БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Валентин Константинов

Пляски на костях или историческая правда

Вспомним галактику над Днепром и то, что было рядом…

   «Прогуливаясь» по интересующим меня сайтам в Интернете, недавно обратил внимание на несколько статей. Авторы этих материалов повествуют о драматической судьбе одного из значительных памятников Днепропетровска – последнего пристанища тысяч людей, которое еще в не столь давние по историческим меркам времена располагалось на месте нынешнего Севастопольского парка, и, которое в свое время называли Севастопольским кладбищем.

   Мимо этих газетных и интернетовских публикаций - «плодов ума человеческого» не мог пройти сразу по нескольким причинам. Внимание привлекли не только полярные точки зрения авторов. Одни считают «реконструкцию», а, фактически, ликвидацию кладбища в пятидесятые годы чуть ли ни кощунством и «плясками на костях», другие – не видят в этом ничего страшного, считая первых ловцами славы. В публикациях третьих, наиболее уважаемых мною авторов, ощутима, прежде всего, научная составляющая – их работы вполне можно отнести к добротным историческим исследованиям. Меньше внимания привлек резкий тон иных публикаций, подчас, граничащий с хамством по отношению к коллегам - журналистам, чем, в последние годы трудно кого-либо удивить.

   Личный интерес к теме был вызван, прежде всего, тем обстоятельством, что мое детство, пришедшееся на пятидесятые - начало шестидесятых годов минувшего века прошло рядом с тем самым Севастопольским парком, в одноэтажном доме, что стоял в глубине двора на улице Кирова (ныне улица Олеся Гончара – В.К.). Сразу замечу, что ни в прошлом, ни в настоящем, глубоким изучением истории парка и, соответственно, кладбища не занимался, в архивах и библиотеках в этой связи не просиживал, сохранившихся планов и схем в музейных фондах не изучал. Сенсаций не ждите, «их нет у меня», но и комплексов, взявшись за перо, по этому поводу не испытываю, хотя и гордиться этим обстоятельством не собираюсь.

   Во-первых, эти заметки пишу, главным образом, для близких и знакомых людей, в предлагать их каким-либо редакциям пока не намерен, авторские и прочие амбиции у меня в данном случае начисто отсутствуют; во-вторых, осознаю, что мнения и впечатления свидетелей или участников каких-либо событий и даже крошечный штришок, предоставленный искренне, подчас имеют не меньшее значение и могут вызвать более значительный общественный интерес, нежели иные архивные документы или материалы, которые, замечу, тоже не всегда безупречно отражают истину. Тем более, что очевидцев того или иного события или цепочки любых исторических событий с каждым годом всегда остается все меньше. Так и в нашем случае - нынче живы уже немногие из тех, кто помнит кого- либо из похороненных на Севастопольском кладбище людей. По большому счету, мне такие люди неизвестны. А архивы, или музейные фонды, с их желтыми, иногда пыльными страницами будут оставаться таковыми и впредь, в них будут и в дальнейшем хранить память об историческом прошлом. Что же до автора этих строк, то кое- что из того, о чем намерен поведать, видел собственными глазами или слышал от близких людей, прежде всего от бабушки Александры Павловны Лукьянец, прожившей в Днепропетровске более сорока лет.

   Начну с краткого изложения истории вопроса. Кладбище, о котором говорю, появилось на окраине города в районе нынешнего Лоцманского спуска в середине позапрошлого века, во время Крымской войны. В то время в город привозили раненых. Причем, их счет шел на тысячи, тогда, как население всего Екатеринослава, включая младенцев, не превышало семнадцати тысяч человек. До войны это был обычный спокойный губернский город, но война в корне изменила его статус. К тому же свирепствовал тиф, не было медикаментов, не хватало квалифицированных врачей. Не могло спасти всех раненых и участие в тех событиях выдающегося хирурга Николая Пирогова, который ежедневно делал много сложнейших операций. Всех спасти было невозможно, а уcопших старались хоронить неподалеку от Земской больницы (теперь им. И. И. Мечникова – В.К.).

   Возникло кладбище, на котором по подсчетам краеведов за все время было погребено несколько тысяч военнослужащих. Одно время по страницам популярных изданий гулял миф о сорока тысячах убиенных и умерших от ран, но в последние годы установлено, что их, скорее всего, было значительно меньше – примерно 5-6 тысяч. Солдаты находили упокоение в братских могилах, офицеров хоронили индивидуально. Позже на кладбище, получившем название «Севастопольское», появились и склепы. Причем, первые захоронения располагались не на территории нынешнего Севастопольского парка, а ближе к Днепру, там, где за установленной после войны высоковольтной линией сформировался частный сектор.

   Хоронить гражданских лиц на кладбище начали позже – где-то около 1870 года. Позже на этом месте были похоронены останки жертв нескольких войн и революций, Голодомора, тысяч обычных горожан. В ту пору некрополь на днепровском берегу играл и определенную социальную роль – как водилось в те времена , при нем, функционировали несколько богаделен и приютов, как уже сказано, рядом находились медицинские учреждения, здесь подавали милостыню обездоленным. В советское время эти традиции были сведены на «нет», затем окончательно запамятованы, а после Великой Отечественной войны о них вообще мало кто помнил. Благотворительные учреждения остались разве что на старых пожелтевших фотографиях, некоторые из которых вывешены в Интернете. Частицы истории желающие могут рассмотреть во всемирной паутине.

   Траурные ритуалы на Севастопольском кладбище происходили регулярно вплоть до начала 50-х годов прошлого века. Именно здесь провожали в последний путь многих известных горожан, хотя, знаменитостей мирового или хотя бы имперского уровня среди них не отмечено. В отличие, скажем, от Первого одесского кладбища, уничтоженного в тридцатые годы. Хотя… Можно говорить, например, об участнике войны 1877-1878 годов, поэте и публицисте Иване Мажуре, умершем в Земской больнице и похороненном в братской могиле (в его честь была установлена мемориальная доска – В.К.), исследователе Арктики Федоре Литке, об общественном деятеле, археологе, предпринимателе и писателе Александре Поле, как и о детской писательнице Анне Валуевой - Мунт. Известно, что могила Александра Поля располагалась неподалеку от того места где когда-то стояла Лазаревская церковь (Храм праведного Лазаря Четверодневного, покровителя воинов на поле брани, отсюда термин «лазарет» – В.К.), с правой стороны от нее. То есть, от нынешнего Мемориала. Первоначально на частные пожертвования была построена часовня, но после посещения города Александром Вторым, там была возведена церковь; строительство профинансировала императорская семья.

   … Несколько раз в публикациях авторов, в том числе уважаемых и знающих встречал слово «пантеон» применительно к Севастопольскому кладбищу. Не думаю, что его применение в данном контексте правомерно. Словари определяют значение этого слова, как храм или совокупность богов какого либо культа, либо, как монументальное здание – усыпальница выдающихся людей. Все это, как видим, не наш случай.

   Вернусь, однако, к главной теме. Кладбищенский Храм неоднократно достраивали и перестраивали. Так, в 1884 году к нему была пристроена колокольня. Приход в те годы был относительно небольшим – всего около 1200 человек; в штате были два священника и два псаломщика. Закрыли Храм в тридцатые годы (приходилось встречать публикации, авторы которых утверждают, что церковные службы здесь продолжались вплоть до Второй мировой войны, а во время войны в результате обстрелов храм подвергли возгоранию – В.К.). Сейчас на месте Храма, который, по легенде, советские саперы сумели взорвать только с третьей попытки, высится Мемориал обороны Севастополя, сооруженный в 1955 – 1957 годах - курган с обелиском. Открытие комплекса, естественно, приурочили к столетию героической обороны Севастополя. Юбилеи праздновали и празднуют всегда, в любых странах, и в любое время.

   Окончательно Севастопольское Днепропетровска кладбище закрыли в начале 50-х годов. Вряд ли финальное решение власти принимали коллегиально, и кто-то вел по этому поводу какие-либо дебаты хотя бы на городском уровне – подобное тогда было не принято. Начало этой истории положило «волевое» решение горсовета 1949 года о ликвидации цвинтера. Теперь уже сложно точно сказать, что именно послужило мотивом. Наверняка свою роль сыграло в первую очередь то, что после войны город на Днепре стремительно рос и те территории, которые еще недавно считались окраинами, по сути, таковыми уже не являлись. Разумеется, вид не всегда ухоженных могил начальственные взоры радовал не сильно, не вдохновляли партийных бонз и похоронные процессии, то и дело шествовавшие неподалеку от городского центра.

   Очевидцы, с которыми когда-то довелось беседовать о былых ритуалах, вспоминали, что похоронные процессии с минимальной скоростью двигались по булыжной или грунтовой мостовой (асфальта тогда не было и в помине – В.К.), далеко не всегда родственники усопшего привлекали к участию в скорбной церемонии катафалк – чаще гроб несли на руках. Не знали тогда ни многочисленных частных бюро ритуальных услуг, ни ушлых агентов, способных избавить от многих хлопот и подсказать, как лучше проводить в последний путь, а заодно существенно облегчить ваш кошелек.

   Не собираюсь никого оправдывать или, тем более, кого-то обелять, но думаю, перспективы городского развития как раз и побудили власти прибегнуть к самому радикальному и не популярному способу – недоброго умысла, полагаю, за этим радикальным решением не стояло, умышленным злодейством или разновидностью какого-либо вредительства «реконструкция» не являлась. Да и с триумфом всепобеждающего социализма мелодии траурных маршей Фредерика Шопена, а иногда Берлиоза, Вагнера или Бетховена, а также скорбные лица, в центрах крупных городов явно не сочетались.

   Не думаю, что жесткое решение, принятое тогда властями, было полностью свободно от идеологической подоплеки. Надписи на надгробиях говорили о том, что под ними упокоены далеко не все люди, классово близкие пролетариату - те же представители офицерства, которое далеко не всегда было «красным». А вот по части захоронений здесь видных коммунистов ощущался явный дефицит.

   И еще. Если объективно, то создание новой зеленой зоны вреда городу не принесло, хотя бы в экологическом отношении. При этом не думаю, что вопросы экологии тогда хоть сколько-нибудь волновали партийное начальство или трудящиеся «массы». Тогда, и термина «экология» еще толком не знали – он стал приживаться в широком обиходе только в конце шестидесятых годов.

