БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Валентин Константинов Мастер-класс волшебника Лессона

Сказка о художнике Мольбертове

   Художника Альберта Мольбертова в богемных кругах родного мегаполиса считали не то «белой вороной», не то «черной овцой», что, собственно, одно и то же. По своему таланту он, как было принято считать, особо от собратьев мира искусства не отличался. Писал картины, изредка выставлялся, случалось, что-то продавал, а иногда даже читал в газетах рецензии на свое творчество. Рецензенты, впрочем, его чаще поругивали, нежели хвалили. Критики, по мнению Мольбертова, объективны и справедливы бывали не далеко всегда. Впрочем, на то они и критики.

   Мольбертова художественная молва и официальные вершители творческих судеб, включая меценатствующих бизнесменов, не относили к звездам первой величины, даже в местном масштабе. В некоторой даровитости ему, конечно, не отказывали, милостиво признавая профессионализм и усердие, о чем вспоминали в дни его не слишком громких юбилеев.

   Эти обстоятельства, впрочем, могли гарантировать художнику выставки в пространстве от Винницы до Крыжопыля, но не открывали дороги в зарубежье, прежде всего, в дальнее. Несколько раз Альберту доводилось побывать и за границей, где на вернисажах нашлись деловые партнеры, вернее сказать, филантропы. Увы, толкаться локтями Мольбертов, то ли не умел, то ли не хотел, и, поэтому практической пользы из партнерства почти не извлек.

   Сказанного, возможно, и не хватило бы для обретения репутации инородного тела в богемной среде, но, на свою беду, Мольбертов, ко всему прочему, еще открыто пренебрегал гламурными правилами игры. Он не любил «светиться» в скандальной хронике, избегал бесчисленных тусовок, частенько игнорировал выставки собратьев и с иронией относился ко всякого рода творческим объединениям. В довершение, одевался он обыденно, отпустить бороду не удосужился и даже не обзавелся для понтов импортной курительной трубкой. Внешностью он скорее напоминал скромного преподавателя или мелкого служащего, нежели представителя касты избранных.

   Не всегда тонкая и скрытная ирония критиков, сплетни и колкости коллег – носителей прекрасного, доброго, вечного, вперемежку с сомнительными советами и закулисными интригами со временем «достали» Альберта. Дело не ограничивалось пустыми сентенциями. Особую горечь живописец ощущал, когда несколько раз его явно обошли на поворотах при организации выставок.

   Когда подобное случалось в очередной раз, обидевшись на всех, он часами бесцельно просиживал в мастерской, доставшейся ему в наследство от отца, также художника, среди этюдов, неудавшихся полотен и прочего хлама. Сквозь решетки на первом этаже он часами глядел на тихонькую серую улицу, где летом ввиду близости пляжей было людно, а зимой, напротив, пустынно, поскольку, улица названная именем известного литератора находилась близко к городскому центру.

   Постепенно Мольбертов вовсе перестал ходить на тусовки и светские юбилеи, иногда в одиночке прикладывался к бутылочке. Как-то незаметно, исподволь, еще в недавнем прошлом честолюбивый художник впал в депрессию, прослыв неудачником и тугодумом, а, говоря современным языком, «конкретным лузером». Иные, правда, во всем видели тайные каверзы и относили его к маргиналам.

   Некоторая заторможенность в мыслях и действиях, наступившая вместе с неудачами, сказалась ранним утром последнего праздничного дня едва наступившего нового года. Именно по этой причине Мольбертов поначалу внешне остался равнодушным к появлению в его мастерской незнакомца весьма странного вида.

   Все произошло, будто в фантастическом триллере. Альберт сначала услышал громкий сухой щелчок, напоминавший выстрел из пистолета Макарова. Почему-то он подумал именно об этой системе, хотя, из главного милицейского оружия Мольбертову в жизни стрелять не приходилось. Как и из любого другого страшного личного или табельного оружия. Да и особой разницы между звуком пистолетного выстрела и эффектом от новогодней хлопушки он не ощущал.

