БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Валентин Константинов Памятные встречи

Беллетристика, как точная наука

   … Всегда утверждал, и продолжаю это делать, что литература (или беллетристика, как ее составляющая – В.К.), если сопоставить ее с журналистикой – сферы деятельности в корне разные. Тем не менее, «литературный» блок в своем повествовании ставлю рядом с «журналистской» главой – общие черты у профессий, несомненно, наличествуют.

   Обращаясь к иным событиям прошлого, все больше убеждаюсь в существовании если не судьбы, то путеводной нити, ведущей людей по жизни. Знаковым событием, как понимаю теперь, стала детская дружба в Днепропетровске с соседским мальчиком Гариком Гельфером. Мы росли в соседних дворах, вместе играли в футбол, соперничали в дворовых боксерских турнирах. В последних, несмотря на, казалось бы, скромные физические данные, мой приятель преуспел больше. Как, впрочем, и в совершенно других сферах – не каждый мальчишка в четырнадцать лет читает Вольтера. Гарик читал.

   Сегодня Гельфера многие знают как искушенного кавэнщика, фактического руководителя чемпионской днепропетровской команды КВН восьмидесятых, даже иногда выходившего на сцену во время конкурса «разминки». Команду Днепра тогда в шутку называли академической. Cлышал, что на ее основе в дальнейшем был создан театр КВН. Ранее Гарик, после успешного освоения полного курса физмата Днепропетровского университета успел окончить еще литературный институт имени Горького в Москве. Издавна печатал юмористические миниатюры, по понятным причинам, под псевдонимом «Аркадьев». Был заметен Гарик и на общественной ниве, некоторое время являлся народным депутатом. Все же, полагаю, литературное творчество для него являлось и, возможно, является главным. Выросший в среде еврейской интеллигенции, искренне почитавшей русскую культуру и литературу в частности, он не мог, хотя бы косвенно, не влиять на своих друзей и знакомых. Почему-то вспоминая его, припоминаю также известную энциклопедическую фразу о том, что «великий русский художник Левитан родился в бедной еврейской семье».

   … Спустя годы нам было суждено случайно увидеться в Одессе. Гарик, с семейством возвращался из какого-то небольшого морского круиза кавэнщиков. Я в то время работал в «Моряке», успел издать несколько книг. Поскольку звездные гости Одессы во главе с Александром Масляковым облюбовали для пребывания гостиницу «Красная» (ранее и позднее – отель Бристоль), а редакция находилась совсем рядом, все произошло, как у поэта: «…Мы встретились и братски обнялись». «Объятия» продолжались несколько часов и происходили в кафе «Красной». Во время застолья, помнится, хотел узнать мнение друга детства по поводу ряда вопросов философского и этического плана, касающихся литературы. Уж не знаю, по каким причинам, то ли из суеверных соображений, то ли потому, что вещи, занимавшие меня, были для него давно пройденным этапом, Гарик от темы уклонился. Вместо этого он прочитал наизусть несколько своих милых остроумных и чуточку озорных вещиц для сцены, некоторые из которых я услышал спустя некоторое время в передачах первого канала. Запомнилась песня «Письмо к другу», якобы, написанная от лица нашего эмигранта из Хайфы:

   …Да, сегодня Маслякова встретил –
   Продавал из-под полы бутылку водки…

   Шутку Александр Васильевич исключать из передачи не стал. Те, кто с ним работает, поговаривают, что реплики, касающиеся личности старейшины КВН, как правило, редакторы его передач сохраняют.

   …Еще одним «движителем» в литературную среду стало для меня знакомство в Хабаровске с пожилым писателем Василием Ефименко, редактировавшим в те годы толстый литературный журнал «Дальний Восток». Помнится, на каких-то военных сборах, на заседании одной из секций, проходившей в узком кругу, его, как ветерана Советской Армии, пригласили выступить. Речь была яркой остроумной и не лишенной умеренной дозы самоиронии. Василий Михайлович поведал о своем военном прошлом, о том, как решил после службы «переквалифицироваться» в писатели. Уж не знаю, что именно точно заставило задуматься – то ли удивительно точные и откровенные реплики писателя, касающиеся военной службы, то ли то обстоятельство, что в армии я занимал такую же должность, как и он (с разницей в тридцать лет), но мысль о своем возможном «беллетристском» будущем, помнится, посетила меня именно в тот вечер.

   Эту мысль в плоскость конкретики я, по разным причинам, стал переводить только во второй половине восьмидесятых годов. Тогда же, обратился за советом к Богдану Сушинскому, председательствовавшему в ту пору одесской писательской организации. Кроме того, он являлся офицером запаса, приписанным к одному из подчиненных мне подразделений. Богдан наскоро просмотрел мою рукопись, которая, как я теперь понимаю, с литературной точки зрения была никакой. Все же, в устном отзыве Сушинский был деликатен, и слегка «подсластил пилюлю» сравнив историко-краеведческий труд с интересной диссертацией.