   … Перспектива «реконструкции», мягко говоря, энтузиазма у местного населения в ту пору не вызвала, хотя, протестные настроения единодушными не были. Владельцы окрестных частных домов, естественно, предпочитали иметь по соседству не кладбище, а парк. Все же нашлись горожане, прежде всего из числа тех, чьи родственники были здесь похоронены, письменно обращались в Москву к всесильному и демонизированному Лаврентию Берии, и даже к самому Сталину (по тем временам – поступок! – В.К.), но сохранить кладбище не удалось. В 1950 году Берия, правда, как утверждают историки, распорядился привести кладбище «в порядок», но данная формулировка выглядела, по меньшей мере, расплывчатой. Вскоре (по некоторым данным, в 1953 году – В.К.) было принято еще одно решение днепропетровского горсовета, которое предписывало фактически снести кладбище, а на его месте разбить парк, что якобы соответствовало какому-то плану. Спустя совсем немного времени здесь уже вовсю гудели моторами бульдозеры и тракторы.

   … Скажу, опять-таки, не в оправдание кого-либо, а для констатации факта: действия днепропетровских властей не были для того времени в чем-то необычными. Партийные и советские решения всегда стояли над законом. При желании могу привести с десяток примеров. Бывая в различных больших городах некогда «нерушимого, великого и могучего», слышал о подобных историях – старые кладбища имеют свойство отживать свое. Даже такие исторически значимые, каким было, например, Первое кладбище в Одессе. То кладбище не пощадили даже при том, что там были похоронены, люди, оставившие заметный след в истории государства, а некоторые памятники, вроде мемориала герою Шипки генералу Федору Радецкому, и вовсе являлись подлинным произведением искусства.

   Подобные вещи, кстати, происходят и в происходили в других странах. В той же Монголии, где довелось служить в армии высокопоставленным офицером. В Улан-Баторе запомнилось старое «русское» кладбище – через него пролегал путь от моего дома до штаба, где трудился. Надписи надгробиях были сделаны на старинный манер, в духе традиций белой эмиграции: здесь упокоен сотник такой-то, или есаул такой-то. Сейчас, этого кладбища уже нет, говорили, что на его месте воздвигли отель. Не собираюсь за это никого осуждать – думаю, что в последний раз могилы здесь посещали лет пятьдесят тому назад.

   … Когда-то, еще давно задумался: в мире, безусловно, существуют свои законы, по которым отжившее свое на Земле неизбежно уходит в вечность, часто безвозвратно, преобразуясь в совершенно отличные от прежнего формы. Уходят в вечность целые цивилизации, вроде майя и ацтеков, города, не говоря уже об отдельных поселениях. Как-то особенно остро прочувствовал это, когда в моих поисках, связанных с историей декабристского движения на Украине, заехал в кировоградскую область, где находилось имение помещиков Пестовых. Представитель этой семьи декабрист Александр Пестов, осужденный по первому разряду, умер в Сибири. Старожилы рассказывали, что когда-то поместье было богатым, барский дом был двухэтажным, с балконом, рядом - живописный пруд. Сейчас от всего этого остался один большой камень с невнятной надписью, вместо пруда журчит небольшой ручеек, на месте усадьбы шумит небольшой лес. Времен превратность…

   Не думаю, что к вопросам ликвидации Севастопольского кладбища те, кому это было поручено, подошли с предельной аккуратностью и добросовестностью. Можно также предположить, что с учетом настроений населения и особенностей текущего момента, «реконструкторам», которыми официально руководил доцент кафедры строительного института Олег Петров, была поставлена задача осуществления акции в кратчайшие сроки. Так, мне не случалось чего-либо слышать об уцелевших памятниках- надгробиях, хотя, по свидетельствам людей, с которыми довелось беседовать, скульптурных шедевров или просто «богатых» надгробий на кладбище не было. А те, что имелись, как говорили очевидцы, были разрушены или вывезены неизвестно куда.

   Характерный эпизод. Как-то уже в середине 60-х годов, в подростковом возрасте, когда кладбища уже не существовало лет десять, в жаркий день отправился искупаться на Днепр. Кратчайший путь пролегал через Севастопольский парк. На самой его окраине, ближе к Днепру, среди выгорающей на солнце травы заметил несколько холмиков и, подойдя ближе, убедился, что это не что иное, как заброшенные захоронения. Увы, какие либо надписи при могилах под дождями и ветрами не сохранились, разобрать кто именно там был похоронен возможности не было, также как и узнать то, в силу какой случайности или какого недосмотра исполнителей, эти могилы уцелели.

   Также запомнилось то, тот участок парка не был отгорожен от парка никоим образом – забора не было. За парком в сторону Днепра сразу начинался жилой сектор, отделенный от зеленой зоны ни то тропинкой, ни то узкой дорогой без покрытия. За частными домами уже протекал Днепр с многочисленными островками и хорошей рыбалкой, особенно подледной, понятно, в зимнее время. Помню, однажды в зимний солнечный день мне удалось добыть до полусотни окуньков, при этом утопив в лунке пешню соседа… Жизнь в то время кипела и на левом берегу Днепра. Дальние родственники проживали там еще до войны и сохранили о той жизни теплые воспоминания.

   Еще один показательный момент моей гипотезы о спешке при «реконструкции» – сооружение некоего подобия спортивной площадки в парке, для чего был использован верхний слой почвы, снятый здесь же, на территории кладбища. Эту площадку, своего рода рукотворное плато, некоторые «исследователи» истории парка почему-то называли и называют футбольным полем, а иногда и стадионом. Не ведая об истории этого «спортивного» сооружения, в школьные годы «чудесные» не раз гонял там мяч.

   С футбольным полем тот, без единой травинки пустырь имел мало общего, зато был щедро усыпан мелкими каменьями, говоря иначе, щебенкой. В процессе игры соприкосновение с ними оголенными частями тела грозило ободранной на бедрах кожей – а могло закончиться и более серьезной травмой, чем обыденные синяки или разбитые в кровь носы. Подобное также случалось – давало о себе знать место игры.

   Как-то на подобии спортивной площадки воздвигли гандбольные ворота, а рядом с полем соорудили несколько скамеек. Тут же лежали бетонные блоки – видимо, следы какого-то не состоявшегося строительства. Тем не менее, серьезные и перспективные футболисты здесь не появлялись, а любители играли, как теперь говорят, преимущественно в «дыр-дыр». Бывало, школьники по футбольному на «севастопольской» площадке азартно сражались «школа на школу» или «класс на класс», в чем сам не раз принимал участие. Как выглядит это «спортивное» поле сейчас – представляю с трудом. Возможно, что-то изменилось, надеюсь, в лучшую сторону.

   … В чем-то «реконструкторы» преуспели. Практически, на всей территории , и поныне именуемой парком, были высажены деревья, здесь же обустроили центральную алею, соорудили массивную арку у нового центрального входа в парк, кое - где появились лавочки, урны. О главном сооружении - Мемориале автор этих уже говорил. Были наспех созданы и некоторые другие типовые элементы парков советской эпохи, о которых скажу чуть позже. Как по мне, постепенно в лучшую сторону изменялся и общий вид этого уголка города – не случайно, не раз мне доводилось видеть здесь «на натуре» учащихся местного художественного училища и нескольких художественных школ. Было бы интересно сегодня взглянуть на их этюды.

   Существенным изменениям подверглась и прилегающая к парку-кладбищу территория. В 50-годы рядом с парком были проложены трамвайные пути первого маршрута, который на длительное время стал одной из главных транспортных артерий города. Это вызвало значительный общественный резонанс, не меньший, нежели, скажем, сегодня вызывает строительство в городе метро. Помню, вожатый останавливал трамвай напротив арки у центрального входа, остановка так и называлась, «Севастопольский парк». Две ближайшие трамвайные остановки в разных от парка направлениях, также находились у знаковых для города объектов. Они так и назывались «Лагерный рынок» и «Медицинский институт»; до каждой из них было не более трехсот метров от «севастопольской» арки. Примерно в то же время здесь же был открыт седьмой трамвайный маршрут, а чуть позже – пятый. Они так же соединяли городской центр, привокзальную территорию и знаменитую далеко за пределами Днепропетровска Озерку, с Севастопольским парком, Медицинским и Транспортным институтами. В отличие от первого маршрута, проложенному по центральному проспекту Кала Маркса, пятый и седьмой пролегали по параллельным периферийным улочкам.

   В обозримой близости от Севастопольского комплекса не было крупных объектов, ориентированных на «удовлетворение растущих потребностей трудящихся. Могу вспомнить пять-шесть относительно небольших продовольственных магазинов, две булочные, один молочный магазин, несколько табачных и газетных киосков, две аптеки (не то, что сейчас – В.К.). Ближайший кинотеатр – «Октябрь», более известный в среде школьников и студентов, как «Сачок» располагался от парка далековато. Несколько ближе к парку был историко-краеведческий музей им. Д.И. Яворницкого, куда ребятня охотно бегала - добрые билетерши иногда пропускали детей бесплатно. Помню, кстати, до нескольких реставраций в музее были выставлены экспонаты, по истории Крыма и Севастополя, военным событиям разных лет на полуострове.

   … Дома поблизости парка оставались одноэтажными (иные частникам строить не разрешали – В.К.), каменными или кирпичными, реже – глинобитными, как правило, ухоженными и аккуратными, при каждом были цветники, небольшие сады и огороды. Некоторые из строений были возведены еще немецкими колонистами, которые проживали здесь до Великой Отечественной войны. После войны немецкие семьи здесь стали большой редкостью; не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять причину.

   Небольшой белый, уютный, беленький, добротный домик, в котором проживал в детстве автор этих срок, на улице Кирова под номером 42, до войны также принадлежал немецкой семье. Кто-то из родни, не помню, кто именно, рассказывал, что кто-то из прежних, довоенных владельцев, кому посчастливилось уцелеть, приезжал, видимо, чтобы освежить в памяти былое.

