БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Валентин Константинов У ЧЕРНОГО МОРЯ…

СНОВА В КОЛЛЕКЦИОННОМ МИРЕ

   Настал понедельник – срок, отведенный Дмитрию, истекал. Минут за десять до оперативки Тюрин коротко информировал Пояркова о ходе поиска. Шеф молча, заперев кабинет на ключ, выслушал Дмитрия и оставил доклад без комментария, но недовольства не высказал и о им же установленных сроках не обмолвился.

   Тема поиска исторических редкостей и, тем более, медальона Волконских на оперативке не прозвучала, и было бы странно, случись что-то иное – уж слишком сильно занятия группы Тюрина отличались от прочих рутинных дел, в которых были заняты их сослуживцы. Тем не менее, никаких других ответственных заданий ни один из участников расследования не получил – это могло означать одно – начальство в лице Пояркова на них возлагало надежды, куда более существенные, нежели расследования краж и грабежей.

   Тюрин не исключал того, что о ходе действий их группы не без участия Пояркова осведомлен полковник Милостивый, но прямых подтверждений тому не было. Соответственно, у Дмитрия не было сведений относительно объемов ожиданий полковника Милостивого, разве что это могло отразиться на предоставленных ему для расследования сроках. Еще меньше данное обстоятельство занимало Дорошенко и Курицына.

   … После оперативки, как и неделю назад, все трое уже привычно собрались в тесном кабинете. Хуже всего было то, что Тюрин весьма смутно представлял себе какие дальнейшие шаги могли помочь вывести на след медальона Волконских, при том, что абсолютной уверенности в том, что речь идет именно о медальоне, у него не было до сих пор.

   Тем не менее, Курицын получил вполне ясное задание, суть которого сводилась к продолжению знакомства с Михаилом Палицыным, а Дорошенко была поручена подготовка списка мест в городе, где наиболее часто бывал убитый коллекционер – кое какие следы могли обнаружиться в таких местах. Для себя Тюрин отвел осуществление контактов с теми людьми, которые могли бы пролить свет на это дело. И начать решил с того, кто был ему хорошо известен и мог, по мнению Дмитрия, помочь выйти на след интересующей его вещи. Для этого требовалось правильнее, нежели в прошлый раз выстроить разговор.


***

   Арнольд Михайлович Барецкий встретил Тюрина по-домашнему в халате. Одеяние было новым из чистого шелка превосходного кофейного цвета, как раз под клинообразную бородку. Видимо, Барецкий коллекцию старинных предметов пожелал дополнить собранием дорогих халатов.

- Снобизм, очевидно, у него в крови, – подумал оперативник. – Ему бы родиться и жить в Англии…

   Тюрин, обладавший крепкой, почти фотографической памятью, заметил изменения в размещении картин на стене. Если работы Горбатова и Остроухова ее по-прежнему украшали, то акварель с изображением дворца на Елагином острове со стены исчезла. Вспомнился Староконный рынок – скорее всего Барецкий действительно готовил ее на продажу. Впрочем, все это его не касалось, и он тут же выбросил мысли об акварели из головы.

   Тюрин решил перейти к делу без особых церемоний. Выбранная им линия поведения не оставляла места для дипломатических подходов. На вполне логичный вопрос хозяина о цели визита Тюрин без обиняков ответил, что имеются некоторые основания сомневаться в целостности коллекции, на что Барецкий только пожал плечами.

- Почему вы не сказали об особом интересе убитого Пальцева к декабристскому движению? – спросил Дмитрий. – Ведь это была главная сторона собирательских интересов Пальцева.

- Не стал бы употреблять определение «особый», – немного подумав, ответил Барецкий. – Видите ли, молодой человек, тема декабристов интересна в какой-то степени любому коллекционеру. Уж больно выигрышна во всех отношениях. Даже сегодня и в нашей стране, когда серьезные исследователи пришли к мнению, что декабристское движение – явление далеко не в полной мере украинское. Кстати, взгляните…

   Барецкий тяжело поднялся с обитого вишневым бархатом старинного кресла. Подошел к книжному шкафу. Скрипнула дверца и коллекционер извлек из шкафа массивный альбом и раскрыл его примерно посредине. Оперативник увидел два акварельных портрета, аккуратно упакованных в «рубашки» из тончайшей прозрачной пленки…

- Это, как говорят у вас, к делу не относится, – вымолвил Барецкий, но думаю, послужит хорошей иллюстрацией, к тому, что намерен вам сказать.

   Тюрин почувствовал, что, с одной стороны начинает сердиться, с другой – то, что все глубже погружается в историческую тему. По крайней мере, предмет разговора занимал его все более.