***

   В эти минуты Альберт, будучи не вполне адекватным, все же обратил внимание на несуразность облика незнакомца. Аккуратная, в полнейшем порядке растительность на лице при благородном взгляде раскосых глаз, ухоженные руки, резко контрастировали с одеянием, которое без особой натяжки можно было назвать лохмотьями. Так называемую одежду украшали пятна всех цветов радуги, похоже, от масляных красок. На этом фоне крайне нелепо выглядел темный берет, который в последний раз Мольбертов видел на улице лет десять тому назад, а еще безвкусней при данном одеянии перстень из белого, видимо, дорогого металла с крупным фиолетовым камнем.

   - Вы кто? – хрипло спросил Мольбертов, слегка смущенный необычным видом пришельца. – Актер театра?

   Вопрос был правомерен, поскольку в том районе, где находилась мастерская, располагались сразу три театра. Правда, ни в одном из них Мольбертов не был уже лет десять, хотя анонсы премьер просматривал регулярно. Тем не менее, другого объяснения появлению гостя он не видел. И вполне допускал, что в период детских новогодних елок кто-то из уставших от праздников актеров мог забрести «на огонек» в мастерскую. В Новый год происходит всякое…

   - К уважаемой актерской профессии отношения не имею, - мягко произнес визитер. - С некоторых пор, видите ли, работаю помощником живописцев. Мою кисти, растираю краски, - незнакомец ответил на прямой вопрос известной, но далекой от истины фразой. – Не нуждаетесь в помощнике?

   Неожиданно для Мольбертова наступила минута просветления. Как будто некто сбросил с него груз тяжких мыслей и подарил ему счастливую возможность рассуждать здраво и логически. Удивительно, но никакой осязаемой подоплеки за этим просветлением не стояло, все произошло как бы само собой.

   - Позвольте вам не поверить, - оживающим голосом сказал художник, с пробудившимся интересом рассматривая незваного гостя. – Помощники живописцев – ремесло, давно отжившее, сейчас у нашего брата есть только пресс-секретари, и то лишь у самых успешных коллег. У некоторых есть ученики, правда, это теперь тоже не часто встретишь. И в запертой квартире мнимые помощники не возникают. Костюмчик у вас, простите, странноват …

   - Да, вы абсолютно правы, - без тени смущения произнес визитер, уличенный в мелком сочинительстве. - Наши стилисты иногда ошибаются с выбором легенды и костюма, правда, редко, примерно раз в сорок лет. Видимо, так случилось и на сей раз. А вы - человек проницательный, даже в сложном душевном состоянии способны к анализу.

   - Приятно слышать, - ответил Мольбертов, ожидая продолжения беседы и невольно проникаясь любопытством. Слова о непонятных стилистах его заинтриговали.

   - К вашим услугам, имею честь представиться: доктор магических наук Марк Лессон, - маг отвесил легкий поклон и пристально посмотрел в глаза художнику. – Прошу не сомневаться, действительно, маг. Не самый главный, офицер - исполнитель, но все же с некоторыми возможностями…

   При иных обстоятельствах Мольбертов удивился бы, на худой конец, посетовал бы на вред алкоголя, но с этой минуты любое событие он стал воспринимать не так, как обычно.

   - Верится с трудом, - откровенно ответил он. - Знаете, господин Лессон, твердых философских воззрений у меня нет, но, все же, стихийный идеализм для меня предпочтительней грубого материализма. Возможно, и впрямь на свете существует то, что не подвластно нашим мудрецам… А вы и в самом деле волшебник?

***

   - Людям творческим свойственно сомневаться, иногда даже вне предмета своих творений творчества, - вполголоса заметил Лессон. – Это касается не только вашего брата живописца, но и лицедеев, скульпторов, поэтов… Тем не менее, оставьте сомнения – перед вами самый настоящий маг из мира, весьма далекого от вас. Желаете убедиться?

   - Охотно, - отозвался Альберт. – Надеюсь, вы не станете меня потчевать простенькими фокусами?

   - Нет, конечно, - поморщился гость. - Что я вам, какой-то престидижитатор, вроде Дэвида Копперфильда, он же Дэвид Сет Коткин… Зачем вообще нужна иллюзия? Разве что деток ублажать… Коль скоро вы уж сами заговорили об этом, извольте.

