БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Валентин Константинов У ЧЕРНОГО МОРЯ…

ФИНАЛ ПОИСКА И «МАРШ МЕНДЕЛЬСОНА»

   Утром следующего дня Тюрин почувствовал себя значительно лучше. Голова почти не болела, белизна палаты больше не напоминала север и превратилась в обыкновенную больничную палату. Головная боль постепенно угасала, Тюрин пребывал в приемлемом для работы состоянии и ждал важных вестей.

   Через несколько минут Дмитрию предстояло узнать, что Поярков и ребята взяли коллекционера Барецкого с сообщниками. Впрочем, главный итог ночного рейда опергруппы состоял не только в задержании, подозреваемых, а и в том, что на квартире Барецкого была обнаружена именно та реликвия, за которой в последнее время вел охоту Тюрин – медальон семьи Волконских. Раритет, естественно, был признан вещдоком по делу, но вещдоком особенным, который пришлось определить на хранение за семью печатями.

   Что же касается Барецкого и его сообщников, то к числившийся за компанией краже за последние сутки добавилось обвинение в покушении на жизнь сотрудника милиции.

- Прямо роман в духе Акунина, – с порога сдержанно, но с явным удовольствием сказал Поярков. – История и детектив в одной упаковке.

- Рассказывай, не томи…

- Взяли всех троих, упаковали за милую душу, как подарочный набор правосудию,- почти с порога сообщил Поярков. – Что же, твоя догадка подтвердилась на все сто. Тебя, действительно, выдали рингтон и разговор с Томочкой.

- Видишь, все-таки правильно вычислил, – заметил Дмитрий.

- По признанию Барецкого, из твоего телефонного разговора сей господин понял, что звонила женщина и речь шла о свидании. Место и время ты, по сути, сообщил ему сам. У него оставался почти час, чтобы информировать подельника. Мотив прост – Барецкий внутренне почувствовал, что ты к нему подбираешься, если уже не подобрался вплотную. А ставка была ох как высока. Словом, дедушка заигрался.

- Как же ему удалось выйти на раритет? – спросил Тюрин. – Ведь Пальцев – пусть и не осторожный, но, все же, человек опытный, коллекционер со стажем, открытостью не отличался…

- Видишь ли, через день после того, как Пальцев бы убит, Барецкий, ничего не зная о трагедии, решил зайти к знакомому по какому-то делу. На звонок никто не ответил, дверь была закрыта, но не заперта, а в прихожей наш знакомый обнаружил труп. Конечно, поначалу испугался, но быстро успокоился. Наш герой, думаю, и раньше примерялся к медальону, а тут такая возможность! Не думаю, что он долго колебался – искушение оказалось непреодолимым. Поиски в знакомой квартире много времени не заняли. Тайник, в отличие от нас с тобой, определил быстро, тем более, что хорошо знал о пополнении кухонной мебели приятеля – а ты и я этого ведь этого знать не могли.

- Да, в смекалке ему отказать сложно, – вполголоса произнес Тюрин. – Жаль только того, что голова у него работает не в правильном направлении. Признаться, в подозреваемых, вплоть до последнего времени его не числил.

- А кого числил? – спросил Поярков.

- Рассматривал молодого наследничка, соседей или, возможно, неизвестных мне коллекционеров. Хотя, молодого Пальцева можно было сразу исключить – моряки, пусть даже будущие, вряд ли станут играть в подобные игры. Менталитет у них другой – этот народ, как никто другой держит марку и уважает себя.

- Что же – не поспоришь – в мозгах ему не откажешь. Теперь он утверждает, будто сам вычислил наличие медальона и в этом, представь себе, ему можно поверить.

- Сомнительно,- заметил Дмитрий. – Исходных данных для решения такой задачки маловато. Ему просто повезло, что Пальцев не поместил медальон в надежное место, хотя бы в банковскую ячейку. Хотя, плохо помню, кто именно из великих сказал, что банковская ячейка в нынешние времена – надежное для сохранности место?

- Вот-вот, в этом я ему тоже верить не склонен. Ситуация видится несколько по иному.

- Интересно… Как же ее видишь ты?

- Дорогой, не сложно убедиться, что тяжкий хлеб коллекционера имеет нечто общее с нашим милицейским караваем – наши труды часто предполагают поиск, если хочешь расследование. А без информаторов в таком деле обойтись сложно. Кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал, кто-то в чем-то участвовал.