- Не знаю, молодой человек, слышали вы или нет, но в сибирской ссылке почти всех декабристов на века запечатлел на акварельных портретах один из бывших «карбонариев» – даровитый художник Николай Бестужев. Талант его был настолько значительный, что сегодня, глядя на его акварельные портреты, можно подумать о том, что перед нами фотоснимки, которые, тогда реальностью еще не были. Кстати, и личность была незаурядная – иные талантливые и много обещавшие в свое время ребята ему посвящали стихи. Да и временем для творчества, надо думать, он в Сибири располагал.

- У вас именно эти акварели? – спросил поневоле заинтригованный Тюрин. – Самого Бестужева?

- Смею полагать, молодой человек, что они как раз из этого числа, – не сразу ответил Барецкий, протерев пенсне и убирая альбом в шкаф. – Видите ли, акварель пуще всего боится света. Что же до вашего вопроса, то скажу, что часть портретов художник дарил, их отсылали родственникам, а некоторые работы не слишком привлекала внимание запечатленных на ней личностей и редчайшие вещи остались в распоряжении автора.

   В последующем данное собрание, по естественным причинам, сделалось уникальным – ведь фотография, хотя и появилась ближе к середине века, до Сибири дошла не сразу. Наследие переходило из рук в руки, пока, уже в советское время его ни приобрел известный исследователь Илья Зильберштейн, ставший благодаря во многом удачной сделке, автором значительных монографий и участником выставок международного уровня. По сути, он раскрыл ранее малоизвестную страницу нашей истории.

- Понимаю, – коротко бросил Дмитрий.

- Что же касается этих двух портретов, – продолжал Барецкий, то их происхождение ничем не отличается от портретов коллекции Зильберштейна. По крайней мере, автор один и тот же – Николай Бестужев. Понимаете, не все свои работы в сибирской ссылке он откладывал в собственный запасник. Рисовал, что-то дарил, иные портреты узники отсылали родственникам. Вот пример, – Барецкий слегка прикоснулся указательным пальцем к портрету молодого человека. На бумаге, как видите, акварелью изображен молодой офицер, блондин с печальным взглядом.

- Не вполне скромный вопрос, а как они вам достались, эти раритеты? – прямо спросил Тюрин, осваивающий терминологию коллекционеров.

- Не могу не согласиться – вопрос действительно не вполне скромный, – протирая пенсне, – согласился Барецкий. – Знаете, в нашей среде не принято говорить о подобных вещах, но для милиции готов сделать исключение. Быть может, вы не помните, но свое время, точнее в начале девяностых, антикварные магазины возникали в Одессе, словно грибы после дождя и, с той же поспешностью закрывались. Впрочем, резкие повороты фортуны в то время касались не только антикварных магазинов. Так вот, в одном из них, ныне не существующем, крайне неожиданно для себя заметил акварельный портрет, который не мог никому принадлежать, кроме Бестужева. Знаете, его авторство спутать с кем-либо невозможно. Домой, кстати, за весьма умеренной для такой вещи суммой, я помчался на такси, хотя до дома было подать рукой.

- Вы говорите о портрете молодого блондина в офицерском мундире? – спросил Дмитрий.

- Представьте, нет. Речь идет о портрете господина средних лет, облаченного в форму нижних чинов. Полагаю, это кто-то из охраны, как сказали бы в былые времена – тюремщик, как сказали бы сегодня – сотрудник пенитенциарной системы. Возможно, прояснить ситуацию с его личностью никогда не удастся, и здесь кроется свой шарм. В этом плане со вторым портретом проще.

- Любопытно, – отозвался Тюрин. – А что же офицер-блондин? Вы говорите, личность на портрете не столь загадочна? – оперативник уже не впервые за последние дни ощутил искренний интерес к декабристской теме.

- О, это почти наш земляк, до событий на Сенатской площади поручик артиллерийской бригады Александр Пестов, как сказали бы теперь, убежденный радикал. Возможно, бывал в нашем городе, хотя свидетельств этому нет. Осудили его, между прочим, скорее за длинный язык, нежели за мятежность, по первому разряду и ему было суждено стать первым из умерших в ссылке по болезни. Случилось это в 1833 году.

   Несмотря на то, что история не имела прямого отношения к делу, ее почти детективный сюжет занимал Тюрина. Он слушал с искренним интересом.

- Обнаружение его портрета – одна из моих больших удач в смысле находок, – продолжал, между тем, Барецкий. – Видите ли, как-то в одесском областном архиве мне удалось увидеть письмо, датированное тридцать четвертым годом прошлого века и адресованное в общество так называемых бывших «политкаторжан». Были в городе такие, и даже долго сохранялась улица их имени. А, знаете, в архивной работе над старыми документами есть своя прелесть.

