь. Как-то случайно услышал разговор взрослых, когда отец не без улыбки рассказал о том, как проходило очередное «утверждение». Когда председательствующий секретарь ЦК компартии Украины услышал, что в качестве одного из фрагментов музыкального сопровождения парада запланирована какая-то полька, тут же последовало «компетентное» указание: «Ничего польского! Музыка должна быть только наша!».

   Был ли счастлив отец в повседневной жизни? Не мне судить, воздержусь от оценок. Как и в любой другой семье у него с моей мамой случались размолвки, но, полагаю, этот брак сцементировало появление в семье дочери Екатерины, в 1962 году. В браке родители прожили без малого половину века. Думаю, что, в общем, это было счастливое для них время.

   С родней жены у Афанасьевича теплых отношений, однако, не сложилось. Слишком различными были взгляды на многие жизненные вопросы Лукьянцев и Константиновых. Хотя, в чем-то эти семьи были схожи – ни от кого-либо из них мне не доводилось ни разу слышать грубого непечатного слова. Но различия, все же, превалировали над общностью взглядов. Особенно разнились взгляды на воспитание детей. Владимир Афанасьевич, не скрывал своего скептического отношения к ограничению свободы ребенка, к излишней, по его мнению, опеке и чрезмерному, на его взгляд, контролю за детьми.

   У Лукьянцев, в свою очередь, в «воспитательном» арсенале наличествовали отработанные, проверенные временем и не особо сложные приемы, способствующие формированию тех или иных качеств у ребенка. Прекрасно помню, как за минуту-другую бабушка Александра Павловна помогла мне, четырехлетнему, понять, что такое чувство сострадания. Как-то мне был куплен пряник в виде лошадки, у которой я тотчас откусил ногу. Бабушка тут же спросила: не жалко ли мне бедную лошадку? И так мне вдруг стало жалко эту лошадку, что я отказался от угощения и едва не расплакался. Бабушке потом пришлось долго убеждать меня, что этой лошадке совсем не больно, потому, что она не живая.

   Лукьянцам, в свою очередь, не всегда импонировали высокая самооценка, независимый характер Владимира Константинова, его самодостаточность, и то, что по многим вопросам мнение молодого тогда человека различались с воззрениями, устоявшимися по тем или иным вопросам в их семье. Чего отец, к его чести, никогда даже не пытался скрывать.

   В оценках того или иного события, будь то в политике или в быту, Лукьянцы были, как правило, более взвешены, менее торопливы в выводах, нежели все прочие. Кроме того, в некоторых вещах тот же Владимир Константинов разбирался глубже и тоньше некоторых Лукьянцев, например, в художественной литературе. Не думаю, что кто-то из моей кровной родни интересовался творчеством, например, Всеволода Гаршина. Владимир Афанасьевич проявлял к этому писателю интерес. Благодаря ему, также открыл для себя такого замечательного и, считаю, недооцененного критикой писателя, как Сергей Аксаков. Мне, чтобы проявить интерес, хватило единственной оброненной папой фразы – о том, что этот человек «больше всех остальных писателей любил природу, и лучше прочих о ней рассказал». Утверждение, конечно, не бесспорное, ведь были еще американский поэт Генри Лонгфелло, канадский писатель-анималист Эрнест Сетон-Томпсон и прочие. Но если говорить о русской литературной классике, то это, пожалуй, верно…

   … Когда настало время задуматься о постепенном отходе от дел государственного масштаба, Владимир Афанасьевич решил вернуться к истокам. На своей родине и родине родителей на имя дочери купил участок земли, построил деревянный дом, и стал там проводить много времени.

