БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Мария Котова

Царская водка

(1) (2) (3) (4) (5) (6) (7)

   Зоин папа прислал телеграмму из Новороссийска. Стоим, мол, недолго, скоро опять в рейс, желаю видеть супругу и дочурку единственную. Пришлось единственной дочурке отменить поход на день рождения возлюбленного. Жизнь частенько вносит коррективы в планы. Лаура это с раннего детства уяснила, Зоя же, взлелеянный цветочек, смирилась с неизбежным, плача в подушку.

   — Скажешь Мише, что я его поздравляю, — просила она подругу. — Скажешь, что я его люблю, что буду думать только о нем.

   — Он и сам все это знает, — успокаивала Лаура. — Но я передам.

   Мишина мама отсутствовала — ночная смена. Саша получал удовольствие, понимая, как «радостно» сегодня Волохову. Лаура сидела тихонечко, с удовольствием орудовала вилкой и ножом, глаз от тарелки почти не отрывала.

   Гости танцевали. Миша подсел к Лауре, расспрашивал об Урбанской.

   — Она скоро вернется, Миша. Иди потанцуй, развейся.

   — Пошли…

   — Куда?

   — Танцевать.

   — Миша, не надо. С такой внешностью не танцуют. Я стараюсь избегать насмешек.

   — Если кто-нибудь посмеет…

   — Понимаю, — невесело улыбнулась Лаура. — Ты, конечно, вступишься за несчастную уродку. Все нормально, Волохов. Я спокойно посижу одна. Иди.

   Миша не пошел. К ним присоединился Ложкин.

   — Ну что, без пяти минут молодые специалисты, скучновато без Зои?

   — Нормально, — буркнул Миша. — Почему не танцуешь?

   — Не хочется. Лора, пойдем домой? Я провожу.

   — Лора — мой гость, — отрезал Миша. — Я сам провожу.

   Остальное осталось тайной для всех.

   Для Зои, вернувшейся из Новороссийска.

   Для Ложкина, на плече которого Урбанская рыдала так, что он всерьез задумался, не накатит ли на нее серьезная депрессия.

   Для всей группы, всего курса.

   Для вернувшейся утром с работы Мишиной мамы, заставшей собственного сына…

   Миша сидел на диване с простыней в руках. Он тупо созерцал «след преступления» — очевидное доказательство того, что Лаура Зубак досталась ему этой ночью нетронутой. Чем ему, Мише, следовало бы гордиться, потому как сексуальная революция в то время уже пребывала в разгаре.

   Завернутая в полотенце, Лаура робко выскользнула из ванной и внятно произнесла:

   — Простите меня, Елена Ивановна… Миша, я сейчас уйду. И все это ничего не значит.

   Будь Миша накануне пьян, ему, может быть, стало бы легче. Но Мише Волохову вчера вечером не елось и не пилось. И теперь он с ужасающей ясностью вспоминал, как вдруг взыграла у него к этому неглупому уродцу непонятная жалость, сменившаяся непреодолимым желанием раздеть странное это существо, целовать, ласкать его…

   — Значит, Лора, значит… Ты никуда не уйдешь. Мы сегодня же подадим заявление в загс.

   — Миша, ты… — глаза Елены Ивановны стали устрашающе круглыми.

   — С ума сошел? — улыбнулась Лаура и понимающе, и чуть настороженно.

   — Мишенька…

   — Мама, очень тебя прошу, выйди в другую комнату! Пожалуйста, мама, выйди в другую комнату!

   — У тебя истерика? — чуть повысила голос Лаура. — Я же сказала…

   — А я не слышал… Лора, ты возьмешь мою фамилию или останешься на своей?

   «Люди в белых халатах, люди в белых халатах…», — рефреном доносилось из неисправных динамиков.

   Потухшая, с отекшими веками, потерявшими блеск волосами получала диплом о высшем образовании Зоя Урбанская.

   Без признаков каких-либо эмоций вышла получать свои «корочки» с отличием Лаура Волохова. Легкий шепоток привычно потянулся за ней следом…

   —Зоя, пойми!.. — кричал Миша, подкараулив Урбанскую на улице. — Я попытаюсь объяснить, я…

   Он, может быть, и попытался бы. Но так безнадежно пустыми и безразличными оказались Зоины глаза, что он умолк. Все тщательно продуманные им слова иссякли. Пыл прошел. И Миша, словно заразившись Зоиной безнадежной апатией, поплелся домой, где ждала его с наскоро приготовленным обедом законная жена.

   Михаил Волохов купил килограмм сосисок и пачку вермишели. Александр Ложкин укладывал в дипломат сыр. Они взглянули друг на друга. Оба почему-то очень удивились, словно встретиться в семь часов вечера в центральном гастрономе — вещь невообразимая.

   — Я думал, что ты не в Одессе, — признался Миша и потер левый глаз.

   — Почему же… Я не покидал любимый город.

   — Где работаешь?

   — В четырнадцатой клинической больнице. Нейрохирургом.

   — Серьезные дела.

   — Я и готовил себя к серьезным делам.

   — Да… Конечно… — Миша потеребил мочку правого уха, поправил очки, провел пальцем по кончику носа.

   — А ты как?

   — Нормально… Остался на кафедре. Печатаюсь…

   — Молодец. Как жена? Есть дети?

   — Все в порядке. Лора тоже осталась на кафедре. Скоро защищается.

   — Рад за нее. И за тебя. Время летит…

   — Да, почти четыре года прошло, — сразу же отозвался Миша, словно отсчет времени был вменен ему в священную обязанность.

   Они уже разошлись: Ложкин — налево, Волохов — направо, когда Миша (лоб в испарине, уши красные) бросился вслед за Сашей.

   — Ты скажи, ты мне только скажи!.. — умоляюще заговорил он.