   Старинное здание на Жуковского, некогда бывшее знаменитой в городе синагогой, плотная бумага со старинными гербами, каллиграфический почерк, что живописное произведение, ощущение бренности земного… Но не буду отвлекаться… Датировано письмо, как уже сказано, было тридцать четвертым годом. Некая, надо думать уже не молодая дама, по фамилии Пестова писала о том, что в имении ее предков, неподалеку от Александрии, что в ту пору принадлежала Херсонской губернии, в глубоком детстве она видела портрет декабриста Пестова на стене помещечьего дома, и, как следовало из письма, вполне вероятно, работы Бестужева. Сперва предчувствовал удачу, тем более, что в тридцатые годы эта история завершения не получила. Самих «политкатаржан» вскоре разогнали, многих репрессировали на сталинский манер, отправив в хорошо знакомые им места, но уже на иных, нежели при царе, условиях.

   Шансы были минимальны, но я принял решение отправиться в скоротечную экспедицию. Не стану вас напрягать сценами типа «трясясь в прокуренном вагоне» или рассказами о том, как я осваивал автобусы местных транспортных линий, но до цели я добрался. Теперь эта территория относится к Кировоградской области.

   Увы, мне открылась типичная для наших дней картина. На месте бывшей родовой усадьбы Пестовых шумел молодой лес. От усадьбы остался разве что небольшой гранитный камень с неразборчивой надписью. Простите, впрочем, немного фантазирую – никакой лес шуметь не мог – помнится, исторические места ваш покорный слуга посетил в марте месяце, когда листвы на деревьях не было и в помине.

   В деревне то и дело попадались заброшенные дома, на стене в местной школе, где мне устроили торжественный прием, висела картина с изображением бедного дитяти Павлика Морозова в пионерском галстуке и с лицом будущего коммуниста, как знак незыблемости советских традиций.

   Не стану злоупотреблять вашим вниманием, но после трехдневных поисков наудачу портрет по редчайшей случайности удалось обнаружить в хате женщины, которая сама еще помнила помещиков Пестовых, кстати, по ее мнению, людей справедливых, и, которой недавно исполнилось девяносто шесть лет. Само собой, за портрет я заплатил первую же названную мне цену, причем в двойном размере. Почти также, молодой человек, в свое время поступил известный ученый и собиратель Зильберштейн.

- Представляю, сколько на этом можно наварить, – подумал Тюрин, а вслух сказал: «Интересная история, Арнольд Михайлович, да еще со счастливым финалом. По нынешним временам – редкость».

- Здесь вы абсолютно правы, молодой человек, – довольно произнес, Барецкий. – Редкость исключительная. Но, должен вам сказать, что гораздо чаще исторические поиски нашего брата ни к чему не приводят. Если желаете, то еще случай, тоже имеющий отношение к декабристам.

   Вообразите, наткнулся как-то в том же архиве на факт покупки любителем старины близ Привоза у «торговки всякой ветошью», как много позже, но, тем не менее давным-давно, еще до войны, сообщила одна из газет, черновика стихов, написанных, как следовало из их содержания, приговоренным к смерти узником какой-то крепости, вероятнее всего Петропавловской.

   Многое указывало на авторство чуть позже казненного там декабриста Сергея Муравьева-Апостола. Если есть желание, при случае можете освежить в памяти историю восстания Черниговского полка. Коль скоро нравится история, найдете там много интересного.

   Примерно, в пользу авторства одного из самых непримиримых мятежников говорили пять-шесть аргументов и только один – против. Декабрист, видите ли, действительно писал талантливые стихи, но делал это, преимущественно, на французском языке. Разве что в предсмертный час мог вернуться к родной речи.. Представьте, сколько ни бился, как рыба об лед, сколько запросов не отсылал и справок не наводил, выйти на что-либо конкретное так и не удалось. Гипотеза так и осталась гипотезой…

   Оперативник молча кивнул. Тюрин хорошо понимал, что беседа с коллекционером расширила его исторические и искусствоведческие познания, но, ни на шаг не приблизила к решению основной задачи. Наверное, по этой причине он решился на опрометчивый, быть может не вполне профессиональный шаг. Ошибка заключалась в том, что информацию, полученную не без труда и удачи, не следовало отдавать никому и не при каких обстоятельствах.

- Скажите, – спросил он. А с коллекцией покойного Саввадиса вы, случайно не были знакомы? – спросил Дмитрий. – Не содержала ли она каких-либо раритетов, имеющих отношение к нашей теме?