   Тогда же, в ходе краткой встречи на Французском бульваре, писатель дал несколько советов. Запомнилось и рекомендация о воспитании в себе чувства внутренней уверенности автора, без чего преодолеть сопротивление бюрократов от издательского дела сложно. Главный урок, который я сделал после той встречи – беллетристику можно в какой-то степени, говоря образно, отнести к точным наукам. В том смысле, что, как и в любой точной науке, в беллетристике существуют свои законы, и правила, от которых отступать нельзя. Других мастер-классов у Сушинского я не просил – не могу сказать, что его литературный стиль мне сильно нравился, я считал его немного тяжеловатым. Впрочем, все это субъективно, особенно, в свете того, что Богдан являлся лауреатом ряда престижных литературных премий – их, наверняка, присуждали люди знающие толк в литературе и авторитетные. Хотя, литературные премии – вопрос всегда дискуссионный. Во времена Пушкина и Лермонтова их не существовало вообще, тем не менее…

   … Через пару – тройку лет автор этих строк установил своеобразное достижение – вышли в свет почти сразу три моих книги, что по тем временам считалось рекордным темпом. Меня тут же посватали в Союз писателей, и на заседании одесского отделения приняли единогласно. В поддержку моей кандидатуры выступили Анастасия Зорич, Лидия Селютина, Антон Михайлевский… В дальнейшем, однако, процесс застопорился, что, впрочем, меня не особо огорчило. Кто-то из киевских «нацинально-свидомых пысьменныкив» распустил слух о том, что ваш покорный слуга – литератор, настроенный «пророссийски». Уже тогда это не способствовало восхождению на литературный официальный литературный Олимп; мои документы просто отложили в сторону. Я же спокойно продолжал работать. До того, как впервые переступить порог издательства не один час провел в областном архиве, в библиотеке Горького, в секторе краеведения, где в моих изысканиях здорово помогала сотрудница Лина Михайловна Смычок.

   … Прекрасно помню постановку издательского дела в советские времена. Путь любого автора к книге был тернист и часто занимал годы. Рукопись сначала рассматривал редактор соответствующего отдела. Если тема и содержание устраивали издательство, то произведение ума человеческого закрепляли за кем-то из редакторов. Тот читал рукопись месяца три – меньше считалось не солидным. Затем в дело вступали два – три рецензента, и, если отзывы были позитивными, рукопись включали в план. После очередных правок к работе приступали художник и технический редактор. Затем плод коллективных усилий направляли в набор. Завершали тяжкий труд верстка, печатанье и непременный штамп цензуры. Запомнилось, как в издательских коридорах один пожилой журналист и литератор сокрушался по поводу того, что за всю свою довольно долгую жизнь он сумел пройти этот путь всего трижды.

   Сегодня, когда почти все препоны сняты, весь издательский процесс вместо нескольких лет может составить всего две-три недели; на рынке этих услуг давно исчезла монополия, канула в лету официальная цензура. Намного легче стал и, собственно, писательский труд, без которого невозможен никакой книгоиздательский процесс. На смену вечным печатным машинкам пришел компьютер, что ускорило процесс создания шедевров, по крайней мере, вдвое. Само слово «писатель» - тот, кто пишет - приобретает некоторую парадоксальность. Наверное, с наступлением компьютеров правильнее говорить «мастер художественного слова». Хотя, среди знакомых литераторов и журналистов есть люди, предпочитающие труд «по старинке», периодически заправляющие вечную авторучку чернилами.

   Разумеется, не все перемены и новшества, касающиеся беллетристики, радуют. Печально, но факт – книги читают у нас все меньше, а те, кто остаются в числе приверженцев хороших текстов, часто предпочитают компьютер или телеэкран. Думаю, прав был автор знаменитой «Шапки» Владимир Войнович, еще несколько лет тому назад предсказавший относительно скорую кончину книгоиздательского дела, по крайней мере, в нынешнем его состоянии.

   Путь, который только что обрисовал, в государственном издательстве довелось пройти всего один раз, но запомнился он надолго. В 1987 году много работал в архивах, где нашел несколько интересных документов по давно интересовавшей меня теме – декабристского движения. Находки почти сразу вылились в несколько газетных публикаций, а затем и в рукопись книги. С ней и явился в единственное тогда на несколько областей издательство «Маяк», на улицу Жуковского.

   Не скажу, что издательское начальство пришло в восторг от темы рукописи. Декабристское движение, как ни крути, не являлось украинским явлением, да и в советские времена отношение к нему не было однозначным. Тем не менее, в невероятно короткое время – немногим более года, благодаря усилиям редактора Людмилы Лариной и художника Александра Карпушкина, увидела свет книжная миниатюра, напечатанная пятитысячным тиражом под названием «Ты выскажешь скрываемые тайны». Все завершилось тем, что мои соавторы получили по выговору за невыполнение каких-то указаний начальства относительно книги, я же стал автором уникальной миниатюры. В том смысле, что она оказалась, единственной за все советское время, изданной на одесской полиграфической базе, на еще работавшей тогда книжной фабрике. Также получил не малый по тем временам гонорар в размере семи сотен советских рублей, что тогда соответствовало моим двум зарплатам за месяц.

   Издание миниатюры принесло и другие преференции. Главная из них – знакомства с интересными людьми. Тогда, уж не ведаю, чьими стараниями, мне «достались» два замечательных и авторитетных рецензента. Сергей Владимирович Мироненко, ныне доктор исторических наук, возглавляющий государственный архив России, уже тогда считался крупнейшим знатоком декабристского движения, что являлось основной темой книги. Его знают и как автора энциклопедического справочника «Декабристы», ставшего на несколько лет моей настольной книгой. Что же касается Анатолия Диомидовича Бачинского, известного историка и крупнейшего знатока одесской темы, то наше знакомство вскоре переросло, несмотря на разницу в возрасте, в дружеские отношения. За несколько дней до его безвременного ухода из жизни побывал у него в больнице; тогда и мысли не было о трагической развязке. Сейчас, насколько знаю, семейные традиции продолжает ставшая историком его дочь Елена, защитившая докторскую диссертацию и преподающая в Одесском национальном университете. Обе рецензии, поступившие в издательство, были не просто положительными, а, я бы даже сказал, вдохновляющими. Может быть, этого рукопись заслуживала и не в полной мере.