   Далеко не всегда воспоминания и размышления о судьбах немецких колонистов, не только самих немцев, но и представителей других этносов были веселыми. Так, мой ныне покойный дядя, некоторое время служивший военным и впоследствии работавший цивильным летчиком, мастер на все руки и обладатель тонкого, едва ли ни абсолютного музыкального слуха Анатолий Чепига, рассказывал, что до войны и во время нее по соседству с ними на окраине города проживал с семьей пожилой немец, мастер на все руки, добрый и рассудительный человек, готовый всегда прийти на помощь – что-то починить, что-то смастерить. Вообще, в ту пору почти все мужики были, что называется, рукастыми. И даже при этом пожилого немца уважали во всей округе.

   Когда в войну в город нагрянули оккупанты, ему предложили сотрудничество, но старик решительно отказался под благовидным предлогом почтенного возраста и слабого здоровья. Это, однако, не повлияло на его судьбу. Не задолго до освобождения Днепропетровска сборище дезертиров Советской Армии, пригревшееся в городе, стремясь предстать перед освободителями в качестве отважных партизан и подпольщиков, лишила старика жизни, прикрепив к виселице табличку-подпись: «МСТИТЕЛИ». Та же участь постигла пожилую жену старика. Не знаю, где супруги были похоронены. Возможно, рядом, на том же Севастопольском кладбище, скорее всего в безымянной могиле.



***

   … Очевидно, для понимания сути чего-либо происходившего в прошлом, важно знание и понимание того, в каких условиях происходило то или иное событие, кто его наблюдал, кто в нем участвовал. В послевоенный период местный люд жил своей не богатой жизнью, отголоски которой застал и автор этих строк. В конце пятидесятых – начале 60-х годов, в окрестностях, неподалеку от того же Севастопольского парка нередко можно слышать призывный клич старьевщиков, разъезжавших на телегах, ведомых унылыми лошадками: «Старье берем, тряпье берем!» или звон колокольчика, призывавшего местный люд поспешить с тарой к прибывшей бочке с керосином.

   Не знаю почему, но детская память запечатлела абсолютные пустяки. Запомнились, почему-то, что игрушечный револьвер типа «пугач» - мечта многих мальчишек, стоил у старьевщиков огромных по тем временам денег – пять рублей или немереного количества тряпья, помню и точильщиков в фартуках со станком на плечах, курсировавших по дворам, и древних разнесчастных старушек, собирающих пустые бутылки, а в осеннее время хворост - сухие ветки, которые они называли «топливом». Те из них, кто обладал простейшими коммерческими навыками, неподалеку от парка торговали жареными семечками, стакан которых стоил гривенник, а маленький стаканчик – всего пятак.

   Среди оставшегося в памяти, к «пустякам», ни коим образом не могу отнести дружную и теплую атмосферу, которая часто встречалась тогда во дворах поблизости от прилегающей к некрополю части города. В нашем дворе, к примеру, проживало восемь семей – четыре украинских, две русских, одна еврейская, одна русско- белорусско - литовско-польская.

   В ту пору принадлежность к какому-либо этносу никого не интересовала, национальность не имела особого значения. За все годы детства, прожитые в Днепропетровске, могу вспомнить разве что единственный случай проявления антисемитизма в нашем дворе. Запомнилось, как тогда проживавший во дворе фронтовик Б., орденоносец, служивший в войну шофером у одного из «маршалов Победы», изрядно приняв на грудь, обрушился с нецензурными высказываниями на соседскую семью, упомянув, среди прочего еврейскую национальность. Уверен, что в данном случае причиной демарша фронтовика стала не национальная нетерпимость, а дешевая в ту пору «Московская» или популярное в ту пору вино «Бiле мiцне», которые местные пьяницы называли «Бимицином», бутылка которого, помнится, стоила 1 рубль 22 копейки. Случалось, и не редко, фронтовики позволяли себе дешевые излишества, в существенных размерах.

   Как людская общность наш двор сформировался в течение двух трех послевоенных лет. Ужасы немецкой оккупации в Днепропетровске вкусили только две старушки-сестры – Мария и Анастасия, жившие в крайней нужде. Как по манерам, то когда-то они принадлежали к купеческому сословию, были образованы, помнили наизусть стихи Шевченко. Старшая, Мария втайне занималась моим религиозным образованием, пересказывая библейские истории из нового завета. А что же война, оккупация? Младшая, Анастасия была жестоко избита фашистским солдатом и на всю оставшуюся, не очень долгую жизнь стала инвалидом. Конечно, эти женщины могли рассказать многое, очень многое относительно военных лет или прошлого Севастопольского кладбища и прилегающей местности. Но, увы! Это не возможно – сестер нет в живых уже более полувека.

   … Жизнь в те годы была, говоря мягко, не сахарной. Нет, конечно же, не у всех. В нашем «анклаве», например, неплохо себя чувствовали частные зубные врачи, портные, сапожники и различные руководящие работники. А некоторые, как говорят, просто «умели жить», вроде семьи М., подвязавшейся где-то в торговле. Семейство владело добротным домом из красного кирпича, как раз через улицу, напротив нашего двора, большим садом. Однажды к ним в гости пожаловали люди в синей форме, в результате их визита дом опустел, а во дворе остались разбросанные деньги, ходившие еще при временном правительстве – так называемые «керенки». Затем, как было тогда заведено, последовала разгромная статья в местном официозе на тему «как хорошо быть бедным, и как плохо быть богатым». Не интересовался приговором суда по делу М., но «свое» эти люди получили, вероятнее всего, с конфискацией. Уже давно на месте дома и усадьбы М. пятиэтажка - «хрущевка».

   В нашем дворе зажиточных семей не было – двор слыл простецким. Основные удобства находились на свежем воздухе, горячая вода отсутствовала, газ появился только в шестидесятых годах, проблему отопления зимой решали с помощью дров, угля, либо кокса. Ближайшая баня находилась далеко, рядом такое заведение было построено только в 1967 году, кстати, буквально в двух шагах от Севастопольского парка.

   Питание в большинстве семей было скудноватым – хотя никто в пятидесятые годы особо не голодал. По праздникам некоторые семьи могли накрыть вполне достойный стол – с салом и холодцом, а иногда и с фаршированной щукой и прочими деликатесами. И тем и другим блюдом как-то в детстве объелся, после чего долгие годы их избегал. Рыбные консервы открывали чаще по выходным, но дешевая колбаса дефицитом уже не являлась. Для детворы лакомством считался белый хлеб не всегда с маслом, приправленный сахарным песком, а сгущенка чаще оставалась несбыточной мечтой. Летом в изобилии были арбузы и дыни. Пару раз на моей памяти в соседний магазин завозили бананы. Из напитков самым популярным был грузинский чай, очень редко дешевый кофе, но случалось, за неимением лучшего, практиковали и обыкновенный кипяток.

   Жилплощади катастрофически не хватало. Так, во дворе, одна из соседских семей из восьми человек ютилась в квартирке, состоявшей из… полутора комнат и небольшого коридорчика. Случалось, в летнюю пору в качестве дополнительного жилья использовали стоявшие во дворе деревянные сараи, которые были у любой семьи. В каждом сарае зимой хранили дрова, некоторый запас керосина в большом бидоне (до газификации района керогазы, керосинки и примусы являлись основными инструментами готовки – В.К.), кое-какие продукты, что не мешало летом тем, кто хотел прожить несколько летних месяцев на свежем воздухе.

   Телефонов не было ни у кого. Холодильники считали непозволительной роскошью, их часто заменяли добротные погреба, сохранявшие прохладу даже в летний зной. Что же касается автомобилей, то они в конце пятидесятых – начале шестидесятых годов не являлись не роскошью, не средством передвижения – их просо не было. По крайней мере, не могу вспомнить, чтобы у кого-то из обитателей нашего квартала был автомобиль. Было две одноместные машины класса «инвалидка», больше напоминавшие мотоцикл, нежели авто. Также помню два мотоцикла, несколько велосипедов с движком объемом в 50 «кубиков». Первые мопеды появились позже где-то ближе к середине шестидесятых. Самыми «крутыми» считались советская марка «Рига – 3» и чешская - «Ява 05». В мальчишеской среде были популярны велосипеды – «Орленок» и «Школьник», а также самодельные самокаты – причудливые конгломераты из дерева и подшипников. Нередко на них катались не только вокруг Севастопольского парка, но и по его алеям.

   Также каждая семья владела одним или несколькими клочками земли, на которых по весне разбивали цветники. Были великолепны жасмин и кусты душистой сирени, белой и фиолетовой, выпестованные моей бабушкой, на которые иногда покушались соседи, из тех, кто помоложе и спешили на свидания. Посторонних, оказавшихся в нашем дворе на исходе весны, особо впечатляли тюльпаны и пионы, летом – петуньи, лилии, настурции, анютины глазки, ближе к осени - астры. Также во дворе было несколько фруктовых деревьев - шелковица, абрикос, черешня, вишня и яблоня, два виноградника, дававшие урожай «лидии» поздней осенью, один малинник. Персиковых деревьев, уже не характерных для этой широты в нашем дворе не было, но некоторым садоводам по соседству с Севастопольским парком удавалось их выращивать и даже получать урожай. Вечерний полив собственных «латифундий» неизбежно превращался в общий дворовой ритуал – у крана во дворе выстраивалась небольшая очередь.

   … Отдельная история – запахи нашего двора, почему-то сохранившиеся в памяти на всю жизнь. Летом во дворе пахло жасмином и цветами акации (во дворе росли пять полувековых акаций; известный военный афоризм Козьмы Пруткова, о том, что «в летнее время под тенью акации приятно мечтать о дислокации никогда не был для меня загадкой – В.К.), ближе к осени абрикосовым вареньем, которым запасались на зиму все семьи. Витали в воздухе и запахи не очень приятные. Так, случалось, для покрытия крыш сараев и прочих хозяйственных нужд во дворе варили битумную смолу. Мастером этого дела являлся человек, которого все уважительно называли Прокопычем, не раз выполнявший заказы моей бабушки. Случались во дворе и более резкие запахи, особенно когда на специальном авто раз в году приезжала бригада для чистки общественного туалета. Но об этом как – ни будь в другой раз.

   При большинстве семей жили животные – чаще всего это были коты и кошки, иногда – собаки (естественно, породы «двортерьер» - В. К.), птички, рыбки и прочая живность. Реже держали животных для хозяйства, разве что кур. Голубятня находилась рядом, в соседнем дворе.