   С этими словами маг залихватски щелкнул пальцами. В тот же миг перед застывшим, как истукан Мольбертовым, на подставке-треноге возник средних размеров холст, по которому сама собой, без всякой посторонней помощи заплясала кисть художника. Ее движения были отточены, предельно быстры и рациональны. Минут через десять после того, как в мастерской повисла тишина, работа невидимого гения была завершена, Альберту открылся великолепный пейзаж. Щемящий сердце вид среднерусской равнины, казалось, был принесен в современность из глубины лет, где-то из середины девятнадцатого века.

   – Как вам живопись? – спросил Лессон. – Не ровня трудам современных пейзажистов, маринистов и анималистов, не правда ли?

   - Осталось только восхититься… Прямо-таки по классику: «Какая глубина, какая смелость и какая стройность!». Картине цены нет. А если конкретней, то это похоже на руку Левитана - вы, конечно, слышали о нем. Помните, «В мире безмолвия»?

   - Как же, как же, - с самым серьезным видом произнес Марк, заимствовавший в глубоко лиричном пейзаже именно левитановские мотивы. – Слышал, слышал: великий русский художник Левитан родился в бедной еврейской семье…

   Маг взмахнул рукой и «левитановский» пейзаж растворился в сжатом душном пространстве мастерской. Удивлять смертных сакраментальными действиями Лессону приходилось не раз и даже не сотню раз; к этой процедуре он давно стал равнодушен.

***

   - Как видите, уважаемый Альберт, у меня все по-честному, сказал Лессон. - Пудрить кому-либо мозги – не наш стиль, у нас все реально и серьезно. Хотя, именно предельно натуральное может показаться вашему брату самым неправдоподобным. Схитрить и словчить нашему брату, при необходимости, еще дозволено, а вот обманывать запрещено категорически. Нельзя вводить в заблуждение людей, угнетаемых, зависимых, подневольных…

   - Простите, не совсем уловил, - с недоумением произнес Мольбертов. – Много ли вы видели среди художников людей подневольных? Напротив, мы – народ вольный. По крайней мере, так мне кажется…

   - Ах, мой бриллиантовый, позвольте возразить, - сочувственно произнес Марк. – Даже свобода творчества, поверьте мне, во многом эфемерна. Скажите, много ли может нынче художник быть независимым без поддержки могущественного мецената? Согласитесь, независимы разве что единицы. Большинству же не под силу без постороннего вливания обустроить собственную выставку, издать альбом или привлечь внимание к своему творчеству иным способом. И что же, разве подобная ситуация не сказывается на творчестве? Или вы, быть может, всерьез считаете, что подлинный художник всегда должен быть немного голодным?

   - Не скажите, - отрицательно помотал головой Альберт. Сам не веря в то, что говорит. – Иные произведения способны сказать сами за себя. И сегодня рождаются гении. А меценаты, чаще всего люди бескорыстные, любящие искусство…

   – Случается, конечно, но далеко не всегда, - не стал переубеждать Лессон. – С гениальностью надо бы как-то поосторожней - работы кисти людей, коих в вашем мире принято причислять к гениям, бывает, и вовсе наводят на тоскливые, с людской точки зрения, мысли. И вообще, что в вашем подлунном мире можно знать о святом искусстве?

   - О святом? – изумился Мольбертов. – Право, как-то странно от вас слышать.

   - Нисколько, - Лессон подарил Альберту снисходительную улыбку, из тех, которой принято удостаивать маленьких детей. – В понятие «святость» мы вкладываем несколько иной смысл, нежели вы, в своем мире. И вообще, странновато, что в моей реплике вас больше заинтересовало определение. Будь я на вашем месте, наверняка бы задумался над словом «искусство». Речь не только о живописи. Есть ведь еще балет, шахматы, или, что ближе лично мне - кастаньеты. Они ведь не столь просты, как может показаться на первый взгляд. Но это уже вопросы более чем философские, давайте отложим их на время.