- Не знаю, право, что вам ответить, молодой человек. Я не был в числе близких друзей или даже приятелей Петра Лазаревича, кажется, так его звали. Естественно, по этой причине не имел доступа к коллекции или даже отдельным ее предметам. Но гипотетически о содержании коллекции могу что-либо предположить.

- Еще вопрос, – вошел в раж Тюрин. – Вы таки полностью уверены в абсолютной сохранности коллекции Пальцева в том виде, в котором она пребывала при его жизни?

- Видите ли, молодой человек, – протирая пенсне, далеко не сразу ответил Барецкий. – Я не случайно так много времени уделил воспоминаниям. Декабристская тема, повторяю, могла интересовать многих. Что же до вашего крайнего вопроса, то прямого и категоричного ответа я вам дать не могу, а то, что вы сейчас услышите, может вам показаться не вполне корректным и даже в чем-то кощунственным. Покойный Игорь, если только из коллекции что-то неизвестное мне и пропало, мог быть виноват в этом только сам.

- Не вполне понимаю, – произнес Тюрин. – Прошу пояснить.

- Охотно. Игорь всегда пренебрегал мерами безопасности. Его квартира не была обеспечена даже элементарной сигнализацией, насколько знаю, он сподобился установить ее только за месяц до смерти. У него, наконец, не было даже бронированной двери. Его много раз предупреждали, и не только ваш покорный слуга.

- Вы хотите сказать, что Пальцев мог сам невольно спровоцировать ситуацию?

- Вот именно. Вы не представляете себе молодой человек, сколь сильна штука соблазн. Я и сам как-то в молодости подвергся искушению.

- Любопытно узнать, – пробормотал Тюрин.

- Если только в двух словах. Когда-то в самом начале эпохи, которую теперь принято называть застоем, довелось мне побывать по каким-то делам на Урале, в городе Шадринске. Среди прочего этот провинциальный городок, где, вероятно, до сих пор царствуют двухэтажные купеческие особняки, известен тем, что знаменитый в прошлом художник Федор Бронников был рожден именно здесь и, уходя из жизни в начале прошлого века, вдали от родины, завещал почти все свои произведения родному городу. Во времена, о которых говорю, они были размещены в местном краеведческом музее.

   …Тюрин с интересом слушал. Рассказчиком Арнольд Михайлович был отменным, ему вполне по силам было читать лекции в университете или, на крайний случай, вести телевизионные передачи.

- Теперь представьте, продолжал Барецкий, доверительно, хотя и несколько фамильярно, прикасаясь к плечу Тюрина. – Вообразите на минуточку: ветхий одноэтажный, простите, обшарпаный дом, в котором размещался музей. В нем всего три относительно небольших зала, одна старушка-смотрительница и больше ни единой души. А на стенах более, чем две сотни шедевров, от которых, пожалуй, не отказался бы ни один из европейских музеев.

- Так уж ни один? – некстати спросил Тюрин. – Даже Лувр? Или Третьяковка?

- Молодой человек, – с нотками раздражения произнес Барецкий, – я, между прочим, привык взвешивать слова. Бронников – художник выдающийся и, несомненно, недооцененный. И, кстати, в Третьяковке, насколько я знаю, Бронников, хотя и скромно, но представлен… Маленькая деталь – на многих его полотнах – лошади, так вот, думаю, в этом плане Бронников даже превзошел самого великого Карла. Помните, вероятно, лошадей на полотнах Брюллова? Ту же великолепную «Всадницу»?

   И вот при всем этом вообразите: провинция, для некоторых вообще – медвежий угол, никаких там сигнализаций, на стенах шедевры разных размеров, подвешенные на бечевках и одна дремлющая старушенция – божий одуванчик, на весь музей. Словом, подходи и бери. Поневоле, даже самый законопослушный гражданин призадумается не о самых благовидных вещах. Эти мысли, уверен, возникали в голове у самых порядочных людей. А о лицах с криминальными наклонностями вообще промолчу.

- Что же, – сказал Тюрин. – Пожалуй, мне остается только поблагодарить вас, Арнольд Михайлович, за интересную и познавательную беседу.

- Не стоит благодарности, не стоит. Полагаю, примеров достаточно, – согласился подвести черту под беседой Барецкий. – Как видите, молодой человек, декабристы интересуют очень многих коллекционеров, а не только некоторых, – в очередной раз повторил Барецкий.

