БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Валентин Константинов Мастер-класс волшебника Лессона

Исторические мансы в воззрениях мага

   Историк и публицист доктор наук профессор Сидор Порфирьевич Вальдшнепский был известен не только в профессорско-преподавательских кругах. В последние годы изрекаемые ученым глубокие мысли, обязательно в духе дня, часто и охотно печатали не только в научных, но и в популярных журналах, а их автора, случалось, приглашали даже на столичные телеканалы. Его седая остренькая бородка мелькала в политических ток-шоу самых известных ведущих, а дважды ему даже посчастливилось засветиться и в программах заезжих московских гастролеров.

   В прошлом, еще в советское время, Вальдшнепский преподавал научный коммунизм и философию, естественно, марксистско-ленинскую. Излишне говорить о том, что в те времена Сидор Порфирьевич, также как любой из его учеников, являлся твердокаменным материалистом и стабильным активистом вузовской партийной организации. Но, с той поры, когда материализм перестал приносить конкретные доходы, а случилось это внезапно, в начале девяностых, ученый резко поставил крест на партийной принципиальности, а вскоре и вовсе вышел из партии. Затем, как-то поэтапно, но довольно быстро обратился в идеалисты и, соответственно, «разумное, доброе и вечное» начал сеять на ином поле. Этическая сторона внезапного изменения «посевных» взглядов, его беспокоила, но не слишком сильно.

   … Ничем не примечательным утром ученый приехал на кафедру, где читал лекции, на час раньше других преподавателей и много ранее студентов, которых про себя, случалось, называл бурсаками. Следовало освежить в памяти кое-какие события отечественной истории, имевшие отношение к тридцатым годам прошлого века. Тема репрессий от клятых «москалей», при действующем руководстве министерства, сделалась столь значимой, что какие-либо шероховатости в трактовке исключались напрочь и могли быть встречены генералами от образования еще жестче, нежели в советские годы.

   … Поработать в утренней тишине ученому мужу, правда, не удалось. Едва усевшись за родным стареньким «кафедральным» столом, профессор не успел даже обратиться к записям, составлявшим содержимое изрядно потертого портфеля, в котором Сидор Порфирьевич, подобно известному экс-земляку и эстраднику, видел своего рода талисман. Чудеса начались как раз с того момента, когда Вальдшнепский протянул руку к портфелю. Испещренный трещинками предмет его внимания неожиданно сам по себе отодвинулся, а затем и вовсе взмыл в воздух, исполнив несколько замысловатых танцевальных движений.

   - Ну, началось, - подумал профессор. – Хотя, что именно началось, он при всем желании точно определить не мог.

   Кожаное хранилище нетленных рукописей, между тем, завершив очередное па, пересекло просторный кабинет, рассчитанный на десяток ученых мужей, юркнуло за полуоткрытую дверь и плавно устремилось по длинному коридору в сторону деканата. Не одуреть окончательно Вальдшнепскому помогли только стальная выдержка и богатый жизненный опыт. Растерянный Сидор Порфирьевич ощутил потребность в таблетке валидола - досель видеть летающие портфели ему не приходилось.

***

   Соткавшись в облике и одеянии типичного вузовского преподавателя, то есть на грани скромности и приличия, Марк Лессон мгновенно оценил обстановку и счел за благо душой не кривить. Тут же представился, честно назвав имя и должность. Ожидаемого удивления, впрочем, не последовало – идиосинкразия не была присуща ученому. Идеалистические представления, видимо, прочно пустили корни в профессорском сознании за последние годы. А может, скрытно присутствовали в нем всегда, даже в советскую эпоху.

   - Ох, что-то мне ваше явление напоминает, - пристально, но без страха, посмотрел на гостя Вальдшнепский. – Разве что серой не пахнет. Это у вас, простите за прямоту, принято покупать души?

   - Нет, не у нас. И серой, соответственно, не должно пахнуть, - вежливо улыбнулся гость. – Я, видите ли, прохожу несколько по другому ведомству. Да и вы, честно говоря, на доктора Фауста не больно похожи. Хотя, если приглядеться…

   - Нет, таки в вас есть что-то от Мефистофеля… Или от булгаковского Воланда, только без свиты, - профессор оценивающе посмотрел на гостя. – Да и имя у вас… Простите, в нашем мире, что ни злодей, то Марк. И наряд преподавателя вам, извините, не очень идет.

   - Что же, как и положено историку, воображением и здравым смыслом вы наделены. Однако не следует преувеличивать - мои возможности кратно скромнее, нежели необъятное могущество Воланда – их даже сравнивать смешно. Булгаков, конечно, гениален, но все же, как и любой смертный, пребывал в тисках эпохи и времени. Да и оперных арий в духе Гете о вреде презренного металла от меня не ждите. Однако, довольно беспредметных дискуссий. Ведь я к вам по делу.