   Сегодня, считаю счастливым обстоятельством то, что мои первые шаги в беллетристике были связаны с историей, историческим поиском. Довелось много поездить по региону и по стране, многое увидеть и услышать – и руины дворянских имений, некогда центров жизни, и рассказы интересных людей, чей возраст иногда приближался к столетнему и которые помнили глубокую старину. Для последующих «книжных» трудов также многое дали приобретенные в те дни навыки работы в музеях, библиотеках, архивах. Убежден и сегодня, что этот живой поиск не заменит никакой компьютер…

   И еще крошечный эпизод. …Душистый майский вечер, кажется, девяностого года, фантастические весенне-летние запахи Большого Фонтана. Какой-то неповторимый подбор гостей, приглашенных домой к Людмиле Андреевне Лариной на ее маленький юбилей. Среди них не только представители литературных профессий. Пожилые одесситы – в прошлом моряки, рыбаки, судоремонтники… И даже работник первого в Одессе таксопарка. Есть и гости, интересные не только своей профессией, рядом со мной внучка Валериана Куйбышева. Теплый ветерок слегка качает лампу над хлебосольным столом (конвульсии «застоя»). Рассказы, рассказы, рассказы… Нет, чтобы записать. Эх, какой же я лентяй!

***

   Слишком много о себе. Лучше буду говорить о других. Не всегда прихожу в умиление от некоторых собственных изданных вещей, но в некоторых из них, думаю, есть неплохие страницы, которые не грешно продублировать. Особенно те, которые касаются личностей известных и в чем-то незаурядных. Об одесской писательнице Анастасии Антоновне Зорич написал в 1994 году, а теперь, когда не за горами ее столетний юбилей, считаю уместным повторить тот текст в настоящем издании:

   «Анастасию Антоновну Зорич в Одессе знают моряки, литераторы, журналисты, читатели. Зорич – легенда литературной Одессы, ясные и талантливые книги, богатейшая биография… И просто интересная женщина.

   Познакомился я с писательницей летом восемьдесят седьмого года. Взял какую-то рукопись, в которой историко-краеведческой новизны было не более, нежели литературных достоинств, внаглую позвонил и часа через полтора появился в тихой, двухкомнатной квартирке на улице Космонавтов, исполненной одесского уюта в стиле пятидесятых годов. Тлеющий огонек недорогих сигарет испепелил настороженность, вместо которой вдруг возник полезный для меня литературный урок. Я смеялся над промахами в собственных рукописях, «мотал на ус», после чего немного работал. Прошло время. И однажды с немалой радостью заметил, что ей просто нравятся мои скромные «историзмы» с детективным уклоном. Хотя, литературные уроки еще какое-то время продолжались.

   Зорич, что в писательской среде случается далеко не всегда, отменная рассказчица. Пожаловал к ней в гости с женой, сидим на веранде ее скромной дачки на шестнадцатой станции Большого Фонтана. За рюмкой чаю слушаем разные разности. Картины прошлого… Предвоенный Дальний Восток: маршал Блюхер подсел ко мне в кинозале и положил ладонь на мою руку». Военное Подмосковье: «Когда мы с мамой уезжали из деревни, колхозники, прощаясь, долго плакали, а после долго бежали вслед за санями. Не догнали. Позже выяснилось, что мама по ошибке упаковала ботинки на одну ногу, один свой, другой – хозяйки».

   Послевоенная Одесса, писательский мир: «Знаете, как-то, писатель А. написал критическую статью о поэте Б. Так потом этот Б. прятался от напившегося с горя Б. в женском туалете». Были – небылицы, россказни – частица творческого процесса, писательского быта. Нередко обнаруживал на страницах ее романов и повестей «живых» участников ее же устных рассказов. В книгах прижились отличные «фотографии» родни Анастасии Антоновны и нескольких мужей.

   Спокойную беседу Анастасия Зорич подчас превращала в мастер-класс, за что я бывал ей благодарен. Она демонстрировала более чем приличную память, перечисляя персонажи моих криминальных рассказов, даже те, которые уже выветрились из моей головы.

   - Вам недостает яркости картины, - говорит Зорич. – Ваша Стефания в этой ситуации обязана действовать неторопливо, с ленцой. Иначе – малоубедительно.

   … Мы в ее квартире «полухрущевского» типа на улице Космонавтов. На одной из длинных полок старинного книжного шкафа ее романы и повести. Их, наверное, не меньше сотни.

   - Валентин, сколько максимум страниц в день вам доводилось писать? – неожиданно спрашивает она.

   Вопрос, похоже, для нее важный. Отвечаю, зачем-то слегка завысив цифру.

   - Мне тоже, - с удивлением произносит она.

   Это Зорич.

   Телефонный звонок по поводу моей газетной публикации о судьбе ЧМП, естественно, ничего общего с литературой не имеющей . Голос, как всегда, резкий, низкий, с хрипотцой. Раневская отдыхает…

   - Валентин, зачем вам нужен этот пароходский офис? Бросайте его немедленно, вы – писатель!

   Это Зорич.

   Разговор на 16-й станции Фонтана, на ее даче. Помогаю зажечь сигарету, интересуюсь ее оценками литературных авторитетов прошлого и настоящего.

   - Набоков? Это писатель. Булгаков? Что вы спрашиваете, конечно же, писатель. Ах, этот Н.? Из современных халтурщиков… Ну какой же он писатель!

   Это Зорич.

   … Во второй половине 1994 года ушли из жизни одесские писатели Иван Петрович Гайдаенко, Иван Михайлович Дузь. Весть о том, что Анастасия Антоновна Зорич оказалась после инсульта на больничной койке заставила бросить все дела и помчаться на Судостроительную улицу в больницу водников.