   Не уверен и в том, что внучок Саввадиса умел держать язык за зубами. К нему, правда, сегодня дотянуться сложненько. Короче, своих информаторов Барецкий сдавать не стал – видимо, до сих пор верит в перспективу. Или чего- то опасается, что тоже вполне вероятно.

- А что сообщники? – не терял интереса к деталям Тюрин. – Как – никак, мне хотелось бы «поблагодарить» ребят. В рамках действующего законодательства, разумеется. Бить не буду, быть может, крепко обниму.

- С объятиями спешить не советую. Подельников тоже взяли, Барецкий не стал их покрывать – ему все же нужны «крайние». Обычная поросль, с легким налетом дебильности. Когда-то наш консультант в каком-то деле дал им заработать легких денег. А это лучший манок для подобных типов. Еще те лещики – все темные делишки Барецкий отводил им. Если, конечно, не было других подручных. Надеюсь, в суде ребята получат по полной…

- Интересно, там у памятника… Как они определили, что я именно тот, кто им нужен? Мало ли людей вокруг?

- Об этом братки рассказали на первом же допросе, – едва заметно улыбнулся Поярков. – Один из них засек тебя. Говорит, что на Староконном ты даже следил за ним. Ну и плюс инфрмашка, которую им скинул по телефону Барецкий. Твое свидание у памятника, одежда и прочее.. Уверен, по любому, этим уркам светит по максимуму, в отличие от Барецкого.

- Понятно… То-то мне его личность показалась знакомой… А что, Барецкому максимум не светит? Он что, из другого теста? Я, наивный, только что посчитал его мозгом затеи. Если, конечно, затеей можно назвать пусть в чем-то экзотическую, но все же, аферу.

- Не сомневаюсь, что он пойдет, как говорят «паровозом». Тем не менее, у него будут лучшие адвокаты, Плевако и Резнику в их компании было бы тесновато… К тому же возраст, относительно чистое прошлое, – без радости перечислял Поярков. – Будет давить на то, что бес попутал…

- Да, наш суд всегда слыл самым гуманным в мире. Особенно, когда этот самый суд представляют известные в стране персонажи, преуспевшие на ниве колядок. Или, хотя бы, их подобия.

- Я знаю? – перешел на одесский язык Поярков. – С другой стороны, налицо и отягчающие обстоятельства. Кукловод все-таки он. Все планировал, давал подручным задания, с их помощью все выяснял, проверял, уточнял. В том же мебельном салоне … Ему не позавидуешь, если смотреть на вещи трезво, то для него любой реальный срок будет сродни пожизненному заключению – возраст. Но еще страшней для него то, что светит конфискация имущества. Для него дороже коллекции нет ничего. В этом, если хочешь, смысл его жизни.

- На что же он рассчитывал? – задумчиво спросил Тюрин. – Вроде бы мыслит и рассуждает логично, а говорит – вообще заслушаешься. Никогда не думал, что умному человеку бывает сложно к двум прибавить два…

- В иных обстоятельствах это действительно бывает не просто. Барецкому требовались деньги, много денег… На допросе, не для протокола, он говорил, что много лет мечтал о создании собственного музея или выставочного зала и в этой части я склонен ему верить. Видишь ли, лавры коллекционера Блещунова с улицы Польской не давали ему покоя… В этой, виртуальной гонке за личным музеем, собственно, Барецкий и решил пожертвовать медальоном.

- Сложно представить судью, который посчитает это смягчающим обстоятельством. Не возьму в толк, все же, в чем состоял его расчет, и зачем было продавать медальон? – признался Дмитрий.

- Расчет был прост – одна сделка решала сразу все проблемы. Возникало бы полное ощущение жизни, прожитой не зря. В сущности, конечная цель его замысла ничего преступного не содержала, но на пути к ее реализации он не раз переступил черту закона.

- Похоже на правду – войти в историю дорого стоит. А что же наши музеи, скупщики, наконец? Неужели в Одессе остались только мелкие барыги? А бизнесмены, наконец, крупные компании? Думаю, могли раскошелиться….

- Наши музеи вряд ли дали бы настоящую цену – возможности не те, даже с учетом спонсоров. Да и музейное дело, как знаешь, в последнее время приобрело скандальный оттенок. Бюджетники, одним словом.