   - По делу? – удивился ученый. – Неужели ваш визит сугубо деловой? Но ведь торговать душой я не намерен при любых обстоятельствах.

   - Сказано же вам, что я прибыл не за этим, - досадливо поморщился Лессон. – Не вашей души, не, тем более тела, мне не нужно. Если хотите, то мы с вами, в какой-то степени коллеги.

   Лессон, коротко объяснил причину своего явления. По словам мага, она заключалась, прежде всего, в исследованиях и сборе сведений, хотя эта задача и не являлась единственной.

   - Интересный мониторинг, - заметил профессор, - а с какой целью вы его проводите?

   - О, уверяю, цель самая благородная, - поспешил заверить маг. – С очень давних пор мое ведомство ответственно за многое, происходящее в этом мире. И если где-то выявляются нежелательные тенденции, проще говоря - болезнь, это означает, что мы обязаны ее лечить. А согласитесь, прежде всего, надо определить не то, как, а то, что именно следует врачевать. Хоть стоматологу, хоть, простите, проктологу, хоть магу. Возможно, после нашего общения вы захотите сделать что-то на практике.

   Что же до практического задания, имеющего отношение к исторической науке, то Лессон не захотел сразу раскрывать характер задачи, поставленной начальством, посчитав более правильным, если собеседник сам постигнет ее суть.

   - Но ведь уже сказано, что душа - не предмет разговора, - начал приходить в состояние раздражения ученый.

   - Никто не предлагает вам чем-либо торговать, - повторил Марк. - Будет предложена иная, не менее важная миссия, которая по силам только ученому человеку. Вам предстоит ее осуществить.

   - Мне? – искренне удивился Вальдшнепский. – Извините, с какой это стати? У меня лекции, семинары, телевидение, в конце концов. Ни в какие миссионеры не подряжался и прочих обязательств на себя не брал.

   - Возможно, мне все же удастся убедить вас. Видите ли, смертным, к числу которых вы имеете честь принадлежать, мало чего не дано знать наперед – можно только, говоря образно, гадать на кофейной гуще. Существуют, правда, различные пророчества, но от них за версту несет шарлатанством. Это желательно искоренить. По крайней мере, так рассудило мое начальство. А оно, поверьте, знает толк во многих вещах.

   Профессор молча кивнул и посмотрел в лучистые глаза Лессона. Необычность ситуации подогревала интерес.

   - Наверное, в вашем мире многое можно было изменить к лучшему, - продолжал Марк, - если бы наука, которую вы изволите преподавать, действительно кого-нибудь чему-нибудь учила. И вообще, история, как наука в ее нынешнем виде по своей точности близка к алхимии или медицине. С алхимией, впрочем, не все однозначно. В этой науке имеется рациональное зерно. Вы и сами это – скоро поймете – человечество пока учится только в начальной школе.

   - Ваша правота очевидна, - вздохнул профессор, которого беседа, похоже, медленно, но верно, увлекала. – Мы, действительно, только начинаем учиться и далеко не всегда успешно. Вот те же империи. На протяжении тысячелетий люди, по крайней мере, те, кого принято относить к сильным мира сего рвутся их создавать. А толку? Где, скажите на милость, могущество Арабского халифата, величие империи Александра Македонского, несокрушимость Древнего Рима и господство Золотой Орды? А где османы? А, канувший в лету «великий и могучий»? От былого размаха советской империи остались только руины. Казалось бы, примеров вдоволь, но нет, и сегодня имперский дух еще где-то актуален.

   - История пока ничему не учит, во многом потому, что, простите, ею занимаются господа, коим лучше заняться чем-то иным, - участливо вымолвил Марк. – Иные и вовсе склонны ощущать в истории только запах нафталина. Кто-то ссылается на человеческую природу. Дескать, творцы и «главные» летописцы истории, хотя и великие, но тоже люди.

   Крайние реплики Вальдшнепский, отчасти, счел за камешек в свой огород, но решил проглотить «перчинку» и промолчал. Собственных ошибок он, кстати, лев по гороскопу, признавать не любил; в иных ситуациях был готов чисто по-одесски «лопнуть, но держать фасон».

***

   - История плохо учит, - не сразу ответил Сидор Порфирьевич, - еще и потому, как в ней вдосталь загадочного, туманного и спорного начиная с глубокой древности… В мировой истории всего этого хватает, да и в нашей тоже. Загадочность славян, феномен Ярослава Мудрого, либерия Иоанна Грозного, правление любого из русских императоров, убийство семьи последнего царя в Екатеринбурге… Невероятное обилие тайн…

   - Ах, оставьте, - небрежно махнул рукой Лессон. – Еще княжну Тараканову сюда приплетите. Какие там загадки и, тем более, тайны… Большинство поступков так называемых великих людей - досужие фантазии мифотворцев, которых было в достатке во все времена. А ваш излюбленный князь Ярослав был не столько мудр, сколько жесток и коварен, словом, калач на княжестве тертый. Да и моральные черты личности того, кто сотворил из Бориса и Глеба святых – еще большой вопрос. Во всяком случае, сводному братцу Святополку, которого не без подачи вашего Ярослава нарекли Окаянным, убийство братьев было просто не выгодно.