   Его выбор вполне понятен. Вытачев, действительно, одно из самых примечательных мест в Украине. История села на правом берегу Днепра, разбросанного по нескольким кручам, интересна сама по себе. Основали его в глубокой древности, Утверждают, что в селе никогда не было пана – важные вопросы решала сельская громада. До революции здесь кипела жизнь: через Днепр был построен мост, разрушенный в Первую мировую войну, работали два кирпичных завода, другие предприятия. Продукцию давно канувших в лету кирпичных заводов цвета сентябрьской рябины, с фабричным клеймом можно и сегодня увидеть на побережье Днепра - минувшее столетие их не повредило. Богатую историю Вытачева следовало бы изложить на бумаге подробно. Знаю, что такие попытки уже делали местные литераторы, с их трудами ознакомиться не довелось, но отзывы тех, кто читал эти книги, не всегда были исполнены восторгов.

   Выбор Владимира Афанасьевичем для проживания в зрелые годы именно Вытачева был обусловлен и другими факторами. Из этого края происходили корни близких ему людей, еще были живы многие знакомые с детства селяне. С некоторыми отец меня познакомил; их воспоминания были интересны. С местным людом отец поладить сумел – в земле он копался охотно, еще в детстве усвоил не простую манеру общения с сельскими людьми. Сельский суржик не был для него тайной за семью печатями – аборигены сразу признали в нем своего.

   Надо сказать, что стать здесь «своим» удавалось далеко не всем приезжим – уж больно местный люд отличен от городского. Бывало, кое кому за косо брошенный взгляд или вообще «за здорово живешь», местные селяне отвечали в отместку выкопанной картошкой, которую хозяева только что высадили, или чем-то подобным. Каждое новшество в домашнем хозяйстве соседа, вроде возведенной в огороде летней душевой или новой кабинки для туалета вытачевцы встречали с вниманием и настороженностью: не лучше ли оно, чем то, что имеется у них? Городские подобную манеру поведения иногда расценивали, как проявление заурядного «жлобства», присущего глухой провинции. Таких взглядов не разделяю – надо еще посмотреть, где сегодня больше «жлобов» - в провинции или в украинских мегаполисах. Когда же говорю о столичных «штучках», бывающих в Вытачеве наездами, вовсе не имею в виду те «сливки общества» из Киева, вроде крупных чиновников, отставных дипломатов и прочих нуворишей, которые повадились здесь приобретать землю и строить дома. Эти вообще, вся и всех имели в виду. У меня речь о горожанах попроще.

   …Все же решающую роль в возвращении к истокам отца, по всей видимости, сыграло то, что мест, более живописных, чем Днепр у берегов Вытачева мне видеть не приходилось даже в дальних краях. Быть может, разве что берега у пролива Босфор, но там, на турецком берегу, красоты совсем иного рода, скорее похожие на театральные декорации. При этом в Босфоре нет многого - тех же великолепных запахов разнотравья и того же невообразимого простора.

   Более богат, чем это принято считать, животный мир окрестностей Вытачева. Еще дедушка Афанасий Константинович вспоминал о том, что в былые времена здесь охотились на зайцев и лисиц. В детстве удалось застать времена, когда необычайно разрослась популяция сусликов – все кручи близ села были изрыты их норами. Как-то, в возрасте шести лет, нашел вблизи села двух ежат – о существовании этого вида млекопитающих их краях вытачевцы даже не подозревали. Однажды, случайно, прогуливаясь с женой на берегу Днепра, у самой кромки воды, видели зверька, очень похожего на речную выдру. Отец, уроженец этих мест, нам не поверил. Необычайно разнообразен и здешний птичий мир – наблюдал в этих краях, по крайней мере, четыре вида хищных птиц, множество певчих.

   … Не знаю, возможно, невероятный простор, поросшие молодым лесом кручи и чудесные природные ландшафты, изрезанные протоками, озерами и заливами Днепра, пробудили во Владимире Афанасьевиче новое увлечение – живописью. Занялся он этим незадолго до своего восьмидесятилетия. От гостившей в Киеве родственницы остались масляные краски, к ним отец прикупил кисти, холсты, и вышел на берег Днепра. А спустя каких-нибудь, два-три месяца устроил в своей киевской квартире на Волошской улице небольшой вернисаж. Кульминацией того события стало посещение домашней выставки ценителем живописи, внучатым племянником отца, молодым человеком с чувством юмора. Осмотрев картины пожилого родственника, главным образом пейзажи с преобладанием темно-зеленых оттенков, юный искусствовед глубокомысленно, с видом знатока, авторитетно изрек: «Да, это ранний Константинов!». При этом замечу, что прежде Владимир Афанасьевич «отметился» созданием нескольких скульптурных композиций и портретов, которые удачно вырезал из дерева. В некоторых его работах можно было угадать его родных.