- А бизнесмены? Иные из этой публики на такие вещи легко западают. Особенно, те, кто покруче. Даже музеи помогают открывать. Слышал, наверное, в городе открыт музей морских якорей…

- Бизнесмены? Богатых безоговорочно – единицы и достучаться к ним не просто. Да, люди от бизнеса, особенно от морского бизнеса, вкладывать в стоящие вещи всегда готовы. Но у них есть определенные пристрастия – приобретенная ими вещь вскоре должна быть, так сказать, публичной. То есть, появляться на вернисажах, и демонстрировать возможности владельца, так сказать, работать на его имидж. И тому подобное. К тому же, этим господам пришлось бы объяснять происхождение вещи, что улыбалось далеко не всем местным скупщикам, людям тоже, в общем-то, не бедным. Да, такая штуковина тоже не всем по зубам. Быть может, денег и хватило бы, но ситуация, как по ним, уж больно рисковая – у этой публики, как говорят, чуйка еще та. Посему, наш фигурант задумал переправить медальон за бугор, но за одну неделю, сам понимаешь, такие дела не делаются. Нужны состоятельный покупатель, канал переправы, гарантии, наконец…

- Медальон нашли сразу? Должно быть, Барецкий прятал реликвию в надежном месте? Вещь почти бесценная.

- А то. Металлоискатель не потребовался. Медальон находился в самом надежном хранилище – в цветочной вазочке, на полке в серванте. Психология подтвердят – самое видное место – абсолютно надежное для тайника.

- Странно… Покойного Пальцева он упрекал в небрежном хранении раритетов.

- Ничего странного – нужно же было переводить стрелки. Что же до опасений относительно кражи, то эта угроза ему вряд ли грозила. С его-то его решетками и охранной системой чего-либо ему не следовало опасаться. Кстати, специально прихватил, – Поярков протянул фотографию.

- Элементарно, – подтвердил Тюрин.

- Жаль, о подлинных событиях не узнаем, – с грустинкой вздохнул Тюрин, разглядывая снимок. Предположение о «неглиже» оказалась всего лишь мифом. С фотоснимка на Тюрина смотрела изящная молодая женщина, в которой за версту ощущалась порода. За ней художник осязаемо обозначил широкое окно, за которым едва виднелась морская гладь.

– История реликвии, как говорят знатоки, покрыта мраком тайны, – вяло пробормотал Дмитрий . – Тайной она и останется…

- С чего ты взял, Дима? – спросил Поярков. – Удивляйся: при раритете оказалась бумага, составленная лет двадцать тому назад – своего рода пояснительная записка. По причине ветхости, конечно, не рассыпалась. От времени малость пожелтела, но и только. Почерк, кстати, вполне разборчив. В бумаге история медальона прописана почти, как на ладони, хотя, орфография, почти как у наших оперов.

- Хотя бы в двух словах… Уж больно любопытно. Не про орфографию, только суть.

- Хорошо, слушай. Еще в позапрошлом веке медальон выкупил из липких полицейских рук купец первой гильдии некто Иван Константинович Клюев, соратник ныне всем известного Григория Маразли. Сейчас в городе имеются улица имени прославленного градоначальника, памятник, хоть и перемещенный не по делу, и многое иное. Ты знаешь…

- Кто же не знает? – удивленно сказал Тюрин. – Даже газеты. Помнится, пошумели. Правда, новое место для памятника нашли не самое видное…

- Да, имя великого одессита греческого происхождения даже сегодня у многих на слуху, а вот Клюева почти забыли. Когда-то его фамилию в городе знал каждый; при этом, памятников и мемориальных досок сегодня ему в городе, по крайней мере, в ближайшее время, никто не увидит. Подобно своему приятелю-градоначальнику и, как сказали бы сейчас единомышленнику Маразли, он в свое время прославился на ниве меценатства.

- Даже мемориальной доски нет…Короче, почти классика – «понятна мне времен превратность», – блеснул скромными познаниями в поэзии Тюрин.