   К объективности в своих текстах стремились только древние летописцы, да и то далеко не всегда. А фильмы, какие о нем сняты… Прямо-таки, херувимчик, просветитель и библиофил. И главный мудрец «домонгольского» периода.

   - А вот мои коллеги говорят больше о другом. Князь Ярослав, по их мнению, действительно, «мудрый», внедрял христианство в варварской державе, строил храмы, основал библиотеку…

   - Если угодно, оставайтесь при своем мнении, только сомневаюсь, что вы сами с этим мнением согласны. Знаете, как тот Рабинович из одесских анекдотов: «У меня есть мнение, но я с ним не согласен». Ваш этнос нуждается в мифах, как никакой другой. Он их впитает, как губка воду. Осталось разве что обелить Ивана Четвертого. Подобные попытки уже были.

   - Это уж точно личность, полная противоречий… А как же библиотека Ивана Грозного? Опять-таки загадка. Сколько в свое время сказано! Кто-то до сих пор тщится что-то искать…

   - Либерия, как ее теперь принято величать, действительно существовала, но слухи о ее значимости, количестве и ценности книг сильно преувеличены историками и романистами, - спокойно заметил Лессон. - Библиотеки давно нет, последним свидетельствам, кстати, не вполне достоверным, уже больше четырехсот лет. Нет библиотеки - нет и загадки. Что касаемо самой личности царя, то противоречивостью здесь и не пахнет. Если без политической конъюнктуры, первый царь – не что иное, как «тиран», «гнев венчанный» и «многих жен супруг». Разве не более велик его дед Иван Третий, о котором сегодня не снимают фильмов и не пишут столько книг? Он сотворил государство – что же здесь неясного или спорного? Личные качества двух правителей не сравнимы - о собирателе земель, по крайней мере, никто не скажет, что он кусал поданных или рвал на себе волосы.

   - Хорошо, - сказал Вальдшнепский. – История многослойна, это вы, надеюсь, отрицать не будете?

   - Как же, уважаемый профессор, - улыбнулся маг. – Непременно буду. То, что вы называете многослойностью – всего лишь результат различных трактовок тех или иных событий со времен Геродота. Исключая, понятно, те, не очень редкие случаи, когда в так называемой многослойности исторических трактовок были заинтересованы, скажем, «вольные каменщики» или крупные политики. Что, впрочем, почти одно и то же.

   - Политическая тема, очевидно, самая сложная, - неуверенно произнес Сидор Порфирьевич. - Здесь уж точно все неоднозначно. Для вас не секрет, что на этой основе даже лженауки возникали. Помните, «человек – есть существо биосоциальное»… А возьмите сегодняшнюю политологию…

   - Не хочу рассматривать политологию, и не следует преувеличивать значение заблуждений, уважаемый, - отрицательно покачал головой маг. – Все в политике можно свести к нескольким формулам и постулатам. Иных великих и их начинания губили проходимцы, которых «небожители» к себе приближали. Авантюрист в поисках собственной корысти – хитрая ловушка для политика.

   - А войны? – по - одесски ответил вопросом на вопрос профессор, пропуская мимо ушей слова мага. - Тут уж сложно найти баталию, без противоречий. Сплошные неясности, искажения, наконец, махровое вранье - продолжал гнуть свою линию Вальдшнепский. - И в освещении хода и итогов сражений, и в оценке роли личностей стратегов. Ничто не выкрашено в один цвет – краски одного типа не хватит. Чему прикажите учить молодежь?

   - Разумному и доброму, - улыбнулся маг. – С вечным у вас пока сложности.

   - Вот, например, все заслуги победы над Наполеоном принято приписывать Кутузову, - продолжал историк, - но ведь заслуги Барклая-де-Толли никак не меньше. Он и армию для сражений сохранил и победную стратегию разработал. А ближе к нашему времени? Тот же маршал Василевский оказался в тени маршала Жукова, хотя его полководческий дар был, возможно, не менее велик.

   - Слово «дар» слишком общее, - задумался Марк. - Будь то дар полководческий или, скажем, поэтический… Здесь логичней дать более точное, хотя и громоздкое толкование.

   - Любопытно, - рассеяно обронил ученый, более привыкший озвучивать выводы и тезисы, нежели впитывать их, и, тем более, не любил, когда его перебивали. Но, видимо, выдавшийся день был исключительным. – Хотелось бы послушать еще…

   - На то, что вы называете словом «дар» в нашем мире смотрят по-другому. В один прекрасный момент, под влиянием тех или иных событий, у избранного свыше субъекта вдруг открываются каналы связи с высшими мирами. Подсознательно получая информацию и впитывая ее, он творит, создавая шедевры или составляя научные труды. Но вот насколько эти самые творения, именуемые шедеврами и трудами, близки к тому миру, где они созданы, – большой вопрос. В этом состоит суть дара он – в высшем предназначении слова или, если угодно, в гармонии мазка кисти. Отсюда и такие понятия, как, скажем, сила искусства, или историческая истина. Представляете себе?