   … Есть все основания говорить, что семья Константиновых, и близкие к ней люди многочисленными талантами явно не обделены. Талантлива была и сестра Владимира Афанасьевича Александра, которую самые близкие ей люди любя называли Шурочкой. Несколько лет тому назад она подарила мне три своих работы – искусственные декоративные цветы и нарядные куклы, которые по сей день украшают мою обитель в Одессе. В уходящем году ее не стало – запомнилась она добрейшим, сердобольным человеком, умеющим с пониманием и улыбкой относиться к недостаткам близких людей.

   Ее супруг Леонид Зиновьевич Нижников – опытнейший и уважаемый не только в своих профессиональных кругах судоводитель, много лет водивший теплоходы по Днепру и ушедший на заслуженный отдых относительно недавно. Напоследок он поработал несколько лет в украинском регистре судоходства в качестве капитана-наставника, где его уважительно и в неформальной обстановке величали «аксакалом» (возраст приближался к 80-ти годам – В.К.). Ко мне он всегда относился с симпатией. Помню, когда я в шестилетнем возрасте рассказал какой-то незамысловатый анекдот, то он долга смеялся, наверное, не столько над содержанием анекдота, сколько над тем, что «такая кроха» наделена чувством юмора.

   Когда-то, по словам Леонида Зиновьевича, он мечтал стать капитаном дальнего плавания, но мечту эту реализовать не удалось. Среди известных теплоходов, которые он водил по главной водной артерии, если не ошибаюсь были «Свирь», «Канев» и другие… Несколько раз он брал меня в рейсы – детских впечатлений было хоть отбавляй. Особенно запомнились краткие пребывания за рулевым колесом теплохода «Канев», естественно, под наблюдением вахтенного. Еще врезалась в память рекомендация Леонида Зиновьевича, данная экипажу, когда мы с двоюродным братом Михаилом, сыном капитана, впервые оказались на борту «Канева». – Это флотские ребята! - лаконично представил нас капитан. Помню, мой двоюродный, которому едва исполнилось десять лет, насвистывал популярную тогда в среде туристов песенку, которая начиналась словами «вот чудак странник тот…».

   …Нравилось наблюдать за шлюзованием речных теплоходов. На Днепре, как известно, в свое время был создан каскад гидроэлектростанций; при каждой, соответственно, водохранилище и шлюз. Нередко, после того, как закрывались ворота шлюза, на водной поверхности появлялось оглушенная рыба, крупные щуки, лещи и судаки. Иногда речники из экипажа капитана Леонида Нижникова разбирались с рыбьем племенем при помощи подсака, который имелся на борту – кок, дама средних лет, иногда подавала «шлюзовый» улов к обеду. А однажды с помощью этого «инструмента» где-то в районе Херсона была поймана крупная речная черепаха. Заторможенную днепровскую Тортиллу, правда, вскоре пришлось выпустить в родные воды – жеманница принципиально отказывалась принимать любой корм, включая лакомые кусочки мяса и рыбы.

   Во время стоянки иногда речники практиковали рыбалку c помощью удочек; тогда же, в шестилетнем возрасте, я поймал свою первую рыбку - незадачливую верховодку, позарившуюся на хлебный мякиш. Еще мне нравилось наблюдать, как теплоход проходит через днепровские водохранилища. Безбрежные дали создавали иллюзию морского путешествия, в которых я на тот момент не бывал - о том, что судно не пересекает океан или море говорил разве что цвет воды. В водохранилищах она по речному темная, иногда заросшая зеленой осокой. А вода в настоящем море может быть совершенно разной – от сине - зеленой до небесно - голубой. И еще очень любил приветствовать сигнальными флажками встречные теплоходы – на приветствия они всегда отвечали, даже мальчугану.