   - А когда можно ожидать наступления этого времени? – спросил художник. – Надо бы продолжить разговор, хотя бы несколько лет спустя. Мне беседа представляется интересной…

   - В принципе, это можно выяснить, - ушел от прямого Лессон, знавший наверняка, что другой встречи с художником у него не будет. - Знаете, категория времени, тем более будущего времени, вообще наполнена парадоксами. Мы, например, считаем, что только время способно расставить акценты в оценках. Вот и вашим картинам, более менее, объективную оценку дадут только потомки.

   - Жаль, что людям видеть этого не дано. Хочется заглянуть в будущее, только эта задача неразрешима…

***

   - Подумаешь, пифагоровы штаны, - саркастически усмехнулся маг. – В известном смысле вам, знаете ли, повезло. В будущее, хотя оно и не всегда определенно, заглянуть нам вполне по силам, точнее сказать, мне сие действо по зубам. Для этого, собственно, и направлен к вам.

   - Так вы еще и пророк, что ли? Видите будущее? – почтительно спросил Мольбертов. В возможностях мага он, после трюка с «левитановской» работой, больше не сомневался.

   - Будем точнее в формулировках, - маг небрежно повел рукой. – Те, кого вы называете пророками, в своем видении будущего слишком абстрактны, их предсказания почти всегда туманны и допускают различные толкования. Люди не научились даже такому пустяку, как погоду предсказывать… Их можно понять, поскольку, как ни крути, а будущее все же многовариантно. Вам же предлагается из всех вариантов самый вероятный, можно сказать, почти конкретная вещь.

   - Так в чем же дело? – Альберт отказывался довериться собственным ушам. – Могу содействовать? Быть может, прошение какое подать? Или плату умеренную внести? Я, видите ли, не очень богат, - в художнике заговорил одессит.

   - Успокойтесь, показы и консультации у нас бесплатны, - прямо ответил маг. – Предоплаты не берем, НДС не платим, и вообще, зарабатываем по-другому. Наш интерес только в том, чтобы понять вашу реакцию на увиденное, так как вы сами оцените свое будущее – только и всего. Своего рода научный опыт. А вы сами уверены, что хотите видеть это будущее? – вкрадчиво спросил Марк. – Сколь далеко вы бы хотели заглянуть? Вдруг, в этом самом будущем о вас никто не помнит?

   - Хочу заглянуть на сто лет вперед, - азартно брякнул Мольбертов, еще со школьной скамьи помнивший, что в приключенческих романах в будущее часто переносятся именно на такой срок. – Желаю видеть именно то, что будет интересно мне. Подробности - на ваше усмотрение.

   Лессон на мгновение задумался, затем понимающе кивнул, вновь щелкнул пальцами и перед собеседниками вдруг появился объемный экран. Изображение, почти в тот же миг проявившееся на ослепительной белизне, поражало контрастностью, четкостью и какой-то невозможной для обычной техники ощущением пространства.

***

   Проявившееся действо имело место в далеком зарубежье и не в наше время. Перед взглядом Мольбертова вдруг раскрылся огромный, залитый светом зал с мраморными блестящими колоннами и огромными хрустальными люстрами. На дверях и окнах красовались золотистые гардины. Изысканно, но как-то странно одетые джентльмены и леди увлеченно листали толстые журналы, возможно, каталоги. На палисандровых стеллажах по периметру стен обители бомонда в хаотичном порядке были расставлены картины, бронза, фарфор. Сплошной шик и блеск.

   Где-то в стороне невидимый оркестр виртуозно исполнял мелодию, звучавшую одновременно легко и торжественно. Прислушавшись, разбиравшийся в музыке Мольбертов узнал «Императорский вальс» Штрауса. Вкусу организаторов экранного спектакля следовало отдать должное – вальс, как нельзя более подходил к гламурному антуражу зала.

   В центре внимания элитной публики пребывал прилизанный мужчина восточной внешности с молоточком в руке, который что-то эмоционально выкрикивал на незнакомом Альберту языке. Художник почти сразу понял, что перед ним развернули картинку международного аукциона предметов искусства. Но не сегодня, а, похоже, в каком-то ином временном пространстве.