   - Валентин, отказала правая рука, - начинает разговор Зорич. - Как же я теперь буду работать?

   Слава Богу. Через месяц мы сидим у нее дома. Анастасия Антоновна берет со стола поэтический сборник какого-то одесского графомана и читает вслух:

   А город растет и все шире
   Раздвигает просторы свои,
   Там Южный массив и Таиров
   И Котовск за заливом вдали.

   Смеюсь только я. У Зорич, едва заметно, вспыхивают смешинки в серых глазах –Творчество самодеятельных авторов, похоже, забавляет ее не сильно. Радуюсь выздоровлению и мысленно желаю ей долголетия.

***

   К числу ярких воспоминаний, к которым не редко обращаюсь и поныне, отношу встречи с отцом Александром – протоиреем Александром Кравченко. Мне не раз доводилось беседовать с православным священником и талантливым писателем в его обители в Греческой церкви, что на Екатерининской улице, в одном из старейших городских Храмов. Приветствуя меня, отец Александр, как казалось мне, был доволен тем, что я прихожу «подышать церковным воздухом», иногда предлагал взять домой бутылочку церковного кагора. В числе его гостей встречал людей известных не только в городе, в том числе не всегда близких к христианской вере.

   Его книгу «И свет во тьме светит» с дарственной надписью храню в домашней библиотеке. Сборник замечательных эссе дышит любовью к жизни и к родному Городу. Воистину, дар, которым был наделен священник – дар Божий. Не так давно перечитал несколько его жизнеутверждающих эссе, в том числе «Жизнь продолжается». Право не знаю, чего в этой милой вещице больше – высокой поэзии или тонких наблюдений. Приведу начало, по которому, думаю, вполне можно судить о многом:

   «Весна, наконец, одолела засидевшуюся в одесских краях зиму. Бурно рвутся к солнцу зеленые стебельки будущих нарциссов, «производственные совещания» устраивают на солнечных прогалинах семейства «солдатиков», все собаки из агрессоров постепенно объединяются в миротворческие ассоциации, а отдельные представители «кайфуют» под солнцем. Кошки блаженствуют, подставляя теплу вылизанные животики. По утрам слышен все более оживленный птичий разговор. Все птицы сосредоточенно решают важнейшие для себя вопросы, в том числе вселения в старые и устройство новых индивидуальных коттеджей, обязательно с удобствами, под которыми подразумевается безопасность от безбожных хищников.

   Набрякают, наливаются соком жизни почки деревьев, люди стригут виноградные лозы: пора, а то закапает сладковатая живительная влага виноградная жизнь. Истома овладевает человеком. Ветерок приятно прохладен, а ветки деревьев, иногда стучащие в окно, вызывают не тревогу, а призывное томление, они шепчут: «Выходи к нам, просыпаются наряды от зимнего забвения, реки вновь наполнились русалками, а сирены призывают в ласковое, мирное весеннее море».

   Несколько лет тому назад отца Александра не стало. Видел передачу, посвященную его памяти. Журналисты сделали ее мастерски, раскрыли выдающуюся личность священника. Только вот о литературном даровании героя передачи, как мне видится, можно было бы сказать и больше.

   … Литературный труд священнослужителя нынче не является особой редкостью. Сегодня в «Одесском вестнике» рубрику «Духовность» ведет отец Сергий, в миру Сергей Лебедев, мой старый знакомый. Его путь к сану протоирея был не прост. Когда-то Сергей был военным журналистом, позже преуспел в журналистике гражданской, был не чужд политике и пережил покушение на свою жизнь. Священник, как известно, из него получился хороший, а то, а в том, что Бог слышит его молитвы, мне довелось убедиться на собственном опыте.

   Его статьи на церковные темы ясны и познавательны, давно обрели своего читателя. На мой взгляд, они существенно ближе к литературе, нежели к журналистике. Что, собственно, и предполагает этот жанр. Быть может, когда-нибудь Одесса увидит книги отца Сергия.

***

   … Касаясь темы отдельных персонажей литературной Одессы, не могу оставаться беспристрастным. Об антипатиях и сомнениях, пожалуй, расскажу в другой раз, а что же касается симпатий, то здесь не сказать о писателе Валерии Смирнове для меня просто невозможно.

   Познакомились мы в самом начале девяностых. Уж точно не вспомню, по какой причине мы оказались в одном профсоюзном кабинете. Валерий Павлович тогда готовил к изданию очередную книгу, одну из первых, и как бы мимоходом, шутя, упрекнул меня: «Медленно работаете, коллега!». Время бежало, мы познакомились ближе. Мне нравились его тексты, выписанные оригинальным языком, лишенные чистоплюйства, угодничества и лицемерия. Думаю, мои скромные труды также не оставляли его в полном равнодушии – именно по инициативе Валерия увидело свет наше единственное издание под одной обложкой. К своему роману «Гроб из Одессы» Смирнов предложил присоединить несколько моих вещиц в жанре старинного одесского детектива, что и было сделано. Тираж той книги, по нынешним временам, был внушителен – двадцать тысяч экземпляров. Надо сказать, что литературный конгломерат пришелся по вкусу не всем. Типографские служащие крайне возмутились. Дескать, что это за писатель, этот Валентин Константинов? У него в книгах даже не одного матюка нет. То ли дело наш Валера Смирнов…

   В дальнейшем контакты, пусть и не частые, были продолжены. Дома храню все, или почти все книги, что выходили из-под его пера. Как-то набросал небольшую пародию на Валеру, разместил ее в одной из своих книжек, и удивился тому, что эта страничка, таки-да, имела успех. А ведь над текстом пародии работал минут двадцать – не более. Просто связал воедино несколько выражений, характерных для Смирнова, вроде «потянули локши» или «тухлый форшмак».