   За животными часто присматривала детвора. Из взрослых на ниве заботы о животных более других преуспел колоритный дворник дядя Гриша, невысокий пожилой человек в непременной кепке – «аэродроме», за которым всегда в поисках угощения бежали несколько котов и кошек, наводняя двор требовательными воплями на своем, кошачьем языке. «Коронкой» его внешности, безусловно, являлись усики « а ля фюрер» - характерный «каплеуловитель» под носам, без которого не могу его представить.

   Дядя Гриша принадлежал к славному племени фронтовиков, которое в ту пору особенно не выделяли и в праздники чествовали не всегда – фронтовиков тогда было много. Бывало, тешил ребятню рассказами о военном прошлом, причем всего, связанного со страшными проявлениями войны, старался избегать, а больше напирал на фронтовой юмор и озорные истории, которые происходили в любые времена. Как теперь понимаю, этот туговатый на ухо человек являлся кладезем народной мудрости, ребятня слушала его истории, что называется, раскрыв рот. К сожалению, по известным причинам, их сложно воспроизвести на бумаге «соленое» словцо дядя Гриша любил.

   Колоритной фигурой дворового масштаба являлся и дядя Вова, гражданский муж тети Тоси Хомчук. Эта пара, тогда еще не пожилая, помнится, ценила маленькие радости жизни – охотно посещала питейные заведения при парках. Дядя Вова был знатоком спорта и страстным футбольным болельщиком – иногда брал ребятню на футбольные матчи «Днепра». Особо крепким телосложением и большими габаритами он не отличался, хотя летом ходил по двору исключительно в майке, гордо демонстрируя накачанные бицепсы – мол, знай наших!

   Также запомнилась пожилая чета, перебравшаяся в наш двор уж совсем из дальних краев – из Новосибирска, уж не ведаю, по каким обстоятельствам. Скорее всего, это были люди сложной судьбы - людские драмы по тем временам были делом обыденным – переселенцы сильно болели – худой маленький с привычками интеллигента дядя Яша и его супруга, имени которой уже не вспомнить, долго не прожили. Но я не об этом. Пожилая семейная пара, прибывшая из Сибири, безбожно злоупотреблявшая спиртным, при этом подкармливала собаку – симпатичного безобидного пса, который по причине пушистого хвоста получил кличку Букет. Не знаю, как супругам удалось совершить чудо дрессировки, но факт остается фактом: свою дворнягу они приучили пить … водку. Династия артистов Дуровых отдыхает. В конце концов, Букета постигла печальная участь – он стал жертвой «джентльменов» с огромным полотняным сачком, занимавшихся по велению властей отловом бездомных животных, а соседи спасти от шариковых при фартуках не успели. Тогда отлов животных на улицах тоже практиковали; ничто под Луной не ново…

   Как ни странно это звучит, но некоторые из наших соседей смотрели на «братьев наших меньших» более пристальным взглядом, нежели многие делают теперь. Так, кое-кто утверждал, что у животных есть душа, что они видят некоторые вещи, недоступные людям, и что их понимание некоторых явлений очень глубоко, только сильно отлично от людского.

   Детвора моего двора, полагаю, мало чем отличалась от прочей советской детворы того времени. В ходу были все дворовые игры, от «пряток» до казаков разбойников. Были популярны игры «в войну». Помню, как сынишка одного из фронтовиков, живший в соседнем дворе, не рискуя «заработать на орехи» выносил для этих игр боевые награды отца, которые родитель, видимо, не сильно ценил. Почему-то запомнил, что два ордена Красной Звезды сильно различались по размеру и дизайну – видимо, фронтовик был награжден ими с промежутком в несколько лет. Следы войн, не обошедших стороной город, попадались тогда повсюду; во дворе иногда находили гильзы от снарядов, патроны… А однажды сосед на чердаке своего дома нашел тайник, в котором, правда, ничего интересного не было, если не считать немецкого штыка, как я теперь понимаю, времен еще первой мировой войны. Выглядел сей предмет совсем, как новенький, до сих пор помню блестящее четырехгранное лезвие…

   … В середине двора имелась свободная от посадок небольшая площадка, которую использовали для спортивных занятий, рядом соорудили турник. Одно время мальчишки установили здесь некое подобие футбольных ворот, затем некий аналог теннисного корта, стойки и яма для прыжков в высоту... Летом ребятня гоняла во дворе мяч, нанося ощутимый ущерб дворовым цветочным посадкам и окнам; зимой площадку заливали, получался миниатюрный каток, который, в силу местных климатических условий, функционировал не более двух месяцев в году. Заграждения в виде деревянных колышков, выставленные перед клумбами и посадками, от футбольного мяча не спасали. Иногда «садоводы» с улицы Кирова в сердцах прибегали к кухонному ножу, как к последнему средству борьбы с футбольным мячом.

   Еще одной формой спортивных развлечений являлись боксерские поединки, в которых, как ни странно, больше всех преуспевал наименее фактурный из нас. Звездой бокса Гарик Гельфер в итоге не стал, зато преуспел на ниве КВН, обретя всесоюзную известность в качестве руководителя чемпионской днепропетровской команды, которую совершенно по делу называли «академической». Позже занимался политикой, его избирали в нардепы.

   Имелись в арсенале у детворы и другие развлечения вроде концертов детской самодеятельности для взрослых, детского поиска мифических кладов, посещения футбольных матчей постепенно набиравшего силу футбольного «Днепра» - двадцатитысячный стадион «Металлург», находился рядом.

   В этом же ряду практиковали набеги на соседние фруктовые сады. В теплое время, когда на город опускались сумерки, над двором начинался массовый лет летучих мышей (в Севастопольском парке их также было множество – В.К.), охотившихся на мошкару. Мы, мальчишки, вооруженные рогатками различных модификаций, в свою очередь, также выходили на «охоту» – на самих летучих мышей. «Охота» эта, к счастью, априори, была делом провальным. Летучие зверьки, вооруженные великолепными природными «локаторами», ощущая опасность, легко уклонялись в воздухе от наших «снарядов». Как пишут нынче в титрах кинофильмов, «ни одно животное не пострадало». Также дворовая детвора практиковала настольные игры, и игры, где на кону стояла мелкая монета. Как и повсюду увлекались собиранием марок, на них играли, ими обменивались. Поздней осенью, когда становилось прохладно, любимым развлечением ребятни являлся костер, разожженный в центре двора, на углях которого готовили запеченную картошку. До сих пор считаю ее одним из самых вкусных блюд.

   … Несмотря на житейские трудности, соседи жили дружно, помогая друг другу, если эта помощь требовалась. Локальные конфликты, ссоры, конечно, имели место, хотя бы в силу того, что кухни были общими – одна на две-три семьи, а пацифисты среди соседей не водились. Случались и письменные доносы на соседей – такое было время, при котором в обойме официальных героев числилось несчастное дитя по имени Павлик Морозов. Пару раз кто-то из доброжелателей «накатал телегу» на бабушку. Серьезных последствий это, к счастью, не имело – слишком пустяковыми были поводы.

   Часто в роли третейского судьи в столкновениях дворовых интересов выступала моя бабушка – Александра Павловна – она пользовалось уважением. Хотя, разок-другой мне доводилось слышать реплики, тихонько отпущенные ей в спину: «вот, дворянка пошла!». Иногда бабушка сама принимала участие в обще дворовых дискуссиях. Запомнились ее «прения» с соседским семейством Хижняков, относительно воспитания детей. Хижняки были убеждены, что добро «должно быть с кулаками», чему не помешают игрушечные пистолеты, сабли и ножи. Бабушка придерживалась противоположной точки зрения, считая основным средством воспитания умную книгу. Как это часто бывает в подобных случаях, каждая из спорящих сторон осталась при своем.

   Конфликты во дворе не были особо бурными, помнится, самый жаркий из них, когда одна соседка обозвала другую особенно обидным словом, завершился заседанием в нашем дворе товарищеского суда. Товарищеские суды – образчик «дворовой юстиции» того времени. Реальных полномочий они не имели, «правосудие» вершили обычно пенсионеры – общественники. Эти люди свято верили, что не за горами эра светлых годов, когда во всей системе советского правосудия останутся только товарищеские суды. В тот раз помню, заседание завершилось устным осуждением одной из сторон, предупреждением другой и избранием во дворе уполномоченного для решения конфликтов. Этот «высокий» общественный пост в результате открытого голосования заняла моя бабушка.

   … Вечером обитатели всего двора, как правило, собирались на лавочках, соседи «забивали козла», лузгали семечки, женщины обсуждали последние новости, случалось, и «мыли косточки» отсутствовавшим на «саммите»… Когда в конце пятидесятых годов одна из семей приобрела телевизор «Рекорд» (основное СМИ того времени – радиоточка, которая имелась в каждой семье – В.К.), то посмотреть на чудо техники периодически приходили все соседи. Случалось, владелец волшебного ящика сам приглашал на просмотр той или иной телепередачи. Как будто сейчас доносится соседский голос из раскрытого окна: «Валик, Толик! Идите скорей! Кино про рыцарей начинается!». Тогда впервые телевидение демонстрировало фильм режиссера Григория Козинцева «Гамлет» с Иннокентием Смоктуновским в главной роли.

   … Дни рождения и прочие праздники, случалось, отмечали всем двором, совсем, как в той песне «про нашу улицу в три дома». Возвращаясь к теме, от которой невольно отклонился, скажу, что если кто из соседей уходил из жизни, то в последний путь его провожали также всем двором. Правда, в шестидесятые годы уже не на Севастопольское, а на другое кладбище.

   … Несколько лет тому назад в дни своего последнего приезда в Днепропетровск, побывал в своем родном дворе. Большинства людей, которых знал и которых помню, уже не было на свете, не было и доброго дворника дяди Гриши и дяди Вовы. Остальные соседи разъехались, а те, которые такой возможности не имели, были расселены застройщиками, которые давно положили глаз на эту территорию, ныне близкую к городскому центру. Старые одноэтажные дома, похоже, доживают последние дни. Не знаю, что возведут на их месте. Может элитный жилой дом, возможно, бизнес-центр или отель. Мысленно дал себе слово больше сюда не приезжать. Правильно говорят, что лучше не возвращаться в те места, где тебе когда-то было хорошо. Ностальгические воспоминания в любом возрасте здоровья не добавляют.