- Да, а что же касается нашего конкретного дела, – продолжал он, – то добавлю, что о коллекционных пристрастиях Игоря меня никто не спрашивал. И теперь, честно говоря, не совсем понимаю, чем вызван ваш интерес. На прощание замечу вам, что пристрастия всех коллекционеров разнятся – вещь совершенно очевидная. Один ищет полотна Рубенса, пусть не первого ряда, другой – пуговицы или спичечные этикетки. Кое-кто собирает марки или значки. Но при этом мало кто из нашей братии способен равнодушно пройти мимо значимых событий истории. И уж вряд ли кто откажется от приобретения значимых свидетельств этой истории… Конечно, все это мог бы изложить вам ранее. Только меня, молодой человек, еще раз подчеркну, никто об этом не спрашивал, – акцентировано добавил Барецкий.

   Дмитрию показалось, что в последних словах Барецкого кроется ирония. Впрочем, на этой мысли он зацикливаться не стал, отнеся крайнюю реплику к обиде или вовсе к старческим проявлениям.

   …Уже в прихожей коллекционера у Сергея пришел к жизни мобильник. Рингтон, в духе одесской классики, быстренько проиграв «семь сорок», затем «уныло и протяжно» и совсем негромко пропел полудетским голосом Томочки Каргиной: «Позвольте вас побеспокоить, позвольте кое – что вам сообщить». Шутки с рингтонами мало занимали Дмитрия, но голос своей пассии он был рад слышать всегда даже после популярных одесских мелодий.

   Томочка, в отнюдь не виртуальной реальности обладавшая поистине ангельским голоском, нередко вводившим в заблуждение криминальный элемент, обрадовала Тюрина не только напоминанием о приобретении двух билетов в филармонию на сегодняшний концерт знаменитости европейского уровня, а также предложением встретиться в парке Шевченко, у монумента классику украинской поэзии. Перед концертом ей хотелось погулять по аллеям, подышать весенним морским воздухом и Тюрин не возражал. Уточнив еще раз место и время встречи, оперативник наспех простился с Барецким, спустился по знакомой ему лестнице, вышел на улицу и, не спеша двинулся в сторону улицы Пастера.

   … На одной из старейших улиц города было все, как всегда. У заведения постройки сталинских времен под шестнадцатым номером, несмотря на то, что день клонился к вечеру, толпились моряки – будущие и действующие «подфлажники». Там они проходили дополнительную подготовку. Центр подготовки и аттестации плавсостава справедливо и давно считали особо важным заведением для деловой жизни города. Возле библиотеки Горького и Украинского театра скопления народа не наблюдалось – спрос на культуру явно не зашкаливал. Времена, когда старый одесский театр, располагавшийся на месте нынешнего Оперного, наряду с библиотеками графа Воронцова и археолога Бларамберга, являлся центром городской культурной жизни, остались в дымке давно ушедших лет.

   Теплый, липкий летний день клонился к вечеру. У библиотеки Горького, уникального памятника архитектуры, не то серого, не то голубого цвета, Тюрин запрыгнул в маршрутку, стоя проехал до городского сада, который именно в это время года, вероятно, переживал лучшие дни.

   … Фонтан в саду, был особенно хорош в поздние вечерние часы, когда включали подсветку уличные фонари в стиле «ретро», а в светлое время суток туристический люд более привлекали миниатюрные памятники – Леониду Утесову и, согласно роману двух знаменитых одесситов, Двенадцатому стулу. Многие туристы, а их хватало на Дерибасовской в любой сезон в любое время дня и не только дня, считали обязательным сфотографироваться на стуле или в обнимку со знаменитым артистом. Но это было днем, а в вечерние часы отдыхающий от забот одесский люд предпочитал группироваться фонтана, который в кратчайшее время стал городской достопримечательностью.

   … Вообще, памятники, возникшие в городе на его памяти, в своем большинстве ему нравились, хотя бы своей живостью, пусть иногда мифической, но все же принадлежности к истории, что существенно отличало их от монументов советских времен. Тот же Дерибас был представлен в начале улицы его имени с лопатой, а Пушкин, также на улице его имени, с атрибутом повесы и франта -тростью, пережившей, несмотря на усилия коллег Тюрина, уже несколько похищений. Из всех памятников самым характерным, трогательным и важным для города Тюрин считал памятник «жене моряка», возведенный не так давно на Морвокзале. Женщина с ребенком на руках и взгляд, устремленный в море… Что могло быть более трогательным и важным для приморского города?

   …Поскольку до встречи еще оставалось около получаса, к парку Шевченко оперативник направился прогулочным шагом, рассчитывая, что маршрут, выбранный по декоративной и деловитой Ланжероновской, поможет убить именно это время. Время также позволило сделать короткий звонок Пояркову и сообщить в нескольких фразах о действиях своей группы.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