   - Примерно представляю? - вздохнул Сидор Порфирьевич. - Ничего, что мы отвлекаемся от темы? Ради истины можно и временем пожертвовать.

   - Нонсенс - историки уважают истину, - заметил Лессон, скрывая как иронию, так и затаенную радость. Профессор, хотя и постепенно, но все же двигался в расставленные магом силки. – Ваш брат обычно придерживается той точки зрения, которая нынче общепринята или просто выгодна. Особенно, когда речь идет об относительно недавнем прошлом или о так называемой новейшей истории. Иначе и быть не могло – как ученый вы привыкли во всем сомневаться.

***

   - Допустим, - не сдавался Вальдшнепский. – Допустим, все загадки истории, как вы изволите полагать, – плод людской фантазии или заблуждений. Вы же убеждены, что, в фундамент нашей науки могут лечь только реальности и, ни что иное. Как, по-вашему, всегда ли можно отделить исторический факт от фантазии?

   - Идея понятна, хотя и сформулирована в общих чертах, - кивнул маг. - Буду благодарен, если поясните ее на примере.

   - Рискну, - согласился профессор. – Те же античные мифы… Есть и примеры, которые мне ближе. Наши детские сказки можно рассматривать как исторические свидетельства, дошедшие до нас в сильном преломлении сквозь века. И Колобок, и Красная Шапочка – это, вероятно, реальность, только сильно измененная, в чем-то загадочная. Я не говорю уже о былинах, здесь вообще многое очевидно. Или тот же славянский Пан, или могущественный Вий? Но разве все это можно считать историей?

   - Ах, оставьте, - бесцеремонно прервал ученого маг. – Опять загадки… Все объяснимо и не слишком сложно. Да вы и сами это прекрасно знаете. Тот же Кощей Бессмертный – не более чем собирательный образ работорговцев - врагов славянских племен: кривичей, вятичей, полян, древлян. А Баба–яга - древнее общеславянское представление о злых колдуньях, которые в реальности приносили в жертву людей в рамках колдовских ритуалов, часто по указке вождей. Номенклатура того времени, в виде князьков, врагов не жаловала. Многое, кстати, перепало вам от скандинавов, что-то досталось от угро-финских народов. Помилуйте, что же тут загадочного? И почему это не вписывается в историческую науку?

***

   - Зато, при известных противоречиях и нестыковках, - прервал паузу Вальдшнепский, - которые, надеюсь, вы, все же, отрицать не станете, наша наука способна учить молодежь возвышенному, прославлять вечное и доброе. Подобными примерами история просто пестрит…

   - Будьте любезны, приведите парочку, - попросил Лессон. – Если, конечно, вас, как видного историка, мои просьбы не слишком утруждают.

   - Отчего же, охотно, - почти не задумываясь, ответил ученый. – Узбекский просвещенный правитель Улугбек, например. Или наши просветленные декабристы…

   - Ну, насчет «мудрого» Улугбека, «не верившего в сказки», вопрос не однозначный. Правители вообще располагают возможностями, как сказали бы сегодня, формировать для истории собственный имидж. Случаются исключения, но они, только подтверждают то правило, что в любом правителе, пусть скрытно, но все же сожительствуют просвещенный автократ и отвратительный деспот. А по поводу возвышенности декабристов… От вас, человека ученого, вообще странновато подобное слышать. Вот, извольте…

   Подняв руку, Лессон повелительно щелкнул пальцами. Тотчас перед ученым на столе возникла внушительная стопка томов одной серии, каждый из которых содержал по нескольку закладок. Для наглядности маг мог устроить для Вальдшнепского нечто вроде дисплея или простого экрана, но резонно рассудил, что исторический документ впечатлит ученого мужа более, чем красочная картинка или иные эффекты.

***

   Предложенная Марком книжная серия называлась «Восстание декабристов», была издана в пятидесятые годы прошлого века и содержала документы, относящиеся к заключению восставших в Петропавловской крепости.

   Когда-то в молодости, еще будучи скромным аспирантом, а не маститым ученым, Вальдшнепский знакомился с некоторыми томами, но впоследствии его увлекли иные темы. Теперь же, наскоро пролистав два-три сборника, Вальдшнепский, слегка задерживаясь на пожелтевших страницах, заботливо снабженных закладками и подкрашенных лилового цвета фломастером абзацах, понял, зачем Лессон дал ему книги.