- О превратности речь не идет, скорее о преемственности. Воровство и мздоимство процветали и в куда более давние времена. Что же до нашего дела, то не нужна машина времени, чтобы заглянуть в прошлое. Негоциант, или проще, купец Иван Клюев, наверняка, денег не пожалел; а кто в ту пору обогатился из наших предшественников, как сказали бы тогда, оборотней при аксельбантах, сказать сложно – уж точно люди рангом не ниже, нежели полицмейстер. Да и теперь это не столь уж важно за давностью лет сановных взяточников, как пить дать, простят. Им, впрочем, нынче без разницы.

- Это верно, – улыбнулся Тюрин. – Почти как в детской страшилке: дедушка старый, ему все равно.

- В том случае не только дедушке, но и его далеким потомкам все равно. Вот только нашему дедушке теперь Барецкому не все равно. А страшилок не люблю – сплошь чернуха; тем более, финал в них часто неопределенный, – заметил Поярков.

- Детские страшилки тем и хороши, что даже в самых пиковых ситуациях в них нет и никогда не было определенной концовки и всегда оставалась смутная надежда на «хэппи энд». Зато, в нашей истории финал более-менее определен.

- Да уж, у Милостивого праздник. Телевидение приезжало, пресса не атакует, как обычно, а поет хвалу, начальство предельно довольно. Прямо-таки, нездоровый ажиотаж. Все дела как будто отошли на второй план.

- Да, у старика торжество. Успех вроде водички на его мельницу, особенно по части продления службы. Выдал, кстати, новый афоризм. Будут цитировать в ближайшие месяцы.

- Не томи…

- Изволь… Только за точность не поручусь. Журналисты стали более назойливы, нежели голуби на Думской площади в былые времена… Но все же, старик доволен. Интервью раздает, анекдотцами про смежников вовсю сыпет.

- Здесь он известный умелец. Повесели чем-нибудь посвежее. В русле вкусов Милостивого.

- Изволь, самый короткий: «Радушие и дружелюбие излучали глаза гаишника Петрова. Рука не поднялась дать ему мало».

- Что же, весело и где-то резонно, – сказал Тюрин. – Лично мне худосочного гаишника давненько видеть не доводилось. По-моему их даже отбирают по степени округлости лица…


***

   «Понятна мне времен превратность», – стихотворная строка почему-то пришла на ум Дмитрию, едва Поярков отвлекся на разговор с врачом. Шефа оперативников интересовали перспективы полного выздоровления подчиненного. А Тюрину почему-то как в калейдоскопе вспомнились стойбище крутых иномарок у входа в прокуратуру, последний визит к Барецкому, драка в парке….

– Интересно, – подумал он, – зачем понадобилось нападать на меня? – подумал он. Можно было бы взятку предложить.

   Этот же вопрос он задал Пояркову, когда тот завершил беседу с врачом.

- Понимаешь, – не сразу ответил Сергей. – Люди типа Барецкого наделены звериной интуицией. Они сразу и безошибочно определяют, кому есть смысл предлагать взятку, а с кем договориться невозможно. Тебя, похоже, отнесли к последним, которых они, между прочим, считают исключительно примитивными и вредными людьми.

- Лестное мнение относительно моей персоны, – заметил Дмитрий. – Постараюсь и впредь оправдывать.

- Может и лестное, только не очень полезное для тебя и не новое. В стародавние времена, где-то читал, разведки иных стран располагали методиками насчет того, кого следует вербовать, а кого нет. Куда ни глянь, повсюду история.

- Ладно, – шут с ними. Сегодня куда интереснее другая история – история медальона. А с моей вербовкой желающие подождут. В следующей эре, возможно, соглашусь…

- В дальнейшем медальон хранили одесситы – коллекционеры, – продолжал Поярков. – Они совершили нечто невероятное – своего рода подвиг, сберегли уникальную вещь во всех войнах и политических бурях. Я говорил со сведущими людьми – сам Маразли, поначалу, был в курсе дела, помогал. Но, по каким-то своим причинам, предпочитал открыто не вмешиваться. Видимо, в обретении этой вещи не далеко не все вписывалось в рамки закона, даже по меркам выдающегося грека.

   Одесская реликвия, словом, благополучно прошла сквозь многие десятилетия. Правда, после смерти предпоследнего владельца, этого этнического грека, медальон, благодаря внучку Саввадиса, едва не уплыл в неизвестном направлении, но, хорошо, ее перехватил Пальцев, расставшийся ради его приобретения с частью собственной коллекции. Самые последние заморочки тебе известны лучше других.