   Здесь уместно сказать о его, едва ли ни главном «ноу хау» - одесском языке. Когда-то идею принял почти безоговорочно – когда-то заполучил все смирновские словари, включая четырехтомник. Затем призадумался, еще раз пересмотрел плоды его творчества. Суть сомнений, и не только моих – о чем идет речь – о диалекте или о самостоятельном языке? При этом всем очевидно, что в Одессе говорят иначе, нежели в Москве.

   Не помогли разобраться в сути и мудреные статьи ученых-лингвистов. Нет, конечно же, я не снизошел до скрупулезного подсчета процента лексических совпадений, тем более, что сделать это практически невозможно, поскольку нынче затруднительно определить, где именно точно возникло то или иное слово или выражение в Одессе или вне ее. Так, в словарях Смирнова встречал десятки «одесских» оборотов и слов, которые приходилось слышать задолго до моего приезда в город, в том числе в Москве и даже на Дальнем Востоке. Мне могут возразить, что то или иное словечко попало, скажем, в город Белогорск Амурской области с пляжа Ланжерон, но наверняка этого не станет утверждать никто. Примеры? Запросто. На 111 странице издания «Одесса таки ботает!» встречаю термин «партизаны», под которым в одесском языке, якобы, следует подразумевать, мужчин, «призванных военкоматом на так называемую «переподготовку». Впервые услышал это словечко в 1971 году, в первый же год учебы в Белокаменной. Уже не молодых, сугубо гражданских людей, тогда призвали на четырехнедельную переподготовку в Военный институт иностранных языков и, соответственно, переодели в какое-то подобие военной формы. Отсюда и «партизаны». Но никак не возьму в толк: причем здесь Одесса? Или причем привязка Одессы к слову «фармазон», имеющему несколько трактовок и употребляемому в форме «франкмасон» еще до возникновения Южной Пальмиры?

   Иное, дело, сажем, словечки «портрет» в значении лицо, облик, или «галахтер» - парикмахер. И в том и другом, и еще во многих случаях чисто одесское происхождение сомнений не вызывает, что подтверждено, в частности старинным одесским фольклором. Также, например, как не вызывает сомнений одесское происхождение выражения «великий пуриц». Хирург Пуриц – человек высокого роста, амбициозный, действительно жил в Одессе в девятнадцатом веке, являлся талантливейшим врачом, к которому приезжали пациенты даже из США.

   Пришел к ощущению, что явление, которое называют «одесским языком», больше, чем диалект, но меньше, чем язык. Хотя это всего лишь мое мнение, с которым я сам, как тот герой одесских анекдотов Рабинович, не вполне согласен. Ведь язык, или диалект живое существо – они не стоят на месте, пребывают в перманентном развитии, причем, часто в ограниченном пространстве. Помню в 70-годы в вузе, где учился, было широко употребляемо жаргонное словечко - «маза». Оно имело с десяток значений, и, в зависимости от контекста, могло означать: «вероятность», «удача», «перспектива» или «высокий покровитель». Теперь это слово перешло в «блатной» язык. А как вам фразочка: «Мясо, полукай эклер!», услышанная мною в вузовском буфете? Была она адресована курсанту по фамилии Мясников, и содержала просьбу «посмотреть», есть ли в продаже эклеры. Сейчас, предполагаю, что жаргонные словечки уже исчезли из лексикона новых поколений военных студентов. Примерно, то же происходит на наших глазах на русскоязычных территориях. Словечко «гламур» стремительно ворвавшиеся в лексикон телеведущих и прочей элитной публики, употребляют все реже и реже. Выходит из моды.

   …Главный аргумент в пользу «лингвистического сепаратизма» Валерия Павловича, на мой взгляд, состоит в его книгах, написанных по одесски. Фрагменты его трудов нередко подворовывают, а творческий почерк «пиратски» копируют. И кинематографисты, и собратья беллетристы. А книжные торговки, случалось, воровали его книги целиком. Особой «любовью» торговцев и подпольных издателей пользуются его словари, поскольку они нарасхват у отдыхающих. Для них, все связанное с нашим городом – экзотика. Такого у них нет. Только одессит, услышав выражение «Умер, шумер, лишь бы был здоров» поймет, что ему только что выразили глубокое соболезнование и, следовательно, не полезет в драку. Только на улицах Южной Пальмиры, услышав оборот «чаша утопленника», люди понимали, что речь идет о бывшем стадионе ЧМП. И только здесь понимают, что слово «фабрикант» может обозначать не только собственника, или фамилию уважаемого народного депутата, но еще и кое-кого похуже. Кстати, поговаривают, что вскоре в Одессе будет открыт театр, в котором произведения мировой классики прозвучат на одесском языке. Ожидаются постановки по мотивам шекспировской пьесы «Много шума из ничего» - «Геволт через халоймес» и современная трактовка любовных «подвигов» мифического Дон Жуана под названием «Обер-супник».

   В крайние годы Смирнов успел многое. Нравятся и литературные исследования в его исполнении. В них Валерий Павлович нередко предлагает новый, часто неожиданный взгляд на, казалось бы, хорошо известные вещи, не оглядывается на авторитеты, а иногда и развенчивает их. Было интересно ознакомиться с его мнением относительно псевдо одесского языка признанного классика, коему не так давно открыт страшненький памятник в центре Одессы. Впрочем, к Бабелю, в данном случае, наверное, в книге «Крошка Цахес Бабель» можно было бы отнестись и мягче. Согласен, одесской речи в бабелевской трактовке в природе не существует и никогда, вероятно, не существовало, но тональность и мелодию человек, записанный в классики, как по мне, ухватил. Прочувствовал он и многие интернациональные пласты языка одесситов, и то, что язык одесситов – «язык настоящих болтунов» и «свободен, как ветер». Что же до смирновского толкования личности Бабеля, то местные критика и власти постарались не заметить «Крошку…». В самом деле, не менять же честному чиновнику ради какой-то истины собственные планы и воззрения?