   - Вы правы, - внезапно в ход мыслей Мольбертова вмешался Лессон. - Это самый важный из международных аукционов по искусству, который состоится зимой 2112 года, ровно через сто лет. Азартное действо, вроде известных вам Кристи или Сотби. Правда, с некоторых пор главные центры торговли предметами искусства и старины из старушки Европы переместились в Азию, перед нами пригород Пекина. И подделок, надобно заметить, стало несколько меньше – там за них стали серьезно карать. Видите ли, мировые финансовые центры в один прекрасный день сочли выгодным для себя навести порядок в сфере антикварного бизнеса.

   - Хотелось бы знать, что у них пользуется спросом, простите, что потомки больше всего ценят? - с искренним интересом произнес Альберт, которого финансовое будущее Европы занимало менее всего. – Говорю о живописи. По-прежнему востребован русский авангард? Импрессионисты? Или кто-то еще?

   - Оно вам в своем времени надо? Хотя, если интересно, то русский авангард у них котируется меньше, нежели в ваше время, - скучая, но со знанием дела ответил Марк. – Но классика и русская школа по-прежнему в почете. Вот, говорят, на днях продали с молотка одно из авторских повторений Саврасова «Грачи прилетели». За двадцать миллионов авторская копия ушла. А карандашный набросок Шишкина намедни продан всего за тридцать тысяч. Ну и Врубель – особая статья – некоторые его вещи почитают даже у нас. Здесь же, в будущем его работы, можно сказать, не имеют цены.

   - Интересно, - произнес художник, глядя на экран. – А что наши потомки ценят выше всего?

   - Русская икона остается в глазах подлинных ценителей непревзойденной. Особым почтением у них пользуется также девятнадцатый век. Уже давно высоко котируются некоторые живописцы, которых сегодня относят ко второму ряду. Бронников, Горбатов, Кузнецовы… А из двадцатого века ценят Васильева, Глазунова, Шилова… Представьте, стиль «ню», по-прежнему в цене…

   - А работы Кандинского, Шагала? Или «Черный квадрат» Малевича? Перед этим шедевром по-прежнему слепо преклоняются?

   - Почему слепо? – спросил Лессон. - «Черный квадрат» потомки оценили по достоинству, - ушел от прямого ответа Марк. – Годом ранее его перепродали за десять тысяч на второстепенном антикварном аукционе, отнеся к категории маловысокохудожественных произведений.

   - За десять тысяч чего? – спросил Альберт.

   - Ах, да, - рассеяно улыбнулся Лессон. – Вы же не в курсе. Сенсацию двадцатого века продали за десять тысяч азейро. Так со временем назовут мировую валюту. Она, знаете ли, будет гораздо надежней нынешней.

***

   - Скажите, а обезьяны в будущем картин не пишут? – спросил Мольберов, вдруг встревожившись за перспективы искусства. – По крайней мере, их хозяева больше не выставляют эту мазню на продажу?

   - Как же, как же, - закивал Лессон. – Пишут, непременно, пишут. И не только обезьяны, но и слоны, и кенгуру и даже муравьеды. Проводятся соответствующие вернисажи и аукционы. У зверей-художников даже свои объединения появились, вроде «Бубнового кота» или «Синей лошади». И, уверяю, картины от какого-нибудь медведя или опоссума - отнюдь не предел человеческой фантазии. Та же асфальтовая живопись и прочее самодеятельное творчество приобрело невиданные в ваше время очертания. А на вымысле, о том, что красота спасет мир, новые генерации давно поставили крест.

   - Как жаль… – пробормотал Альберт. – Неужели эти самые азейро настолько всесильны?

   - Вам и не представить насколько глубоко в будущем дух коммерции проникнет в вашу сферу. В ход пойдет все, за что ваши потомки готовы выложить хотя бы несколько азейро. Что поделать, мировая валюта даже в ваше время является воплощением Золотого тельца. Но, если в вашу эпоху миром правил доллар, то теперь его сполна заменил азейро. А многие вещи и, соответственно, термины, принятые сегодня, увы, стали анахронизмами. Например, такое сочетание, как «человек искусства». Данное выражение мне кажется устаревшим уже сейчас…

***

   Сентенций на тему следующей мировой валюты и будущего искусства Лессон закончить не успел. Мольбертов вдруг ощутил, как по телу скоро и скверно пробежали мурашки. Дюжий молодец на экране, облаченный в безупречный белоснежный фрак, церемонно вынес на сцену… его картину.