- Что же теперь будет с медальоном? – поинтересовался Дмитрий. – Как ни крути – раритет, реликвия… Надо бы поберечь, не повторилась бы старая история…

- Спроси чего полегче, – пожал плечами Поярков. – С одной стороны медальон – почти национальное достояние, с другой – часть наследства не самой молодой, как понимаешь, Пальцевой. Это решать не нам – вопрос даже не уровня министерства.

- Так уж и не нашего министерства? – спросил Тюрин. – Кабинет министров вмешается, что ли?

- Уверен, как минимум. С дамой, поживающей на Тираспольской, сестрой Пальцева, полковник Милостивый уже беседовал, думаю по указке самого высокого начальства. Вроде, как она не против передачи найденной ценности государству, если раритет, конечно, будет находиться в надежных руках, например, в каком – либо столичном музее. Насчет наших музеев она, между прочим, высказалась весьма определенно.

- А чем столичные музеи лучше? Неужели та м двери крепче и замки больше?

- Видишь ли, это условие она ставит жестко. Нашим музеям, несмотря на их раскрутку и громкие выставки, даже на ремонты, которые власть финансирует последнее время, после истории с картиной Караваджо, Пальцева не особо доверяет. Слава Богу, хоть медальон в страну, в отличие от полотна Караваджо, не привез в страну сам президент Украины.

- Я бы на ее месте тоже нашим музейщикам не очень бы доверял, – проговорил Тюрин. – Музейщики с Пушкинской тогда лоханулись по полной программе… Охраны при технических средствах – нуль. Здравого смысла – столько же. Приходи и бери, как говорят в одном красивом городе. Выставили, несмотря на пиар, многих и самих себя на посмешище…

- В роли клоунов оказались как раз не только музейщики, а те, кто это более всего заслужил, – сказал Тюрин. – Кое-кому дан хороший урок, хотя, уверен, этот кое-кто сей путь проделает еще не раз и даже не два. Благо, хоть иные персонажи получили по двенадцать лет с конфискацией…. Человеку свойственно набивать шишки на собственном лбу. Особенно человеку, который не умеет к двум прибавить два…

- Может быть, – задумался Поярков. – Хотя, знаешь, как не поздно об этом говорить, а в чем-то я вижу вину, прежде всего, самого Пальцева. Он давал повод криминалу, пренебрегая охраной. Человек, видишь ли, по своей природе слаб, и в большинстве случаев, всегда то, что плохо лежит, привлекает внимание пусть даже самых безупречных и честных людей. Хочешь или нет, психология, наука о тайнах сознания…

- Где-то уже слышал нечто подобное, – пробормотал Тюрин, сразу же вспомнивший рассуждения Барецкого относительно наследия художника Бронникова. – Наверное, иные люди больше других подвержены искушению…

- А что же до нас с тобой, – оставив без внимания реплику приятеля, засобирался восвояси Поярков, – особенно для тебя, то это большая удача. Полагаю, такой случай на долю сыскаря выпадает максимум раз, в самом лучшем случае – два раза в жизни. Будешь внукам рассказывать. Не говоря уже об исторических познаниях, которые ты приобрел. Плюс бесценный опыт для нашей работы…

- Интересно, какой опыт, по-твоему, мы приобрели в этом деле? Пока я ничего не вижу.

- Ты просто об этом не думал. А я вот пришел к выводу, что в любом расследовании необходима, как бы это сформулировать… Легкость, что ли… Нельзя все делать с напряжением, от этого возникает заторможенность. Нужно чаще позволять себе улыбку.

- В самых общих чертах понятно. Но каковы твои рецепты?