   Случается, просматриваю его прежние книги. Люблю творчество Смирнова в любых жанрах, включая его повествования о рыбалке и детективы. Особняком, на мой взгляд, стоит авантюрный роман в его исполнении, который, надеюсь, будет известен и нескольким последующим поколениям одесситов. А еще нравятся «смирновские» трактовки одесской легенды, исполненные оригинальных ходов, а иногда, и наполненные памятными событиями, еще недавно, занимавшими одесситов. Вспомните, насколько в семидесятые годы, например, казалась актуальной тема то ли мифической, то ли реальной Клары Будиловской, чьим именем какой-то недоумок разукрашивал стены домов. А городские чудаки, дефицита которых в Одессе не ощущалось со времен Александра Дерибаса?

   Особый шарм одесской легенде в трактовке Смирнова придают, тонкие, часто снайперски точные пассажи, иногда всего из нескольких слов. Вроде: «он так любил свою жену, что даже ни разу не кинул ее на деньги». Или предельно краткое истолкование классического сюжета о том, что у «мадам Каренин человек для здоровья случился». Или словосочетание «гембель с ньюрыночными образованиями». Или «Он терпел побои, как Каменный, но деньги зажимал, как Штейман». Хотя, с иными персонажами оказавшимися на его страницах, думаю, связываться Валерию Павловичу не стоило - иногда «искусство наживать врагов» дорого обходится в моральном плане. Прежде всего, потому, что наличие в тексте иных одиозных фамилий явно негативно сказывается на легкости повествования. По этой причине не всегда хочется перечитывать некоторые его вещи, в том числе близкие по уровню исполнения к творчеству Пьера Бомарше, О.Генри или Ярослава Гашека.

   Раньше, до того, как Валеру стали одолевать недуги, любил бывать в его квартире на Дегтярной. Легкий юморок начинается у входной двери. При дверном звонке – табличка - «Осташко – один звонок, Рабинович – два». Для не одесситов замечу, что Осташко – фамилия известных одесских журналистов и кавээнщиков, а Рабинович – главный, веселый и одновременно грустный персонаж многих одесских анекдотов.

   Кстати, и по жизни Валера – большой шутник. То, на знаменитой Княжеской во дворе не менее знаменитого дома под девятнадцатым номером, знакомит заезжую из России журналистку с мифическим внучатым племянником самого Бунина, то радует другую, уже местную газетчицу рассказом об экстремальной охоте на волков, в ходе которой свирепого зверя, у которого в пасти 64(!) зуба, голыми руками убивает охотник - экстремал. При этом Валера озвучил в интервью имя и фамилию реального человека «экстремала», понятно, не имеющего к охоте никакого отношения. Было не скучно, когда вся эта галиматья появилась в газете.

   Розыгрыши и мистификации, иногда не самого интеллигентного толка можно отыскать, пожалуй, в любой из его книг. Примеры? Открываю один из его уже давних детективных романов. И нахожу массу знакомых фамилии среди персонажей. Моей фамилией он, например, наделил какого-то подполковника, которого по сюжету жестоко убивают, а фамилией нашего общего знакомого «наградил» вымышленного им майора. Еще? Извольте – выходные данные одной из недавних изданий: «Ответственный за выпуск – Василиса Шлимазул, Художественный редактор – Викторина Лапацон, технический редактор – Маргарина Ритухес, Корректор – Фекалия Вантуз, Дизайн фирмы «Shukher & Gevolt». Можно ли что-то к этому добавить? Разве то, что эти книги пользовались успехом и выходили приличными тиражами.

   В последнем году его, как и меня, настигли болячки и, похоже, активничает он, главным образом, в интернете. Черный колобок как-то незаметно стал седым. Обязательно позвоню ему сегодня.

***

   … У Смирнова было и есть, что почерпнуть, прежде всего, это тщательность работы над собственными текстами. Был удивлен, когда узнал, что Валера иногда приглашает к прочтению своих рукописей знакомых литераторов и часто учитывает их замечания. Несколько другая метода у знакомого мне поэта Владимира Боровского.

   Когда-то мы вместе трудились в ЧМП. Знакомство продолжилось и после моего и его ухода из судоходной компании; Владимир, классный переводчик-синхронист, став пенсионером, продолжал активно творить хорошие стихи, я же их охотно печатал в тех изданиях, где мне доводилось трудиться. Дарование Владимира Ивановича давно признано – песни на его стихи исполняют известные звезды эстрады, но меня – больше всего впечатляли его литературные переводы.

   … Для тех, кто не представляет – литературный перевод - тяжелейший труд. Когда-то, вкусил его сполна, попытавшись переводить китайских писателей. Меня ожидало полнейшее фиаско. Дело даже не в иероглифике, не в разнице национального мышления и восприятия одних и тех же явлений. Куда сложнее научиться думать, как мыслили восточные люди, когда творили. В самых удачных переводах отчетливо видел, что Лу Синь, Лао Шэ и прочие китайские классики – писатели, что называется, «будь здоров». Увы, тех, кто может это показать в своих переводах – единицы. В своей жизни встречал всего двоих классных литературных переводчиков с китайского – преподавателя своего вуза Бориса Григорьевича Мудрова и армейского коллегу Алексея Заводу. Ни об одном, ни о другом ничего не слышал уже лет сорок.