   Ничего подобного Мольбертов в жизни не писал, и, как будто, не собирался. Но свою манеру узнал почти сразу. Эти размашистые мазки, эта привычная гамма цветов с преобладанием насыщенной желтизны. В молодости Альберт больше любил осенний пейзаж, восхищался красотой и ранимостью природы, которая, как ему тогда виделось, могла раскрыть глубину души. Позже его пленил натюрморт – с фруктами и рыбами, настольными лампами, старинной посудой и музыкальными ритмами осенних хризантем. Да, на аукцион был выставлен именно его натюрморт – шедевральный в трактовке, будивший чувство светлой радости и благодарности всему сущему уже за то, что оно есть.

   Ко всему прочему, на полотне с корзиной и совершенно великолепными спелыми грушами, которые, казалось, вот-вот брызнут соком, справа внизу стояли его собственные инициалы, которые художник стал ставить на своих работах только в этом году. От полной подписи собственных картин он отказался.

   … На сцене, между тем, все шло своим чередом. Когда ассистент удалился, аукционист громко произнес несколько фраз на непонятном Мольбертову языке и поднял молоток. Традиции прошлого в будущем чтили аккуратно.

   - О чем они говорят? – не без волнения спросил он. - Это очень похоже на мою работу…

   - Гипотеза верна. Перед нами именно ваш шедевр, который, правда, вы пока еще не создали по причине депрессии. Но, как видите, депрессия скоро пройдет, и вам еще предстоят славные дела на ниве кисти и краски.

   - Кто бы мог подумать? - прошептал Мольбертов, стараясь уверовать в увиденное. - Всемирный аукцион живописи и мой лот на нем главный…

   - Не вполне ясно, что вас так удивляет, - пожал плечами Лессон. – В конце концов, если чего-то сильно захотеть в глубине души, то это что-то наверняка сбудется. Правда, сложно определить, где находится эта самая глубина души.

   - Такой успех, такой успех, - бормотал художник, казалось, отрешившийся от всего земного…

   - Так ведь то, сто лет спустя, - вполголоса и с изрядной долей скепсиса напомнил Марк. – Вам-то, батенька, много ли проку от такого успеха? Лавров на своем челе в зеркальном отражении вам все равно не лицезреть. Это, простите, все равно, что стать героем Украины посмертно. И вашему потомству ничего не перепадет, хотя бы по той причине, что этого потомства у вас нет. Как по мне, больше всех должен радоваться тот толстый, похожий на Шрека господин, который сейчас нацеливается на ваш шедевр и который в настоящее время еще даже не родился. Вообразите, даже его родители в наши дни пешком под стол ходят.

   Альберт не отреагировал. Помимо собственной воли, он слился с экраном, где продолжались торги. Его лот «ушел» довольно скоро, а покупатель подписного шедевра, как водится и в наши дни, пожелал остаться неизвестным. Мольбертов все еще отказывался верить собственным глазам; он даже протянул руку, чтобы потрогать экран, но его пальцы прошли сквозь его «стекло», будто через воздух. «Техника» в параллельном мире шагнула далеко вперед.

   Техника связи на экране не проглядывала вообще, Мольбертову было непонятно, как люди будущего общаются друг с другом. Мобильные телефоны, вероятно, сохранились лишь в музеях. А термины вроде всемирной паутины и нанотехнологий, видимо, вышли из обихода за много лет до наблюдаемых всемирных торгов.

   …Мольбертов поверил магу, что его наконец-то признанная работа досталась некоему толстому господину, хотя этот вопрос его занимал мало. И вообще, все дальнейшее, происходящее на аукционе, как Альберта, так и Марка волновало не сильно. Волшебный экран, после небрежного движения кисти руки Лессона, тотчас погас.