***

   Насколько популярным стал новый, Севастопольский парк у горожан, наших бабушек и дедушек? Поначалу люди посещали его неохотно, как помню, эти места считали «мрачными». По понятным причинам совсем не много желающих было бывать в парке в вечернее время. Тем более, что криминогенная ситуация простой не была, а до известного в городе «пролетарского» и неблагополучного в прошлом района, именуемого Мандрыковкой, от парка было, что называется рукой подать. Да и Лоцманка, чем-то похожая на Мандрыковку, находилась и, вроде бы, находится неподалеку. Не совсем благополучными в криминальном плане считали и поселения в балках, которые находились чуть более, чем в километре от парка. Нередко эти места посещали представители славного племени ромов, регулярно добавлявшие экзотики в общую картины преступности.

   Если задержаться на теме преступности в районе парка и окрестностей, то даже не располагая статистикой того времени, могу точно сказать, что спокойной у местной милиции жизни не было. Послевоенный быт диктовал людям правила выживания, и «гоп-стоп» на какое-то время стал явлением заурядным. Бабушка рассказывала, что этим делом грабители занимались вблизи парка. Им не брезговали даже некоторые из наших соседей, которых все считали людьми порядочными, в том числе из семей сотрудников милиции.

   Позже, уже в «мои» времена не были редкостью карманные и квартирные кражи, как и более тяжкие преступления. И, наконец, местные подростки не представляли своего быта без выяснения отношений «по-мужски». Иногда юношеские разборки, случившиеся в районе парка от того, что кто-то на кого-то «не так посмотрел», собирали до полусотни «бойцов», готовых «почесать кулаки». Не всегда стаи юных правонарушителей были безобидны. Так кто-то из компании, в которой вращался автор этих строк, вскоре после моего отъезда из города, вблизи парка вступила в конфликт с несколькими кавказцами. Одному из «гостей» города были нанесены ранения отверткой. В результате нескольких человек «закрыли», мои ближайшие приятели прошли по делу, как свидетели.

   При всем сказанном не следует думать, что формы правонарушений и преступлений с тех пор претерпели существенные изменения. Так, ныне принято считать, что молодежь в те годы наркотиков не употребляла. Это не так, хотя масштабы этой социальной беды действительно были меньшими. Жертвы пагубного пристрастия проживали и в нашем дворе. Естественно, проживали не долго…

   … Бабушка, Александра Павловна, по-моему, после «реконструкции» вообще не побывала в парке ни разу. Похороненного там своего отца она помнила и любила, но как можно было посещать могилу, которой не стало? Да, в те годы у людей еще была свежа память, о том, что находилось на месте парка еще совсем недавно. Да и задача привлечения трудящихся, тогда, похоже, перед создателями парка не стояла. Главное для власть имущих, наверное, на тот момент, было в том, что бы согласно указаниям свыше «привести территорию в порядок».

   Вроде бы в первоначальных планах реконструкции намечалось создание фонтанов, много другого, но в итоге, неизвестно почему, дело было ограничено сооружением небольшого детского городка, существенно позже - танцевальной площадки на месте летнего кинотеатра, который, насколько помню, особой популярностью не пользовался – с ночным освещением парка имелись проблемы. Иное дело – танцплощадка. Студенческая молодежь посещала ее охотно. Знакомства, которые здесь регулярно случались, иногда приводили к свадьбам. Если браки действительно происходят на небесах, то подготовка к ним когда-то проходила – на танцплощадках.

   Здесь же, в конце парка, почти на улице Симферопольской, открыли студенческий пивной бар «Севаш», который со времени стал чуть ли ни легендарным, где как утверждали знатоки, администрация «работала на недоливе». Почему пивной бар называли студенческим? На прилегающей территории, в районе так называемой «Лагерки» (район небольшого, но известного в городе Лагерного рынка, на который местные искушенные домохозяйки в воскресенье поутру направлялись за свежей днепровской рыбой, выловленной профессиональными рыбаками накануне, или за маслятами, собранными в сосновых лесопосадках области – В.К.), значительное сосредоточение вузов, навскидку, не менее шести, и, естественно, студенты составляли большинство посетителей. Место, конечно, для питейного заведения было выбрано не самое удачное.

   Не могу сказать, что эти заведения массово привлекали в парк народ – гораздо больше горожан привлекал парк им. Шевченко, где имелось множество спортивных баз, в том числе водных видов спорта, аттракционов, кафе, пивных заведений, зимний каток, многое другое, включая пляж на острове Комсомольский. Горожане также жаловали парк им. Чкалова (сегодня – им. Лазаря Глобы, исторического персонажа, казака и основателя парка – В.К.), в который публику влекли красивые пруды и множество прочих аттракционов. В этих парках на каждой алее бойко торговали квасом, газированной водой, что очень нравилось детворе. Память почему-то не сохранила того, как было поставлено это дело в Севастопольском парке.

   Тоже касается любимого лакомства детворы всех времен – мороженого. Тогда оно было вполне доступно – самый дорогой сорт - Ленинградское стоило 22 копейки, шоколадные брикеты – по 15 копеек за штуку, эскимо в шоколадной глазури обходилось в 11 копеек. Для совсем малоимущих производили мороженое фруктовое – фактически, сладкий ледок, подкрепленный арогматизатором, по 4 копейки за порцию. Не могу утверждать, что в ту пору мороженым в парке торговали. Но дело не только в воде или мороженом. Главное в том, что в Севастопольском парке не было своей привлекательной «изюминки», вроде колеса обозрения в парке им. Шевченко или детской железной дороги в парке им. Лазаря Глобы. В ту пору в парках еще были «в моде» и вышки для имитации прыжков с парашютом, ни подобный «экстрим» в Севастопольском парке отсутствовал.

   Наконец, не осталось в памяти чего-либо, связанного с клумбами и цветниками в Севастопольском парке, что являлось непременным атрибутом любого значительного парка. Например, отлично помню роскошные цветники парка им. Шевченко, но в том, что нечто подобное имелось в близлежащем парке, совсем не уверен.

   Что же до Севастопольского парка, то у него не было прямого выхода к Днепру или впечатляющих водных каскадов. Да и само слово «парк», у меня, например, почему-то ассоциируется прежде всего с вековыми деревьями, а «густых старинных вязов» там не наблюдал. Видимо, было бы более логичным назвать весь созданный комплекс не парком, а, скажем, «зеленой территорией», хотя, такого рода терминов прежде не употребляли. Выбрали же более подходящее название – «сквер», для похожего паркового комплекса, также созданного после войны, на территории огромной Жовтневой площади – в сердце города, где сейчас восстановленный Спасо-Преображенский собор, не далее, чем в полутора километрах от Севастопольского парка. Тогда к посадке деревьев широко привлекали старшеклассников. Мама, участвовавшая в этом процессе, вспоминала, как подростки послевоенной поры шутили, на предмет того, что в этом сквере будут назначать свидания их дети. Сегодня в пору говорить о свиданиях в сквере не их детей, а правнуков – время, увы, быстротечно.

   Нет, не могу сказать, что власти ничего не делали для превращения Севастопольского комплекса в полноценный парк. Здесь проводили субботники, периодически облагораживали территорию, иногда открывали новые аукционы. Где-то читал, что когда я уже уехал из города, в парк для привлечения публики выпустили несколько беличьих семейств; рыженькие доверчивые зверьки быстро стали ручными, хватали корм прямо из детских рук. Кое - что в природе парка происходило само собой – по естественным причинам. Два - три раза доводилось видеть, как местные жители срывают появившиеся здесь грибы – луговые рыжики, чем-то напоминающие более известные сыроежки. Не думаю, что это собирательство хоть малейшим образом служило в качестве пополнения чьего-либо рациона - уж слишком незначительным было количество грибов на ограниченной территории, да и место грибной охоты не возбуждало аппетит. Кстати, в одной из публикаций прочитал, что поначалу власти намеривались устроить на месте кладбища не то оранжерею, не то комплекс по производству овощей. Не подтвердить, не опровергнуть реальность этой дикости не могу – документов на сей счет не видел, а очевидцев и, тем более, участников тех событий расспросить уже вряд ли удастся,

   Короче, проблема посещаемости Севастопольского парка решалась постепенно. Кстати, моя дальняя родственница Варвара Григорьевна Трибухина (в обиходе среди родных и близких – «баба Варя» - В.К.), судя по фотографиям, женщина в молодости видная, в шестидесятые годы прошлого века знавшая все и обо всех родственниках, будучи уже в преклонном возрасте, любила, приодевшись и подкрасив помадой губы, водить в парк на прогулку своих малолетних тогда правнучек. С одной из них – Юлией Севастьяненко, в девичестве носившей громкую в Украине фамилию – Чепига, рад общаться и по сей день. Ю

   ля, давно уже Юлия Анатольевна, вспоминает, что в то время в Севастопольском парке, таки да, имелись развлечения для детворы. Так, справа от Мемориала, если смотреть от входа, функционировали аттракционы – скромненькая карусель, качели - «лодочки» на цепях. Говорят, что какие-то из аттракционов в парке сохраняли спустя долгое время. Правда, уже совсем в другом виде и в других точках парка.

   Что же до Варвары Григорьевны, то, безусловно, доживи она до наших дней, наверняка бы могла поведать о многом интересном и важном. Так, от нее доводилось слышать о том, что близко к территории тогдашнего кладбища в войну существовал концентрационный лагерь. Подобное доводилось слышать не только от нее. Не имея на руках документально подтвержденных сведений, до поры оставляю данную тему. То же касается захоронения здесь жертв сталинских репрессий. В годы так называемой «перестройки» в прессе печатали сообщения на эту тему, но не хочу что-либо повторять со слов людей, с которыми не знаком.



***

   Теперь, пожалуй, самое время перейти к наиболее животрепещущей теме, которую иные пламенные авторы нарекли «плясками на костях». Как по мне, то сказано излишне эмоционально, и не совсем вовремя – кладбища не существует уже более полувека. Тем не менее, нет-нет, да и дают знать о себе авторы, искренность и знание предмета которых, говоря мягко, вызывают сомнения, а эмоции, что называется, явно зашкаливают.