   … Сегодня, изредка бываю в квартире Боровского на улице Пастера, в доме, где когда-то, еще в начале прошлого века проживал с семьей столп Южнорусской школы художников Кириак Костанди. Владимир держится молодцом, но по здоровью лишен возможности выходить из дома. Наши встречи, случается, превращаются в краткие литературные семинары, хотя мы и «обитаем» в совершенно разных жанрах. Слушать его интересно – тонкое понимание литературы, парадоксальные суждения, богатая биография, наконец, дружба со знаменитым одесситом Иваном Рядченко – моряком и незаурядным поэтом… А мировую поэзию Владимир Боровский, похоже, знает лучше других знакомых мне литераторов.

   Вернусь, однако, к методике его работы. Создав несколько стихотворений, поэт не спешит их печатать, дает им, как говорят, вылежаться, иногда по нескольку месяцев. Затем перечитывает творения и беспощадно отказывается от того что его не устраивает. Над остальными продолжает работать, вносит изменения, правки, затем, снова откладывает. И так несколько раз. Итог? Ни об одной его вещи, оказавшейся в печати в последние годы, не могу сказать, что это посредственно. А некоторые вещи и вовсе считаю сверх удачными:

   В море уйти успели
   Так далеко, как смогли,
   Там за кормою берег,
   Где мы мосты сожгли.

   И на борту две бабы,
   Кормчий, матрос-сопляк,
   Чтобы тоску разбавить,
   Пара котов, собак.

   Этот ковчег по звездам
   Только умеет плыть,
   Где-то пристанет после,
   Где перестанем быть.

   Разве бегут из Рая,
   Даже, когда он плох.
   Ветер в обломках играет,
   Ветер, а может Бог.

   Думаю, что в поэзии важны не только школа и образность, но и жизненность. У того же Игоря Северянина мне гораздо больше нравится «Валентина», нежели знаменитые «Ананасы в шампанском», нравится и «озерзамок белеаменный». А небольшая вещица «Насмешка короля», вообще исторический роман в миниатюре. А «северянинские» образы? Тот же «поющий фарфор»? У Саши Черного, несмотря на его «безнадежный» пессимизм, люблю перечитывать почти все, включая эмигрантский и детский циклы. Жизненные стихи знаю у известных мне поэтов. «Одесский цикл» россиянки Марины Дубиковой, например… Вообще приятно, когда поэты вырастают на твоих глазах. Работа над собой иногда дает удивительный результат. Из одесситов жизненно пишет Евгений Изотов, человек с богатейшим житейским опытом:

   В жизни много каверзных загадок,
   Честь и совесть нынче не в чести,
   Надо привести страну в порядок,
   И в порядок души привести.

   … А в принципе, несмотря на приведенные примеры литературного трудолюбия и взыскательного подхода к своим творениям, остаюсь при убеждении, что литературные шедевры и просто маленькие удачи не рожаются в нашем воображения, не являются продуктом деятельности мозга. Это дается свыше и далеко не всем. К примеру, сложно сыграть «ноктюрн» «на флейте водосточных труб». Пренебречь литературным дарованием невозможно. Был знаком с людьми, наделенными кое-какими литературными способностями, которые их не радовали. Максимум, что удалось этим людям – сделать хуже себе – воспользоваться даром не полностью. Полностью уйти от судьбы у них не получалось.

***

   Помню, когда я еще только «подходил» к своему пониманию литературного мира, то считал, что писатель – человек, удостоенный своего рода божественного поцелуя. Правда, несколько настораживало то, что некоторые известные мастера пера обладали характером и привычками не всегда достойными подражанию, но видимо, способствовавшие развитию каких-то литературных качеств. Михаил Булгаков, тот же Владимир Набоков, из современных - Виктор Пелевин… Настораживало и то, что характер литературных олимпийцев бывал, мягко говоря, не сахарным.

   И еще. Когда-то даже предположить не мог насколько сложными могут быть взаимоотношения между самими писателями. Нет, конечно же, был знаком с пародийной булгаковской трактовкой сути официальных писательских организаций (МАССОЛИТ), сталкивался и с другими вещами, наводившими на грустные размышления. Как-то приобрел книгу воспоминаний Рюрика Ивнева, известного в прошлом поэта и литератора. Среди прочего, автор, еще та устрица, вовсю «чихвостит» некоего Матвея Ройзмана, близкого к литературным кругам. Если коротко, то рисует отталкивающий образ корыстолюбивого, бесталанного и беспринципного человека. Странность заключалась в том, что за пару лет до этого мне попалась на глаза книга самого Ройзмана «Все, что помню о Есенине», где тот, ссылаясь на какое-то мнение Ивнева, приводит фотографию письма, которое поэт ему адресовал. Письмо, крайне благожелательное начиналось обращением «Милый Мокка!». Естественно, удивило то, каким образом один и тот же человек может быть препротивным стяжателем и «милым». Пусть даже полярные оценки разделяют десятилетия.

   С похожими историями в литературных и, особенно, окололитературных кругах приходилось сталкиваться неоднократно, естественно, уже в наше время. О коллегах уважительно писатели отзываются редко, чаще с иронией или вообще пренебрежительно; эпитет «бездарный» в этом контексте еще не самый грубый. Почему так? Думаю, здесь дело не только в обычной человеческой жабе.