- Не знаю. Можно, наверное, почитать на ночь что-либо легкое и непременно связанное с этим городом. Хорошее настроение на следующий день почти обеспечено. Говорят, одесский писатель Смирнов в этом плане хорош…

- Да уж почти по классику, придется перечитывать «Женитьбу Фигаро»… Знаешь, а может быть ты прав. Пару месяцев тому, приобрел любопытную книжицу, как раз в этом ключе. Писатель – Милошевич, а название достаточно прикольно – «Приключения Шуры Холмова и фельдшера Вацмана». От Конан Дойля, правда, в ней не много, зато Одесса прекрасно видна. При надлежащей раскрутке, как мне говорили знатоки, мог бы состояться бестселлер. Очень советую…

- Что же, как – нибудь выберу время… – шеф оперов, решил, что пора уходить. – А в остальном, будь уверен, мы с тобой, да и начальство, тебя, наверняка, не забудет Милостивый ходит, как начищенный кофейник. Раскрою секрет, кое-кто сведущий что-то шептал о квартире для тебя. Хотя, за достоверность информации не поручусь, не расслабляйся. Тем более, сам понимаешь, если человек счастлив более одного дня, то значит, от него что-то скрывают…

   Тюрин подумал о том, что Поярков, наверняка, под шумок задумал «выбить» для оперов и для него лично еще кое-какие преференции. Это было не лишне и даже очень резонно, а в данных условиях, на гребне успеха, вообще выглядело реально возможным и заслуженным. Ну, а ежели шеф оперов что-либо задумывал. То это ему, как правило, удавалось.


***

   Простившись без церемоний, Поярков вскоре ушел – шефа явно ожидали полковник Милостивый и, если не великие и героические, то вполне достойные милицейские дела. Дмитрий вздохнул, предвкушая то, что после выздоровления его ждет любимая работа, а в ближайшие минуты – сладкая дрема, приправленная осознанием выполненного долга. Он готовился погрузиться в сон и подсознательно надеялся, что этот сон на больничной койке будет если не долгим, то глубоким.

   Но вздремнуть Тюрину не удалось по той причине, что в палату, словно каравелла, впереди собственной улыбки, вплыла длинноногая брюнетка медсестра Марина, почти модельной внешности, с роскошным букетом белых роз. Цветочный аромат, показалось, даже слегка приглушил медицинские запахи, а мелкие капельки, якобы росинки, довершали картину. Сотня гривен Стаса Дорошенко с ее помощью и по воле Дмитрия нашла вполне достойное применение. Благо, в старой части города недостатка в цветочных рынках, как и повсюду в Одессе, недостатка не ощущалось.

   Цветы одесситы, за редчайшим исключением, любили во все времена Любили розы и хризантемы, сирень, тюльпаны, и ландыши, ромашки и прочие майорчики, но белый букет, принесенный Мариной для Тюрина грозил стать особенным, и самым запоминающимся на его веку.

   Белый букет предназначался Томочке Каргиной, прихода которой Тюрин ожидал сегодняшним вечером. Цветы даме сердца Тюрин дарил не часто, быть может, всего раза три или четыре и разбирался в них мало, хотя, выбором Марины он остался доволен.

   В дальнейшем все сложилось, как в карточном пасьянсе или в доброй сказке, причем, сложилось так, как не часто случается в сказках и на картах, а в жизни бывает и вовсе редко. Марина женственно, с бережностью пристроила душистый букет на тумбочке Тюрина, а Дмитрий, закрыв глаза и притворяясь спящим, принялся обдумывать детали исполнения своего решения.

   Подобную ситуацию мысленно он уже моделировал, причем думая об этом, всякий раз рассматривал событие по – разному. Преклоненное колено, высокопарные фразы, с давних пор, ставшие предметами дамских романов и анекдотов не соответствовали их отношениям и не нравились Дмитрию. С кольцом или прочими общепринятыми вещами, Тюрин также решил повременить – больничная палата не оставляла ему лирических вариантов, к тому же хотелось придумать, что-либо более приземленное.


***

   … Когда в палате появилась Тома Каргина с очередной партией апельсин, яблок и прочих фруктов, включая киви, на взгляд человека постороннего, в палате мало что изменилось. И все же, отчасти, в первую очередь для Тюрина, проявилось многое, поскольку, в дальнейшем с ним произошло то, о чем принято помнить всю оставшуюся жизнь.

   Увидев букет белых роз, Тамара сначала с удивлением посмотрела на Тюрина, затем снова на цветы, и в ту же секунду догадалась об их назначении. Она с Дмитрием уже давно пребывала на одной волне. Нет, самый опытный физиономист не нашел бы даже признаков малейших изменений в милых Тюрину чертах лица, только Дмитрий острым взглядом перемены все же углядел. Глаза-маслины Томочки увлажнились слегка, разве самую малость, и теперь феноменально гармонировали с белизной свежайших роз.