   Ознакомившись с несколькими публикациями такого рода, понял: мне есть, что вспомнить и лучше это сделать сейчас. Не хочу никого упрекать и, тем более критиковать, но авторы иных публикаций о кладбище - парке, похоже, знакомы с предметом своих повествований более чем поверхностно, в них хватает разного рода домыслов.

   Вчера ознакомился со статьей в Интернете, автор которой утверждает, что захоронения здесь производили «еще во время войны и сразу после нее, в 40-х годах». От истины это утверждение далековато – последние захоронения были сделаны в начале 50-х. Другой автор, ограничиваясь изложением минимума фактов и без ссылок на документы, а также при отсутствии личных впечатлений, выплескивает на страницы весь запас эмоций по поводу торчащих из земли человеческих костей, провалов добропорядочных горожан в склепы или прямым глумлением над памятью покоящихся здесь людей.

   … В первой половине–середине шестидесятых годов в парке довелось бывать неоднократно. Окрестная детвора частенько бегала на Мемориал, где были установлены артиллерийские орудия вроде бы еще «севастопольских» времен, стволы которых ребятня регулярно полировала штанами. Как уже сказал, мимо «Лагерки» через парк пролегал кратчайший путь к Днепру от моего двора мы, мальчишки, часто бегали туда искупаться, посмотреть на баржи, пароходы-речники или поудить рыбешку. Бывал там и с другими оказиями.

   Говорю вполне ответственно, что за несколько лет не могу вспомнить ни единого случая, когда видел торчащие из-под земли человеческие кости или, того, что кто-то случайно провалился в склеп. Конечно, печатные обороты в современной прессе, типа «молодые мамочки на прогулках по парку полируют ногами кости» (что ни слово, то «цицерон» из-под пера вылетает - В.К.) впечатляют обывателя, но в действительности, считаю, они соответствуют далеко не в полной степени. Подобные разговоры доводилось слышать не раз, в основном в форме «ужастиков» от местной детворы и не обремененных тяжкими трудами пенсионеров. Людская молва распространяется быстро и прочно западает в сознание. Молва – вещь не только цепкая, но и где-то безмерная, она сильно впечатляет. Доводилось, например, слышать «чернушные» истории о котловане, вырытом здесь когда-то под жилой дом, в результате чего на поверхности оказались десятки черепов, которыми местная ребятня пугала проживавших здесь бабулек. Уверяю, в мое время местную детвору в большей степени привлекали другие занятия.

   Знаковая деталь, характеризующая молву, как явление. В те годы у меня в Днепропетровске было множество друзей, приятелей, просто знакомых мальчишек – ребятня с нашей улицы, одноклассники по школе №23, и ученики школы №71, где поигрывал в футбол. Обе школы расположены неподалеку от Севастопольского парка, правда, в разных направлениях от него. Рассказы – «ужастики» о последствиях разрушения кладбища слышал от многих знакомых мальчишек, но… Ни один из них лично не был свидетелем подобных вещей – всегда рассказчики ссылались на кого-то третьего, с кем подобные истории «уж точно» происходили.

   При этом, отчетливо осознаю, что если кто-то чего-то не видел воочию, то сие не означает, что этого чего-то не существует. У любой медали, как известно, две стороны, а истина вообще говорят, у каждого своя. Речь в данном случае веду не только о человеческих останках, которые почему-то считают похожими на пенопласт, и которыми все еще пугают обывателя. Не случалось видеть, например, и «пьяных» толп возле пивного бара при парке и «студентов-дебоширов», о которых много кричали в СМИ, хотя подвыпивших или соображавших на троих, видеть в парке случалось не раз. Не довелось быть, возможно, по причине малолетства, очевидцем студенческих ритуалов, вроде, зазывания вожделенной «шары» в канун экзамена, о чем охотно пишут некоторые. При этом не собираюсь категорически утверждать, что ничего подобного при этом не было вовсе. А в том, что некоторым авторам присущи объективность и чувство меры, все же сильно сомневаюсь.

   Другим поводом для газетной «расцветки» темы «плясок на костях» стало наличие поблизости Медицинского института (теперь – медицинская академия – В.К.). Якобы и в прежние, и в нынешние времена студенты-медики с помощью раскопок в парке обзаводились наглядными пособиями для углубленного и наглядного изучения анатомии, в частности, фрагментами человеческого скелета. Не знаю, некоторые бывшие студенты этого уважаемого вуза были среди моих знакомых и приятелей, но слышать о подобных «анатомических» проявлениях в Днепропетровске мне доводилось, опять-таки, только на уровне людской молвы. Возможно, какая-то доля истины в этих сентенциях и была – медики – народ своеобразный. По крайней мере, в том, что подобные вещи возможны в принципе, мне довелось убедиться позднее, общаясь со знакомыми студентами-медиками. Правда, это случилось наблюдать уже не в Днепропетровске, а в других городах нашей, тогда еще необъятной страны.

   Еще один предмет, который иногда муссируют «сердобольные» авторы, это тема мародерства. Доводилось встречать утверждения и на бытовом уровне, и в материалах СМИ о том, что, будто бы, могилы на Севастопольском кладбище грабили прежде и, якобы, продолжают массово грабить то, что осталось от захоронений, до сих пор. Среди вроде как награбленного фигурировали награды – старинные ордена и медали, и некие предметы быта, которые подкладывали покойному. Опять-таки, о чем–либо подобном приходилось слышать, но видеть какие-либо находки или знать людей, владевших предметами из уничтоженных могил, не довелось.

   Сентенции такого рода считаю сильным преувеличением, очередным плодом молвы и личностей, щедро наделенных природой репортерской хваткой. Хотя, наверняка, кое-какие предметы и были в свое время изъяты из захоронений. Причины моего скепсиса понятны – так называемые «черные копатели» в пятидесятые годы орудовали не столь массово, как сейчас. Да и особо ценных «трофеев», думаю, на относительно «не богатом» кладбище добыть было сложно. Во всяком случае, высших наград Российской империи, вроде орденов Андрея Первозванного, Святого Александра Невского или наградных шпаг, «усыпанных бриллиантами», а также серебряных портсигаров «от Великого князя» в тех захоронениях явно не было.

   Предварительный вывод? В публикациях о Севастопольском цвинтере в Днепропетровске, таки да, много наносного, коньюктурного. Ностальгировать по любому поводу, конечно, никому не запрещено. Также, как и сгущать краски, нагнетать страсти, восклицая по поводу тех или иных событий прошлого и настоящего. И какой в этом резон? Далекое прошлое все равно не вернуть, не переделать. А для того, чтобы подправить то, что еще возможно, эмоции и, тем более, газетные или интернетовские истерики совершенно не обязательны. Для этого гораздо полезней добрая воля властей и меценатов, глубокое изучение проблемы и взвешенная продуманная работа, в том числе журналистская, соблюдение акулами пера чувства меры. Конечно, при этом должны быть вынесены за скобки те случаи, когда автор публикации занимается саморекламой или чем-то подобным.



***

   Помимо личных впечатлений далекого детства у автора этих строк есть еще веская одна причина говорить на эту тему. Дело в том, что на этом кладбище был похоронен мой прадед по материнской линии – Павел Иосифович Лукьянец. Сожалею, что мы с ним «разминулись» во времени, причем, всего на несколько лет.

   Биографические сведения о моем прадеде, которыми располагаю, довольно скудны. По словам бабушки, в относительно молодые годы проживал ее отец где-то в Белоруссии, в одном доме с двумя братьями - самым старшим - Иваном и средним – Антоном; всем хозяйством заправляла жена Ивана. Младший, Павел, мой прадед, женился в зрелом возрасте, на рубеже двух столетий на девушке Ольге, происходившей из Литвы, возможно, из обедневших дворян или среды чиновников средней руки.

   У дальних истоков рода – человек по фамилии Орлов и бабушка моей бабушки - Петронеля Феликсовна, девичья фамилия которой была, если не ошибаюсь, Руткевич. Умерла она 11 октября 1918 года, о чем свидетельствует надпись на оборотной стороне ее фотографии, которую мне случайным образом удалось заполучить после кончины одного из дальних родственников. На снимке вижу статную женщину средних лет, с правильными, красивыми чертами лица. О ее родителях мне почти ничего не известно. Сама она говорила, что ее отец ведал акцизными сборами в какой-то местности. Что же касается ее супруга Орлова, то достоверных сведений о нем, к сожалению не имею. Да, фамилия громкая, особенно, с учетом того, что в здешних краях веком ранее «отметились» екатерининские Орловы, у которых тут были имения. Больше для улыбки: вероятность дальних родственных связей исторически значимых лиц с «моим» Орловым считаю ничтожно малой, тем более при отсутствии соответствующих документов, но… Впрочем, никаких «но». Как там у классика?

«Так мне ли быть аристократом?
Я, слава Богу, мещанин»

   … Крестьянствовать или заниматься другим физическим трудом Павлу Йосифовичу Лукьянцу в жизни не сулилось. Обладая красивыйм почерком, что тогда начальство особо ценило, мой прадед стал чиновником. По воспоминаниям бабушки, Александры Павловны, ее отец получал на императорской службе жалованье - 60 рублей в месяц, что считали в ту пору хорошим доходом и давало возможность приемлемо содержать большую семью. Соответственно, у бабушки было три брата – Борис, Анатолий и Владимир, и три сестры - Нина, Таисия и Евгения. Удивительно, но у меня сохранились старинные фото, где братья и сестры запечатлены отдельно. Все они в детском возрасте родителей крепко уважали, включая совсем малых детей, которым не приходило в голову шумно играть или громко разговаривать – в доме царила полная торжественная тишина.

   Когда пришла пора учебы для старших, с них за учебу спрашивали строго. Бабушка даже вспоминала, как после плохой отметки, полученной одним из сыновей в католическом учебном заведении, где тот учился, почтенный чиновник Павел Йосифович гонялся за ним по комнатам… со стулом в руках, в котором домочадцы увидели, (или должны были увидеть – В.К.) , вероятное орудие ужасной расправы. Сюжета на известную тему Ивана Грозного и его сына безвинно убиенного Ивана, однако, не последовало. Да и все шумное действо, думаю, имело под собой, прежде всего, воспитательные цели. И, видимо, эти цели были достигнуты, поскольку очевидцы того события вспоминали о нем лет шестьдесят спустя. С методами Антона Макаренко или полумифического Викниксора из «Республики ШКИД» прадед тогда, естественно, знаком не был, книг по советской педагогике прочитать еще не успел, поскольку таковые в дореволюционные времена еще не были изданы.