   Сложные отношения в писательской среде в советские времена складывались десятилетиями. Тогда принадлежность к писательскому цеху сама по себе гарантировала конкретные материальные блага в виде жилплощади, что в уже упомянутой «Шапке» Владимира Войновича. Уровень писательского мастерства здесь был не причем - в литературе действовали иные критерии. Подавляющее большинство советских писателей, подобно герою одесского эпоса Рабиновичу могли написать в анкетах о том, что они «колебались вместе с генеральной линией партии», и мало к кому можно было примерять кратчайшую реплику Андрея Вознесенского: «Не продается!». Речь, в первую очередь, веду о тех авторах, которые хоть в какой-то степени касались вопросов большой политики. Конечно, в те времена книги таких литераторов от политики, как, скажем, Максим Калашников или Юрий Мухин еще не было. Что же, в некоторых кругах они известны и сегодня…

   Вот затронул тему известности. Литературная слава вообще, дама капризная, ее пути неисповедимы. Писателя, безразлично хорошего или не очень, могут совершенно не знать в своем отечестве и превозносить до небес где-нибудь на чужбине. Помнится, какой бум на постсоветском пространстве возник вокруг детективов британца Джеймса Чейза. Его книги, издававшиеся многотысячными тиражами, были нарасхват. Между тем, в те же годы несколько раз по работе встречался с англичанами, людьми, как правило, хорошо образованными, но никто из них о таком писателе, как Джеймс Хедли Чейз ничего не слышал.

   Довольно, думаю, от общих рассуждений читатель начал уставать. Пожалуй, предложу несколько «таблеток» ностальгического толка. Да, как ни грустно это звучит, за последние лет двадцать писательский мир на моих глазах претерпел большие перемены. Почти не звучат голоса «мэтров» литературы признанных в прошлые годы - Богдана Сушинского, Станислава Стриженюка, изредка до сих пор привлекающего аудиторию в детские библиотеки города, Владимира Руткивського, в свое время впечатлившего детскими сказаниями и удивительной трактовкой образов, казалось бы, знакомых с детства, вроде Бабы Яги. Нередко обращаюсь к его детской книжке «Сторожова застава», которая уже лет десять хранится в моей домашней библиотеке…

   Литературные новинки моих знакомых не бросаются в глаза так, как это было в прежние времена. Давно не видел новых опубликованных стихов талантливейшей Ольги Ильницкой, также как и фантастических романов Левы Вершинина, который, судя по всему, прочно стал «испанцем» и завзятым блоггером. Молчит в литературном плане и Сергей Милошевич, несколько лет тому назад отметившийся смешными приключениями вымышленных персонажей - одесситов Шуры Холмова и фельдшера Вацмана. Зато порадовал журналист Аркадий Ромм, отметившейся в прошлом году весьма жизненной книгой «Честный журналист продается только один раз». По мне, так именно она заслуживала литературной премии Паустовского, но вручили премию почему-то автору сборника интервью.

   Говорят болен, но, к счастью, по-прежнему активен писатель, журналист и краевед Олег Губарь – участник многих событий в Одессе, имеющих отношение к истории города, его культурному наследию. Бесспорно то, что на рубеже двух тысячелетий именно его труды являются средством наиболее глубокого проникновения в пласты одесской истории. Полагаю, что весьма существенный сегмент в его деятельности – видение в истории Южной Пальмире парадоксов. Пример? Именно в Одессе много лет тому назад происходило более всего еврейских погромов; но, в то же время наш город не зря обрел славу одного из самых толерантных в мире. Было, кстати, приятно недавно видеть телепередачу с его участием, даже при той ведущей, что задавала вопросы, скажу так - не слишком профессионально.

   Не так давно взял в руки давненько купленную его книгу «Человек с улицы Тираспольской». Есть чему улыбнуться. Например, выражению «У меня творческий запой». Или воспроизведенной пушкинской фразе, адресованной Натали Гончаровой: «Какая же ты все-таки дура, моя радость!». Вполне согласен с тем, что Губарь давно заслужил во многом условный статус одесского городского писателя. Хотя, думаю, что и без этого литературное небытие Олегу не грозит.

   Давно нет с нами моего хорошего знакомого в прошлом писателя и видного юриста Алексея Сурилова, подарившего городу серию книг о выдающихся личностях прошлого и хороший роман «Омут» в чем-то перекликающийся с бунинскими «Окаянными днями». Хорошо запомнился рабочий кабинет в его отнюдь не самой теплой квартире – горы рукописей, старинные открытки, фотографии…. Не довелось в последние два года держать в руках новых книг знакомых мне поэтов Евгения Изотова и Виктора Мамонтова…

   На слуху и на виду сегодня Анатолий Карпенко, добавивший когда-то не без толики юмора к своей фамилии литературную приставку «Русый». Только подумать – мы знакомы более двадцати лет. Когда-то Анатолий трудился барменом на одном из пассажирских судов ЧМП, а мне выпал случай стать одним из первых читателей его романа «Океан морей», впоследствии изданного приличным тиражом. Позже Анатолий перестал ходить в рейсы, занялся писательским трудом, а в своем доме в Крыжановке соорудил сауну, которая пользовалась большой популярностью – принять баньку «у писателя» считалось делом престижным. Сегодня Карпенко-Русый больше известен, как телеведущий, автор популярных[ передач и радиопрограмм.

   Сегодня на слуху другие писательские имена, чаще новые и не всегда что-либо говорящие знатокам. Редкая неделя проходит без очередной презентации новой книги в Литературном музее Одессы. Наверное, это хорошо, хотя и не всегда количество переходит в качество. Ни в коей мере это, правда, не касается темы моей любимой темы одессики – за два последних десятилетия она шагнула далеко вперед. И, таки-да, ведь если есть писатели, то должны быть и читатели. А, значит, и «книжное» дело будет если не процветать, то жить.




ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ
ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