   … Дети Александры Афанасьевны и Леонида Зиновьевича – почти мои ровесники Татьяна и Михаил, также наделены талантами. Михаил – талантливый управленец, умница, много лет проработавший на руководящих должностях в аппарате Верховной Рады. Татьяна, в замужестве Шевченко – поэтесса не без «искры Божьей». Несколько раз, когда еще работал в ведомственных СМИ, охотно печатал ее стихи. Талантлива и дочь Владимира Константинова, моя сестра Екатерина, знающая толк в современной живописи и во флористике, наделенная тонким художественным вкусом. Когда-то она была директором магазина современной живописи в одном из закутков «Мекки искусства» - на знаменитом Андреевском спуске в Киеве, но кому-то этот «кусок» показался слишком лакомым. Екатерине пришлось найти новое поле деятельности.

   Ничего не поделать, не без грустинки приходиться говорить о том, что Константиновых в этой семье остается все меньше. Кто-то изменил фамилию в браке, кто-то ушел из жизни. Сегодня Константиновых всего трое – самый молодой – мой сын, ему под сорок. Вижу в этом некую улыбку судьбы. Фамилию сохраняет один из нескольких правнуков Афанасия Константиновича, мой сын Виктор Константинов, который видел его всего несколько раз и не имеет с ним кровного родства. Когда-то вместе с фамилией люди наследовали семейные традиции, принимали новое для себя мировосприятие, а иногда имения… Но, то были другие времена и другие люди.



***

   Некоторые из тех, кто пожелал ознакомиться с настоящими заметками, наверняка не упустят возможности выпустить несколько критических стрел в мой адрес и по другим, не связанным с политикой поводам. Что же иные недостатки рукописи видны невооруженным глазом. У кого-то сложится впечатление, что автор, скорее трудился над собственной родословной или даже автобиографией, причем, и то и другое изложил поверхностно. Что же, возможно, в какой-то степени это так. А, быть может, меня на этот путь, как и любого другого автора, наставили небесные хранители, которых у меня, представьте, сорок (у православных, появившихся на свет в день 22 марта, покровители – 40 мучеников Севастийских. Благодарен давно знакомому человеку – журналистке Ирине Омельченко за подаренную ко дню рождения икону – В.К.).

   Кто-то упрекнет меня во фрагментарности и некоторой стихийности повествования. Спорить не стану. Действительно, сначала говорю об одном, затем переключаюсь на совсем другое, а после снова возвращаюсь к первоначальному. Что поделать, сочинительный процесс – большая загадка, иногда решение затягивается надолго. А людей, даже одних и те же, в разное время, включая автора этих строк, волновали далеко не одни и те же проблемы. Могу повторить и то, что уже говорил не раз – любые воспоминания в какой-то степени фрагментарны. Таково уж свойство людской памяти, у которой начисто отсутствует способность выбирать нечто цельное и при этом необходимое.

   Что касается преобладания личных мотивов в тексте, то это вполне естественно. Сегодня любого нормального человека интересует, прежде всего, то, что происходит лично с ним, а не с кем-либо еще. Все остальное, в лучшем случае, остается на втором плане.

   Кто-то из читателей, возможно, будет разочарован тем, что в очерке речь в основном идет речь больше о событиях относительно недавнего прошлого, нежели о преданьях «старины глубокой». Уверяю, пройдет совсем немного времени и, хотим мы того или нет, события современности кто-то будет оценивать как нечто очень далекое, экзотическое, и, не исключено, даже эпическое. Как говорили мудрецы древности, «все проходит, пройдет и это».

Декабрь 2014 года, г. Одесса




ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ
ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