   Из разящих документов ясно следовало, что никакими возвышенными и нравственными людьми декабристы не являлись. Они в своем большинстве были хорошо образованы, что, впрочем, в ту эпоху было свойственно большинству богатых дворян, но, по части нравственности… - Лессон, как раз, небрежно махнул рукой в сторону стопки томов.

   Старые протоколы были красноречивы. На допросах в крепости декабристы изворачивались, будто школяры, беспардонно «закладывали» друг друга, не чураясь возведением напраслины на приятелей и друзей.

   Вальдшнепский вспомнил, что когда-то поражался императорскому терпению; любой другой на месте главного дознавателя - Николая Первого, давно бы «потерял веру в человечество». Да и события, предшествовавшие разгону ловцов желающих сокрушения устоев на Сенатской площади, говорят сами за себя. Иные побоялись вообще выйти на площадь, иные, подобно истеричным гимназисткам, затеяли стрельбу по людям, другие разбежались, бросив солдат на площади на произвол судьбы. Ни в одном из этих фактов, содержимое документов не оставляло сомнений.

   - Прямо-таки шекспировские сюжеты, - горестно вздохнул профессор, откладывая в сторону очередной том. – Макбет отдыхает…

   - Что вы, гораздо круче, - отозвался Лессон. – Вильяму, как говаривал один рельефный киногерой, Шекспиру многое из того, что хранится в этих томах, даже не снилось. А также и то, как впоследствии искажали историю невских бунтовщиков. Возвышенным здесь и не пахнет, это вам не романтические байки в советской упаковке. Мятеж, он и есть мятеж.

***

   Вальдшнепский с выводами не спешил, но воспринимал меткие месседжи мага с интересом. Тем более, что некоторые мысли гостя были созвучны его собственным. Только вслух он их высказывал редко, и бумаге, по причине осторожности, тоже не особо доверял.

   - И все же, какое это имеет отношение лично ко мне? – ученый вернулся к тому, с чего был начат разговор. – Что, по вашему мнению, мне предстоит сделать? Какой шаг?

   - Чего уж там, - продолжал Лессон, избегая прямого ответа. - Вам простите, сколько лет?

   - Седьмой десяток давно разменял, - ответил Сидор Порфирьевич, как правило, когда дело касалось личного, избегавший определенности. – Как сказали бы литераторы, на голове седина, в душе осень…

   - О, тогда вы, батенька, не успели запамятовать советские времена. Вы ведь даже, помнится, еще тогда преподавали в вузах. Вам ли не знать, как в ту пору толковали исторические события? И вы, глубоко уважаемый, между прочим, вносили в это дело свою лепту. Скромную, конечно.

   - Так ли уж велик этот грех? - историк попытался придать вопросу ироническую тональность, но у него мало что получилось. – И грех ли это вообще? Между, прочим, с того времени я о коммунистах слова дурного не сказал и не собираюсь впредь это делать.

   - Представьте себе, грех велик, тем более, что коммунисты заслуживают не только добрых слов или умолчания. Хотя, ваши воззрения делают вам честь – никогда не следует плевать в колодец, тем более в тот, откуда пили, - спокойно ответил маг. – Так же, как необходимо помнить, что искажения истории пагубно сказываются на восприятии вами, людьми, окружающего вас мира, который создан не вами и не мною. Именно в этом все дело. Лекции, учебники, памятники и топонимика – это все вторично.

   - Причем здесь топонимика? – искренне удивился Вальдшнепский, не во всем «догонявший» ход мысли Марка. – Топонимикой в нашем городе есть кому заниматься. Иначе, чем еще прилагать усилия достойным людям? Надо же было убрать с улиц Розу Люксембург… Или Клару Цеткин, заодно с Кларой Будиловской…

   - Как же, - пожал плечами Лессон. – Право, уважаемый, странно, что вы научный работник, сами этого не видите. Не только о карбонариях речь. Вот, скажем, имеется в Одессе поселок Котовского, а поселка Винницкого там нет. А, между прочим, очень сложно объяснить, чем одна личность, склонная к бандитизму, отличается от другой, с подобными наклонностями.

   - Это топонимика, - согласно кивнул Сидор Порфирьевич. – Ну и что? Да и спорно все это. Тот же Григорий Котовский, наверное, таки да, был бандитом, но и в тот период в его жизни все было не столь однозначно. В дополнение к первой части жизни Котовский прожил вторую, а как военачальник, вопреки хулителям все же успел себя проявить. Что же касается уважаемого Михаила Винницкого, то он, конечно, ближе по духу одесситам. Личность, несомненно, масштабная, которую сложно вогнать в какие-то рамки…

   - Даже с учетом вашего уважаемого мнения, само превращение криминального элемента в образ стопроцентного героя - поступок явно не из благовидных, - вздохнул Марк. – Только представьте, сколько «рыцарей большой дороги» сегодняшнего дня видя перед собой столь яркий пример, увековеченный в топонимике, захотят прослыть великими полководцами или, на худой конец, Робин Гудами. Но это так, малюсенький примерчик. К тому же, вы правы, довольно спорный вопрос. Историческая наука пестрит фактами и поярче, и покруче.