   У Лукьянцев, безусловно, за много лет была отработана своя, сложившаяся годами система воспитания, в детали которой я посвящен по причине малого возраста, понятно, не был. Неприятие табака, алкоголя и азартных игр старшие старались прививать с детства, хотя удавалось это не всегда. Самыми жесткими методами в детское сознание внедряли то, что брать чужое – недопустимо, но, по жизни, понимаю, что этот принцип в иных советских реалиях срабатывал не всегда. Впрочем, ч тогда не жил, не мне об этом судить. Кто знает о чем я говорю, меня поймет.

   Помню, что в среде молодой поросли поощряли оптимизм и способность радоваться жизни, не жаловали детей, склонных к излишней задумчивости. Так, старшая из сестер детей Павла Иосифовича Нина Павловна, уже будучи в преклонном возрасте, увидев кого-либо из малых внучатых племянников в состоянии задумчивости, непременно с жестким сарказмом вопрошала: «Что, землю продал?». Казалось, вот-вот получу увесистую затрещину.

   И еще запомнилось то, как Лукьянцы воспитывали в детях бережливость, умение довольствоваться малым – ведение записей расходов в их семьях в прошлом было дело обязательным. Составляли такие записи и обсуждали их, как правило, в присутствии детей. До сих пор вспоминаю, как на одном из черноморских курортов возникла дискуссия – сколько брать огурцов завтра к обеду: три или четыре.

   От малолетних Лукьянцев всегда требовали отчета о собственных тратах, если им давали деньги на какие-либо детские мелочи. Последнее случалось редко.

   Детей, судя по тому, что осталось в памяти, воспитывали в строгости, всегда руководствуясь принципом «Доверяй, но проверяй!». Непременным атрибутом воспитания был ремешок, висевший на видном месте – скорее для психологического, нежели для физического воздействия. В цензурных, но при этом крепких выражений в отношении младших, взрослые особо не стеснялись. Самыми популярными определениями нашкодивших подростков были словечки «холера» и «стервец». Однажды, меня удостоила последним прозвищем старшая сестра бабушки Нина Павловна, проживавшая в Воронеже, женщина весьма строгая. Как-то поймав в «западок» в перелеске синицу, я принес ее в квартиру и случайно выпустил. Несчастную желтогрудую птичку с причитаниями пытались изловить все домочадцы, поймали за какой-то ветхой картиной, висевшей в гостиной, и, в конце концов, выпустили в форточку. Словом, переполох приключился изрядный.

   Также в систему воспитания младших Лукьянцев входило привитие им чувства разумной справедливости в семейном быту. В давнюю пору была еще жива традиция так называемых семейных обедов. За столом, далеко не всегда обильным, как правило, собиралось все семейство. При любом обеде, как правило, фигурировало блюдо, в котором наличествовали лакомые кусочки. Их распределяли в строгой очередности, по принципу – «старенькому – маленькому, затем снова старенькому». Сегодня время иное, иной достаток; такого рода принципы остались в далеком прошлом.

   Лукьянцы не были и, как правило, не являются людьми глубоко верующими, постов в своем большинстве не соблюдали и не соблюдают, церковь посещали и посещают не регулярно, хотя в Бога, безусловно, веруют и верили даже в советские времена, этого особо не скрывали, хотя и не выпячивали. Как и многие жители Белоруссии, делили симпатии между православием и католичеством, соответственно посещая в дореволюционные времена и костел, и православную церковь, также как и дети бегали причащаться в оба храма, находившихся поблизости один от другого. Бабушка, помнится, даже в почтенном возрасте часто в сердцах употребляла словосочетание «Jesus Maria!», а в углу ее комнаты висела икона, скорее католического, нежели православного стиля, подарок ее мамы – Ольги Андреевны. С другой стороны, вспоминая собственное детство, она тепло отзывалась о своем тезке православном священнике отце Александре, настоятеле когда-то ближайшего к дому Лукьнцев Храма. О католических священниках местного костела бабушка вслух при мне не вспоминала.

   …От революционных событий и вооруженной борьбы Лукьянцы старались держаться в стороне, но с советской властью открыто не конфликтовали, хотя и сотрудничать с ней особо не стремились. Перед войной семейство обосновалось в Воронеже, там же встретило первые военные дни. Во время одной из бомбежек, в их дом угодила зажигательная бомба. Павел Йосифович, будучи уже в преклонном возрасте и больным, находился дома один, но с возникшим было пожаром справиться все же, сумел. Покинули Лукьянцы обреченный на сдачу город перед самой оккупацией ранним утром, а вечером в городе появились немецкие мотоциклисты.

   Эвакуацию пережили неподалеку – в населенном пункте Пески; после на короткое время в силу различных обстоятельств не очень надолго оказались во Львове, затем переехали в Днепропетровск, где и прошли последние дни жизни Павла Йосифовича. Моей маме, Ларисе Павловне, он запомнился, как авторитарный пожилой человек, который, ежели что происходило против его воли, полушутя грозил своей супруге Ольге Андреевне даме также почтенного возраста тростью, на которую опирался при ходьбе и при этом, якобы, своеобразно и грозно шипел. Ушел в иной мир этот достойный человек уже после войны, в Днепропетровске, в окружении нескольких детей и внуков. Сохранился его единственный снимок, судя по всему сделанный в начале двадцатых годов прошлого века. На нем запечатлен Павел Иосифович - уже не молодой человек, с аккуратной бородкой, при трости и пальто, видимо, из престижного тогда драпа.

   Да, к числу крупных знаменитостей или харизматических личностей, оставивших глубокий след в истории, Павел Иосифович не принадлежал. Наверное, главным итогом его жизни стали не достижения в службе, искусстве или еще какой сфере, а то, что он сумел вырастить всех семерых детей и, как тогда говорили, вывести их «в люди». Почти все его дети выросли личностями, людьми рассудительными и старанием ориентироваться в том, «что такое хорошо, и что такое плохо». Хотя, возможно, их понимание добра и зла и не было безупречным – могу обрисовать несколько ситуаций, когда их поступки далеко не полностью соответствовали нормам христианской морали. Но довольно, как сказано в вечной книге, не судите, и не судимы будете.

   Женщины-Лукьянцы, как правило, были дамами волевыми, властными, любили играть роль лидеров во всем, с чем соприкасались. Поступали всегда так, как казалось им правильным. В этом плане особо выделялись старшая из сестер Нина Павловна, а также Таисия Павловна, перебравшаяся когда-то в Москву и вышедшая замуж за известного в то время преподавателя – профессора МИФИ Владислава Козицина. Мужчины-Лукьянцы также не редко пребывали на руководящих позициях, хотя в этих ролях порою бывали чрезмерно осторожны, и менее эмоциональны, чем женщины клана. Все известные мне Лукьянцы были людьми законопослушными, с криминальным миром ничего общего не имели, сомнительных знакомств избегали. Понимали и ценили юмор. Хорошо запомнил, как бабушка вполголоса читала родственникам басню, в которой в качестве главного персонажа – кабана, по недоразумению захватившего власть в лесу, выступал сам Никита Хрущев.

   … Более других преуспел старший сын Павла Иосифовича Борис, долгие годы трудившийся на руководящих должностях в министерстве лесной промышленности Украины, и завершивший свою карьеру в должности многолетнего заместителя министра ведомства. По характеру и манерам это был человек, которому я подсознательно по-детски подражал. После кончины Павла Иосифовича семейный клан возглавил именно он - старший сын основателя рода (семейная традиция – В.К.).

   Со своей ответственной ролью Борис Павлович справлялся достойно, его семейный авторитет был высок. Не раз доводилось гостить в его двухкомнатной квартире в Киеве, в «сталинке» со старым лифтом на улице Банковой, что в двух шагах от нынешней резиденции Президента Украины, полушаге от Национального банка, аккурат, напротив известного особняка Либермана. В том здании уже тогда находился национальный «Массолит» - Спилка писателей Украины, пристанище инженеров человеческих душ и властителей дум, поставлявшее на книжный рынок неслыханные шедевры в страшных количествах.

   Квартира на Банковой, как по мне, была не совсем обычной. Не знаю, кто из начальства проживал в ней ранее, до войны и сразу после нее – простые «смертные» в том квартале явно не жили, но подозреваю, что этих людей не обошли крупные неприятности. Никогда не страдал какой-либо фобией, но когда в детском возрасте пришлось несколько раз, волей случая, довелось переночевать в упомянутой квартире одному, становилось как-то жутковато. А может, первопричиной детских страхов было всего лишь чучело глухаря, убиенного каким-то егерем на охоте и украсившего прихожую заместителя министра лесной промышленности Украины. Выглядел сей предмет интерьера, действительно, как-то жутковато.

   … Дом Бориса Павловича Лукьянца слыл хлебосольным. Хозяин и его супруга Екатерина, в прошлом певица, вроде бы даже солистка

   известного Воронежского русского народного хора, устраивали домашние «субботы», на которые к позднему обеду с «лесными» и «речными» деликатесами, вроде жареного зайца или копченого угря и прочих блюд «из столовой для других закрытой», приглашали интересных людей, старых друзей. В конце обеда гости за столом пели песни, как теперь понимаю, преимущественно из репертуара Воронежского русского народного хора. В преддверии вечернего чая иногда перебрасывались в карты – не в азартную семейную игру с оригинальным названием «ромми». Но, об этом подробно как-нибудь в другой раз.

   … И еще крошечный штришок к обрисовке образа Лукьянцев. Внимание многих из них к внешней стороне жизни, иначе говоря, стремление «быть не хуже других», иногда зашкаливало. В Одессе этот штришок характеризуют фразой «лопни, но держи фасон». Прекрасно, помню, как примерно году в 1959 мы с бабушкой пешком возвращались из поликлиники. Примерно за два квартала до дома бабушка остановила такси – автомобиль ЗИМ бежевого цвета, что тогда являлось относительной редкостью и где-то даже роскошью. К дому мы лихо подкатили через минуту на глазах у соседей. Это стало предметом обсуждения во дворе в течение нескольких дней. Некоторые соседи откровенно завидовали тому, на какой «шикарной» машине позволяет себе катать внука Александра Павловна.