   … В дальнейшем все было как-то буднично. Медперсонал, в лице врача двух медсестер и нянечки, возникший невесть откуда, после передачи белых цветов и простых, отнюдь не праздничных слов, явно ожидал чего-то большего, возможно, клятв и высокопарных изъяснений и украдкой наблюдая за действом. Пожилая нянечка, не стесняясь, смахнула слезу. Но в целом яркого спектакля так и не случилось, и медперсонал растворился так же неожиданно, как и появился в палате. Тюрина, также как и Каргину, впрочем, мало занимали действия, мнения и суждения окружающих. Для них никого кроме друг друга в эти минуты не существовало.

   … Томочка с букетом в руках тихо присела на стул рядом. Молчание в эти минуты было красноречивее любых слов. Нет, слеза по ее щеке не скатывалась, но ситуация была к этому близка. Не склонный к сентиментальным размышлениям Дмитрий, все же подумал о том, что сегодняшний день, уже склонившийся к вечеру, пролетевший невероятно быстро в больничной палате, возможно, во многом на ближайшие годы определяет его жизнь. Не доставало только ужина при свечах.

   Как-то незаметно прорезалась мысль о том, что дарить кольцо Тамаре он, вопреки традиции, придуманной не им и давным-давно, пока не будет. Условности, пусть даже вековые, Дмитрий воспринимал далеко не все, по крайней мере, вешать «брачный» замок, согласно местному обычаю на Тещином мосту, он не собирался. И в данном случае решил поступить по-своему.

   Хотя в роли генерала-декабриста или богатого аристократа Тюрин себя не видел никоим, даже самым отдаленным образом, он в этот момент решил, что самым лучшим подарком к помолвке станет миниатюрный портрет Каргиной, заказанный у хорошего художника. С одной стороны – красиво, с другой – яркая память о почти невероятных событиях, наконец-то, окончательно сблизившим их. И, наконец, глаза Тамары… Большие, черные, почти как маслины. В чем-то печальные, в чем-то то необычайно выразительные, совсем, как у княгини Волконской в молодые годы, что как нельзя ближе соответствовало образу «богатой дворянки».

   Была, правда, крошечная загвоздка – ни один из художников-портретистов и даже художников вообще, не числился среди знакомых Дмитрия. Тем не менее, мыслями Тюрин зашел настолько далеко, что даже представил себе оправу для подарочной миниатюры, непременно из светлого и вечного металла, которая, как и живопись, не могла быть как чрезмерно дорогой, так и не представлялась заурядной.

   Будущность, его и Тамары, и в этом Тюрин не сомневался, могла быть связана только с его милицейской службой, с нынешними знакомыми. Что касается Томочки, то Дмитрию хотелось, чтобы она оставила работу следователя; но подобное решение, и он это понимал, следовало принимать совсем не ему. Что же до его мнения, то в любой момент он был готов его высказать открыто – супруги не должны обсуждать служебные вопросы на кухне. Могла нарисоваться не та общность интересов, которая могла понравиться Дмитрию. Тюрин предполагал, что его невеста думает точно также, хотя на эту тему они ни разу не говорили.

   На секунду другую, не более, он представил себе семейную домашнюю идиллию, где были только светлые тона – полный достаток, старинный, но не обязательно патриархальный быт при всех современных реалиях в собственном просторном загородном доме, дворовая живность. У него непременно будут трое ангелочков – детей, два сыночка и лапочка-дочка.

   Один из его сыновей, как он надеялся, станет моряком, со временем, капитаном дальнего плавания; другой пойдет по его, Дмитрия стопам, по милицейской линии. В дочке Тюрину сегодня хотелось со временем увидеть искусствоведа или историка. Конечно, грезить оперативнику было как – то не к лицу, но сейчас Дмитрия мало занимало, что именно к лицу, а что – нет.

   И вообще, что было сродни щедрому дару свыше, Тюрин, сквозь годы наперед видел картину, где все укладывалось в формулу – «они жили долго и счастливо». Жили – поживали, добра наживали, да не где-нибудь, не в каком-либо спальном или забытом богом районе, а в собственном просторном доме непременно с весенним и даже зимним садом, близко к земле и городскому центру, в лучшем городе у лукоморья.

Одесса, 2 – 29 октября 2011 года.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