   - Но ведь бывают и полезные искажения истины, - историк, невзирая на дефицит времени, не хотел прекращать дискуссию. – Советская мифология утверждает, что Ленин и Дзержинский очень любили детей, а Сталин и иные большевики олицетворяли саму скромность. Мы - то с вами знаем, что это не так. По большому счету вранье. Но вранье полезное, призванное дать моральные ориентиры, добавить чиновникам скромности…

   - Ах, профессор, оставьте, прошу вас, не лукавьте - усмехнулся Лессон. – Добавлять скромности посредством старых мифов – нонсенс. Над этим историческим анекдотцем смеялись даже в советское время. И наркомы, и партийные бонзы, и даже более мелкие чиновники подхихикивали. А нам-то, простым обывателям, чего лукавить? Еще вспомните, пожалуй, наркома Луначарского, в качестве негасимого светоча отечественной культуры и просвещения. И знатока истории, между прочим. Или Цюрюпу, который, только представьте, сидя на горах продовольственного дефицита, падал в голодный обморок.

   - Спорить с вами сложно, - тяжело вздохнул историк, пропуская мимо ушей очередную колкость мага. – Что же теперь, прикажете все поменять? Улицы в очередной раз переименовать, памятники снести? Было модно, не так давно. Будем повторять? Вы представляете, сколько потребуется усилий и средств? А что завтра?

   - Нет, Сидор Порфирьевич, - понимающе улыбнулся Марк. – Даже дилетанту понятно, что радикально ничего менять не надо, а вам это ясно тем более. И старые памятники следует сберечь, и названия улиц сохранить. Но люди должны знать, что за всем этим стоит. И делать разумные выводы. Уверяю, наука, которой вы посвятили жизнь, на самом деле не столь сложна, как вы себе представляете. Главное здесь – ничего не путать.

***

   - В любой беседе, или в ее части нужна логическая составляющая, - заметил Вальдшнепский. – А логика, прежде всего в том, что политики не должны вмешиваться в нашу науку – к единому знаменателю все события не привести. История – не математика.

   - Никто не говорит о едином знаменателе, заметил маг. - Конечно, различные трактовки прошлого неизбежны. Хотя бы потому, что от одних и тех же событий у всех людей остаются различные воспоминания и впечатления. Вспомните, был на вашей кафедре преподаватель С. ?

   - Помню, - рассеянно ответил Вальдшнепский, не представлявший, откуда магу стало известно о человеке, которого он сам помнил с трудом. - И что?

   - Любопытно, а что именно сохранила ваша память?

   - Предмет, как для преподавателя, он знал слабенько. Амбиций в нем было – хоть отбавляй. Жлобовит… Да, в день зарплаты на кафедру, случалось, заходила его жена. Отбирала деньги, дабы С. не напился и не потерял их, как с ним случалось в ту пору.

   - Вот видите, - кивнул Марк. – А в памяти С. сохранилось совсем иное – как он осчастливил окружающих одним своим появлением на кафедре и как оказал вам какую-то мифическую услугу. Это к тому, чего стоят свидетельства очевидцев, на которых, в основном, строят вашу науку. Могу привести пример более масштабный. Вот иные у вас считают гипотетической путь в Европу чуть не идеальным для страны трактом, а другие видят в этом пути совсем иное - кратчайшую дорожку к вырождению и деградации, дорогой билет в царство амеб.

   - Посвятив исторической науке жизнь, я так и не осознал в полной мере, насколько она сложна, - тихо сказал профессор.

   - Никто не говорит, что быть добросовестным историком просто, - вполголоса ответил Лессон. - Хотя, иные смертные полагают, что интеллектуальная честность в любом деле – не более, чем выдумка досужих умов.

***

   Вальдшнепский задумчиво молчал. При всей многовекторности беседы, историк, все же, постепенно начинал ощущать, куда клонит собеседник. С одной стороны он мог просто изменить русло беседы, сказав, что, мол, это дело молодежи – совершенствовать науку завтрашнего дня. С другой, уходить от темы не хотелось - в нем заговорил ученый.

   - Быть может, я излишне самонадеян, глубокоуважаемый Марк, - осторожно начал Вальдшнепский, - но мне представляется, что иные вещи можно упорядочить без излишне радикальных мер. Во всяком случае, вполне реально внести коррективы в нашу образовательную систему. Как вы отнесетесь к тому, что я напишу новый учебник по истории? Вы правы, важны объективная подача, взвешенная трактовка событий, альтернатива взглядов…

   - Важны, - согласно кивнул маг. – О том же и говорю. Представьте, и ваши излюбленные декабристы, и почти мифический поручик Ржевский – хронологически, по реалиям и регалиям – родные братья. А насколько разнятся трактовки!