   … Сегодня потомки Павла Йосифовича проживают во многих городах - в Москве, Лондоне, Киеве, Петербурге, в Одессе, в Прибалтике, во многих других городах и регионах. Одни проживают на Рублевке, другие – в российской глубинке, в Калужской, Рязанской и других областях. Большинство Лукьянцев давно носят другие фамилии. Это люди различных профессий, вероисповедания, социального статуса и достатка, различной культурной ориентации, говорящие на разных языках. В своем большинстве это народ вполне, как теперь говорят, самодостаточный и благополучный, правда, уже не все из Лукьянцев помнят о своих корнях и знают, как звали одного из основателей рода. Возможно, эти заметки восполнят пробел. Увы, даже тем, кому из них вдруг придет в голову мысль посетить захоронение предка и почтить его память, этого сделать не удастся, разве что чисто символически.

   Надо быть более объективным – не все Лукьянцы равнодушны к своему прошлому. С просьбой написать родословную ко мне обращались потомки Павла Йосифовича, ныне проживающие в ближнем Подмосковье. Я не имел тогда возможности ответить согласием – реально понимал, что для такой работы требуется слишком много сил и времени – без работы в архивах здесь не обойтись. Особенно, если делать ее добросовестно, а иначе поступать в данном случае нельзя. Слышал, что кто-то из моих дальних родственниц в Прибалтике всерьез занялся историей рода. Как говорят, дай Бог ей в этом деле удачи. Сожалею, что пока этого труда воочию мне увидеть не удалось.

   По свидетельству тетушки Инессы Васильевны Кабатчиковой, переехавшей в Днепропетровск в юности, в очень далеком 1949 году, когда-то учившей меня жизни и английскому языку, и, слава Богу, ныне здравствующей в городе на Днепре, последнее пристанище Павла Иосифовича находилась неподалеку от того места, где когда-то был воздвигнут кладбищенский Храм. Там, как уже сказано, нынче возвышается монумент героям обороны Севастополя, ставшим частицей истории войны. По словам тетушки, захоронение моего прадеда находилось по левую сторону памятника (если смотреть от центрального входа – В.К.), во втором ряду могил. От мамы, Ларисы Павловны Константиновой (в девичестве Королевой – В.К.), на руках которой скончался Павел Йосифович Лукьянец, доводилось слышать, что когда-то, в шестидесятые годы она побывала на том месте, где когда-то была могила, но место можно было определить только приблизительно. Главным ориентиром для нее тогда послужило старое дерево, каким-то невероятным образом сохранившееся после «реконструкции».



***

   … Не знаю, стоило ли так много внимания уделять вопросам, казалось бы, сугубо личным. Стоило ли сосредотачиваться на рассказах о собственной родословной, о прадеде? Нужна ли была в столь небольших заметках, по сути, еще одна, причем, громоздкая и не всем интересная сюжетная линия? Ведь мой прадед - всего лишь один из многих, кто нашел на Севастопольском кладбище последний приют.

   Уже сказано: таких людей на этом цвинтере погребено множество. Рассказать о каждом невозможно, но поведать о некоторых, кого еще помнят люди, необходимо. Сегодня ситуация такова, что четыре-пять фамилий из погребенных здесь тысяч людей, кочуют из одной статьи в другую. Убежден, что людей, достойных памяти земляков, гораздо больше.

   Мое мнение в этом плане не является из ряда вон выходящим. Совсем недавно ознакомился с публикацией о екатеринославской офицерской семье Орловых (совпадение фамилии c моим предком из Прибалтики случайно – В. К.)., представители которой также покоились на Севастопольском кладбище. Их потомки издавна и поныне проживают во Франции. Днепропетровские Орловы - интересные люди, с необычными, иногда нелегкими судьбами, хотя и не принадлежали к числу имперских знаменитостей, сыграли заметную роль в истории города, его общественной жизни. Прочитал о них с удовольствием.

   Наконец, можно вспомнить изречение известного политика о том, что каждый человек, со своими взглядами, отношением к жизни, моралью и прочим - это целый мир. Хотя, похоже, косноязычный политик, любитель общечеловеческих ценностей здесь не при делах, за него, скорее всего, постарались умные референты. В некрополе над Днепром, таким образом, покоятся тысячи миров – чем не канувшая в вечность галактика?



***

   Шесть лет не бывал на берегах Днепра, еще дольше не посещал Севастопольский парк. И, в силу жизненных обстоятельств, вряд ли побываю там еще хотя бы однажды. Хотя, по возможности, старался следить за событиями вокруг парка и окрестностей. Не могу судить о том, как выглядит эта зеленая территория сейчас. Сведения, попадающие в интересные мне СМИ противоречивы. С одной стороны, от первоначальной территории парка-кладбища вроде бы сегодня осталась всего одна треть, развлекательные заведения в парке как будто были закрыты. Не без огорчения прочитал об арке, простоявшей почти полвека и рухнувшей словно по велению злого волшебника в 1997 году. А также о выведении всего объекта из паркового хозяйства города с присвоением ему не совсем внятного статуса «мемориального парка» какого-то там содержания.

   Вполне вероятно, главной причиной перемен стала проблема землеотвода, присущая почти всем крупным городам нашей любимой страны. Что поделать, земельные аппетиты людей, именуемых крупными бизнесменами и предпринимателями, растут. Словом, потенциальные застройщики своего не упускают и наверняка впредь не упустят – не таков этот люд, чтобы отказаться от лакомого куска. В этом же контексте не могу сказать, что сильно порадовали и некоторые другие дошедшие до меня новости, вроде возведения многоэтажного гаражного комплекса на территории бывшего парка или возобновления работы прикрытого было пивного бара. При желании, можно назвать и некоторые «плюсы» - например, уютные кафе и закусочные, возникшие поблизости от парка в относительно недавнем прошлом.

   … С другой стороны – иногда до автора этих строк доходят и радующие душу новости из Днепропетровска. К ним отношу, например, сообщение о проведении восстановительных работ в 2008 году, когда, в частности была реставрирована аллея с бюстами героев - адмиралов Павла Нахимова, Владимира Корнилова и Владимира Истомина, хирурга Николая Пирогова, матросов Игнатия Шевченко, Федора Заики и Петра Кошки, сестры милосердия Даши Севастопольской (когда-то в парке экспонировали не бюсты, а портреты героев – В.К.). Тогда же, как мне сообщили знакомые, в парке были проведены ландшафтные работы, вроде бы высажены тысячи деревьев, в том числе калиновая аллея, разбиты цветники, установлены скамейки, урны.

   Хочу верить и в то, что политические коллизии последнего времени не скажутся отрицательно на будущем Севастопольского комплекса. По словам моей тетушки Инессы Васильевны, (очень близкого мне человека сложной судьбы, о чем не мне говорить – В.К.), парк нынче имеет вполне пристойный вид. По ее словам, территория, относительно ухожена и посещаема горожанами. Вроде бы не угасли окончательно былые традиции социальной поддержки, тех, кто в ней нуждается. Приютов и богаделен, как уже сказано, в тех местах давно нет, численность нищих тоже резко уменьшилась, все это осталось разве что на старинных фото. Благотворительность сошла на «нет». Хотя, как посмотреть… Ведь поблизости от парка, как сообщили близкие мне люди, функционирует интернат для слабослышащих детей.

   Также к числу приятных новостей можно отнести разработку масштабных проектов, например, создания музея и восстановления Храма преподобного Лазаря. Важным событием выглядит воздвижение святого креста на месте предполагаемого строительства. Для восстановления Храма нет необходимости разрушать Мемориал – территория парка все еще позволяет сделать все иначе. Хотелось бы уверовать, что эти проекты когда-нибудь станут реальностью. По-моему, город, который не без оснований считают финансовой столицей Украины, в состоянии решить эту проблему. Главное – искреннее желание это сделать. Тем более, не уверен, что речь в данном случае идет о запредельных для нынешних олигархов средствах. При этом вполне понимаю, что считать деньги в чужих карманах – не правильно. Но, право на жизнь имеют и правильные методы учета.



***

   … Пришло время завершить монолог. Для того, чтобы сказать больше и точнее о настоящем и будущем парка-некрополя, следовало глубже изучить все доступные материалы, встретиться со сведущими людьми, быть поближе к месту событий, связанных с темой повествования. К сожалению, повторяю, таких возможностей нынче не имею, посему в настоящих заметках ставлю точку. Быть может, до поры.

   Кому-то данный очерк может показаться не вполне объективным; он, скорее, действительно, односторонен, а в чем-то поверхностен, но при этом, считаю, вполне имеет право на жизнь. Тем более, при мизерном тираже, которым издана моя брошюрка, что было сделано сознательно. Если кому-то текст или позиция автора сильно не по душе, то ради Бога, пусть этот кто-то напишет свои заметки мемуарного плана, издаст их большим тиражом. От всей души желаю этому, пока условному исследователю успеха. Люди, вероятно, прочитают сей труд, на этот день гипотетический, но быть может, которому суждено стать реальным, не без интереса.

   Пока же подчеркиваю, что в данном случае мне абсолютно все равно, как кто-то посторонний воспримет и оценит скромный мой труд. И это совсем не присущий нашему времени, всем известный «пофигизм». Коротко зафиксировав на бумаге воспоминания о родных местах, поведав то, о чем помню, остаюсь с приятным ощущением, будто побывал в близких сердцу краях, окунулся в воды Днепра. К тому же, воспоминания о тех, кого с нами уже нет, полагаю, значимы и для людей, которые давно ушли из этой жизни, хотя, вопросы «тонкого мира», бессмертия души, загробной жизни и того где все-таки мы все жили – в аду мли в раю, явно не в моей компетенции. А для ныне живущих каждое напоминание о былых кладбищах - удобный повод задуматься. Как о вечности, так и о бренности всего сущего на грешной Земле «под небом голубым».

8–18 ноября 2014 года, г. Одесса




ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ
ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