   - Если хотите что-то сказать людям языком искусства, то творите прямо сейчас, - сказал Марк, мысленно прощаясь с обителью живописца. – Искренность в творчестве пронесет сквозь века послание на любом языке, будь то живопись, музыка или что-то еще. И не верьте тому, кто вам скажет, будто большого художника не бывает без большой судьбы.

   Альберт промолчал и только рассеяно кивнул - мысли художника были далеко. Тем не менее, Лессон счел своим долгом завершить свой визит еще одним полезным советом.

   - Вот еще, - как бы, между прочим, заметил Марк. – Лучшее снадобье от депрессии – почаще улыбаться. Можно даже немного озоровать. Слышали, вероятно, иные из ваших творцов от искусства и литературы вполне успешно прибегали к подобному средству. Розыгрыши, капустники, сочинительство… Помните, «на виноградниках в Орле»…

   Лессон замолчал, вдруг осознав, что его слова, пропадают впустую, будто вода в раскаленном песке пустыни. Воспринимать речи после увиденного на дисплее, Мольбертову было уже не по силам. Еще давным-давно Марк понял, что переживают успех, даже гипотетический, гораздо сильнее, чем неудачу.

   - Вперед, без сомнений! - воскликнул художник, обращаясь к самому себе. Схватив палитру и кисть, он, с отвагой рыцаря на турнире, с кистью наперевес, азартно и яростно бросился к мольберту. Альберт четко представлял, над чем ему предстоит работать в ближайшее часы и дни. До гостя, как и до всего прочего, и магии ему больше не было дела.

***

   Привычным движением Марк Лессон прикоснулся к перстню, вызвал волшебный лучик и запросто ликвидировал дисплей. Затем, привычными движениями, начертал известный символ на одухотворенном лице Мольбертова. Последнего можно было и не делать. Живописец, в состоянии творческого порыва, забыл почти обо всем. Искусство, даже после магических видений грядущего, подаренных ему Лессоном, занимало в его мыслях гораздо большее пространство, нежели магия.

   - Все же смертные в своих суждениях примитивны, - думал Лессон, восседая на верном ослике по пути в иные миры. По чину магу с давних пор был положен вороной конь неземной красоты, но с той поры, когда он еще ходил в младших магах, он привык к своему мудрому в спокойствии гордому ишаку. Ослик, по имени Алекс, всегда хорошо чувствовал настроение хозяина. Если бы Лессон верил в реинкарнацию, то он бы охотно проникся, что в предыдущей жизни Алекс был мудрецом в человеческом обличье. Сейчас, как впрочем, и много раз ранее, ослик двигался вдоль тончайшего, почти невидимого лучика, словно путеводная нить, пролегавшего от лазурного шара земли к далекой, едва видимой звезде. Чуть позже должен был включиться механизм перемещения и Лессон оказывался дома в считанные, по земным меркам, мгновения.

   Прогулки верхом кудесник любил и рассматривал их с практической точки зрения – следовало, прежде чем браться за докладную, хорошенько все взвесить, отточить формулировки. Ослик для спокойных размышлений подходил идеально.

   – Смертных беспокоит то, что о них кто-то, когда-то и где-то подумает, - мысленно рассуждал Марк. - Впрочем, откуда бедному художнику знать, что там за чертой, в тонком мире, все, что кажется ему сегодня важным, становится пустым и глупым; что в будущем его ожидают совсем иные ценности? А в этом мире его талант признают и оценят только через много лет. И что толку в том, что его именем будет названо творческое объединение художников Ананьевского района? И все это было предопределено еще при рождении Мольбертова:

Вот кладбище как государство в государстве,
Сограждан наконец послушные ряды,
И много места новому бунтарству,
Где старики вперед пропустят молодых.

   - Не мог я сказать ему, - продолжал мысленный монолог Лессон, - что его вероятный триумф в будущем – во многом следствие высшей воли. Так с успехом бывает почти всегда. Правда, в редких случаях, к триумфу приводит цепочка случайностей, и уж совсем редко – он является результатом выдающегося таланта. И через сто лет, также как и сегодня, жирные котики будут покупать не столько живопись, сколько подпись. Не мог сказать ему и того, что люди крепко заблуждаются насчет продления их жизни до тех пор, пока, якобы, в этом мире о них помнят.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