   - В моем учебнике поручику Ржевскому, в мундире хоть сумского, хоть павлоградского полка места не будет, - сказал Вальдшнепский, – но аллегория мне понятна. А учебник, таки да, постараюсь написать.

   - Возражать не буду, - Лессон, казалось, ожидал подобного предложения. – Надеюсь, вы понимаете, каким должен стать этот учебник, чтобы стать значимым явлением?

***

   - Понимаю, - ответил Сидор Порфирьевич. – Мой учебник истории не будет походить на курс алгебры или геометрии, ему не обязательно содержать ортодоксальные суждения. Там должны быть зафиксированы одна точка зрения, другая, третья… Точно также в пользу того, или иного воззрения должны быть выстроены аргументы, каждый из которых должен быть взвешен, будто на весах Фемиды. А уж пусть сам студент выбирает, что ему ближе. В духе Болонского процесса, так сказать…

   - Правильно полагаете, - кивнул Марк. - Соблюдать дух Болонского процесса – важно, хотя каждый видит в нем именно то, что хочет видеть в этом вареве, не более того, что можно там разглядеть. Желательно не ограничивать себя привычными рамками, в прежних учебниках и пособиях авторы упускали из виду многое.

   - Нельзя ли пояснить конкретней? – осторожно спросил Вальдшнепский.

   - Охотно, - ответил маг. – Возьмите ту же этику, нравы, понимание чести и то, как все трансформировалось в различные исторические эпохи. В позапрошлом веке слова, сказанные влиятельному человеку о том, что он непорядочный человек, непременно повлекли бы кровавую разборку - вызов на дуэль. А сегодня? Можно назвать нувориша или зарвавшегося чинушу даже «быдлом» или «жлобом», и что? Утрется, поганец, только и всего, особенно, если его так начальство обозвало. По большому счету, люди за последние века не изменились кардинально.

   - В общих чертах ход ваших мыслей мне понятен, - заметил профессор. – Вы, надеюсь, видите, что существует разница между понятиями «написать учебник» и добиться того, чтобы учебник был принят министерством, утвержден, рекомендован и, наконец, напечатан. Любые другие расчеты в наших условиях – не более, чем утопия. Неужели у вас могут быть сомнения в том, что любая власть пожелает заполучить именно тот учебник истории, который ей нужен? И при этом будет поощрять альтернативные взгляды? Да, легче в одну и ту же реку войти дважды, нежели отстоять объективные взгляды.

   - Простите за прямоту, уважаемый, но это уже несколько иной вопрос. Во-первых, историю давно пора отделить от текущей политики и оставить историкам, а не привлекать телевизионных «заробитчан», которых по причине их моральных качеств, взашей выперли даже из ближнего зарубежья. Во-вторых, если хотите, то ваш покорный слуга также прекрасно осведомлен, что идеальный учебник по истории для вашей страны - нонсенс, потому, как ваше государство… Ну, вы сами знаете… А совершенного учебника, впрочем, как ничего идеального в принципе, в этом мире вообще не может быть. Но стремиться к идеалу весьма желательно. Для вас, повторяю, главное – составить пособие – остальным займутся другие. Уверяю, вам помогут настоящие специалисты своего дела.

***

   Марк подумывал о завершении «исторической» миссии в университете, тем более широкий, спроектированный в позапрошлом веке, вузовский коридор за дверьми преподавательской явно начинал оживать. Но в завершающей стадии разговор приобрел неожиданный для него оборот.

   - Скажите, - спросил профессор, воспользовавшись крошечной паузой, - а могу ли я задать вам вопрос вне исторической темы?

   - Сделайте одолжение, - кивнул Лессон. – Отвечу, разумеется, если это будет в пределах моих полномочий. Спрашивать меня о смысле жизни и устройстве мира не стоит – комментировать эту тему не желательно. К тому же, далеко не все вашему покорному слуге по силам. Философский камень, кстати, также просить не стоит. И вообще, лучше без всякой философии, я ведь не Спиноза.

   - Уверяю вас, мой интерес – самый невинный, ученый слегка приглушил голос. – Скажите, а как далеко отстоит ваш мир от нашего белого света? Конечно, подразумеваю не только физическое расстояние, а, скорее, возможность его преодоления.

   - Не такой уж простенький поворот темы, - мысленно произнес Лессон. А вслух заметил: «Могу сообщить только то, что мой мир расположен не в туманности Андромеды. Парадокс в том, что вы уже сами уже добрались до сути, только в упор не желаете ее видеть».

   - Неужели? – Вальдшнепский искренне удивился. – И в чем же эта самая суть? - Многое зависит от восприятия действительности, - почти сразу ответил Лессон. – И от верного отношения к тому, что на вас не очень похоже. Здесь важны объективные оценки. Желаете маленькую иллюстрацию?

   - Охотно.

   - Представьте, в ближайшем к вам лесу вдруг высаживается инопланетный корабль, космические путешественники делают наблюдения и замеры, производят исследования и, спустя кое-какое, очевидно, короткое время готовят своему начальству доклад. В нем сообщают, что наша планета населена существами, у которых очень строги иерархия, субординация. В их среде основным законом является распределение обязанностей; они трудолюбивы, рациональны и любят коллективную охоту. Пунктуальны, предпочитают жить в компактных мегаполисах, и склонны к причудливой, хотя и, несколько ортодоксальной, архитектуре. О ком, по-вашему, идет речь?

   - Право, затрудняюсь с ответом, - пожал плечами историк. – Вероятно, о какой-то неведомой цивилизации.

   - Все много проще, уважаемый профессор. Инопланетяне, какими вы их представляете, заглянув в ваш мир, совершенно случайно наткнулись в лесу на самый обычный муравейник. И, поначалу, приняли ошибочную гипотезу. Всего-то. - Простите, уважаемый Марк, - перешел на полушепот Вальдшнепский. – Вы намекаете на то, что иные миры когда-либо могут стать для людей доступными? Или хотя бы на то, что посланцы иных миров объявятся у нас? В голове не укладывается… Как такое возможно? Ведь в природе, как принято считать, нет скоростей, превышающих скорость света. - Я этого не говорил, - заметил Марк, стремясь расставить акценты. – Кстати, вы что-нибудь слышали о примере с дальним путешествием улитки?

   - Не припоминаю, вполне возможно, - озадаченно ответил профессор. – Всего не упомнишь. Память – субстанция хлипкая, особенно, в мои годы.

   - Представьте нить, длинною, скажем, километров в пятьсот тысяч. И улитку, которой, будучи на одном конце нити, требуется оказаться на другом, на что есть не более минуты? Как думаете, подобное осуществимо?

   - Очевидно, нет, - неуверенно ответил Вальдшнепский. – Простите за вульгаризм, в чем «фишка»?

   - В том, что ответ не верен, - сказал Лессон. – Удивительно, мой вопрос почти детский… Теперь вообразите, что эта длинная нить сложена кем-то могущественным в сравнении с улиткой вдвое, и один ее конец отстоит от другого всего на пару сантиметров. Это означает, что улитка способна достичь цели за считанные секунды. Никто ведь не заставляет ее годами усердно и бессмысленно считать километры вдоль всей нити. Достаточно достичь цели.

   - Это означает, что нам остается определить только в каком направлении лежат эти сантиметры. И найти способ их преодолеть, - задумчиво вымолвил ученый. – Понимаю, пример, конечно, донельзя упрощен. Что же, мне остается только поблагодарить за столь содержательный и, к тому же, бесплатный мастер-класс. Хотя, в этом вижу противоречие – мастер-класс это то, что должно получать высокую общественную оценку.

   - Об этом не беспокойтесь, уважаемый Сидор Порфирьевич, - покачал головой маг, тонко ощутив, что достиг грани своих полномочий. – Такого рода пустяки вас не должны волновать. Кстати, ничего конкретного относительно муравейника и нити для улитки вам не говорилось, да и диспут наш затягивается. Сами понимаете… Кстати, не за горами начало вашей лекции.

***

   Подходило время расставания с ученым – необходимый материал для докладной начальству был собран и нужные практические шаги, которые предстояло сделать с помощью Вальдшнепского в мире смертных, оговорены. В возможностях профессора и, тем более, в его целеустремленности Марк не сомневался.

   Обязательные колдовские ритуалы маг проделал как-то машинально и не без сожаления, поскольку под конец разговора Вальдшнепский вызывал у Лессона гораздо большую симпатию, нежели в начале встречи. Тяжело вздохнув, кудесник пустил в действие магический перстень, стерев следы своего пребывания в храме науки. Излишне говорить, что Сидор Порфирьевич, вчистую забыв о маге, прекрасно помнил об учебнике.

   - Чуть не запамятовал, - вдруг мысленно вспомнил Лессон уже по пути к постоянной обители и щелкнул пальцами. В тот же миг Вальдшнепский, уже хватившийся своего старенького портфеля с записями, обнаружил его мирно стоявшим под столом.

   - Надо же, старею, - с грустью подумал ученый и, прихватив портфель, направился в аудиторию, уже заполненную до отказа.

   Лекция, которую стремились посетить, помимо студентов, и аспиранты, и молодые преподаватели, а иногда и более маститые личности, не должна была принести разочарование. Опускаться ниже своего уровня Вальдшнепский не привык и потому испытывал волнение, как будто представал перед аудиторией в первый раз. В то же время, проходя по длинному коридору, он подумал о том, что содержание его лекции – не догма и многое нуждается в переосмыслении, причем, вне зависимости от вкусов министерского или иного руководства.

   Что навеяло ему подобные мысли, профессор не ведал. Да и было ли какое-то веяние вообще, кто знает?





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