   — О чем ты, Миша? –- растерялся доктор Ложкин.

   — Она твоя жена?! Она твоя жена, да?! Ответь! Пожалуйста, я очень прошу…

   Александру Александровичу потребовалось всего несколько секунд, чтобы взять себя в руки.

   — Успокойся, Зоя не согласилась стать моей женой. Я просил. Я убеждал… Но она отказалась. Работает в Ивановке. В райбольнице. Терапевтом. Поехала по распределению — и осталась. Убеждает, что навсегда. Я дал тебе исчерпывающую информацию?

   Миша не отвечал. Миша плакал.

   — Ты нуждаешься в обследовании у невропатолога. А может быть… Ладно, будет совсем плохо — приходи… Очень мне хочется узнать, конечно, что это взбрендило тогда, в твой день рождения, тебе в голову, когда ты... Но не стану сыпать соль на раны. Тебе, вижу, и так не очень весело.

   Лаура носилась по квартире с пылесосом. Елена Ивановна молча наблюдала за невесткой. Молчание красноречиво демонстрировало неодобрение. Жужжание пылесоса прекратилось, Лаура вооружилась тряпкой. Вазочки, деревянные поделки, гипсовые бюстики классиков… Дребедень. Не жилище, а пылесборник какой-то. Так, теперь приступим к фамильной реликвии, будь она неладна…

   — Лора, ты с таким остервенением делаешь уборку, что даже смотреть страшно, — не удержалась свекровь.

   — На меня, Елена Ивановна, с момента появления на свет смотреть страшно. Я привыкла. А убираю я вовсе не с остервенением, как вы выразились, а всего-навсего быстро. У меня еще много дел.

   — Ну и занимайся своими делами. Никто тебя не просит…

   — Елена Ивановна, — Лаура повернулась к свекрови лицом, — я очень хорошо понимаю, что вы меня слегка недолюбливаете, — Лаура улыбнулась, от чего широкий приплюснутый нос расширился еще больше и привлекательности ее лицу, естественно, не прибавил. — Но я ведь и не прошу от вас любви.

   — К чему этот злой сарказм, Лора? — свекровь покраснела и сразу же стала точной копией своего сына.

   — А убираю я, Елена Ивановна, потому, что в этой квартире никто другой, кроме меня, этого не делает. Уборка, готовка, стирка, глажка, вынос мусора — все это мои обязанности. И я, вроде, не ропщу. Не так ли? Даже благодарности не требую. Всего лишь прошу не мешать. Вы и ваш сын с моим появлением в доме стали почему-то безутешно страдать… Почему — никак не пойму. Домработница, которая к тому же умудряется зарабатывать больше хозяина… Такой вот универсальный домашний комбайн.

   — С твоим появлением из этого дома исчезло тепло. Но тебе, боюсь, этого никогда не постичь. И не удивительно… Хутор…

   — Центральное отопление у нас, кажется, работает исправно, — Лаура снова занялась «семейным талисманом».

   — Оставь в покое подсвечник, — попросила свекров. — Нам нужно поговорить.

   «Что она так над своей железкой трясется? Может, это все-таки золото?» — подумала Лаура, а вслух спросила:

   — О чем, Елена Ивановна?

   Вопрос прозвучал спокойно и уважительно.

   — Сядь, Лора… Сядь и ответь: тебе не достаточно четырех лет, чтобы понять… Миша мучается… Мой сын слишком раним и эмоционален, чтобы жить вот так… Он не любит тебя… А ты пользуешься…

   — Жилплощадью, посудой, пылесосом. Пользуюсь, конечно. Ах, да, еще одесской пропиской. Чего вы добиваетесь, Елена Ивановна?

   — Такая ненормальная жизнь больше не может продолжаться.

   — Это Миша попросил вас поговорить со мной?

   — Нет! Нет, не подумай. Но ведь это очевидно… Тебе самой такая жизнь нравится?..

   — Мне очень редко приходилось делать то, что нравилось или хотелось. Но вам этого не понять… Правда, в отличие от вас, я никогда не просила понимания.

   — Мы можем разменять нашу квартиру… У вас нет детей. Вы разведетесь, и…

   — И Зоя Урбанская припадет к груди…

   — Не смей! Не смей, слышишь?! Ты не имеешь права произносить ее имя вслух!

   — Почему? — искренне удивилась Лаура. — Кто лишал меня права произносить вслух имя и фамилию своей бывшей однокурсницы?.. И вы, и Миша нуждаетесь в серьезной терапии. А корень валерианы, который вы с завидным упорством настаиваете каждый вечер, слишком слаб для такой расшатанной нервной системы. Это я вам как врач говорю. И, очень вас прошу, постарайтесь на меня больше не кричать. У меня отличный слух.

   Ювелир был красив и слегка развязен. Лаура с первого взгляда безошибочно определила в этом тонкогубом субъекте неизлечимого бабника.

   — Эта вещь, женщина, представляет мало ценности, — вынес он вердикт с заметным сарказмом в голосе. — Всего лишь золоченая латунь. Вещь, конечно, антикварная. Но не ценная. Тут клеймо какое-то…

   — Что значит золоченая? — спросила Лаура.

   Ювелир выдержал паузу, посмотрел, прищурившись, на странноватую клиентку:

   — Латунь быстро тускнеет и окисляется.. Поэтому изделия из нее покрывают особым золотистым лаком… Существует несколько способов его приготовления. Например, так называемое пассивирование латуни. Но вам, полагаю, это ни к чему?

   — Конечно… — Лаура, вроде, и не ощутила очередной легкой насмешки ювелира. — А что вы говорили о клейме?

   — Здесь я не специалист. Творец этого шедевра прикладного искусства позаботился, видимо, о благодарной памяти потомков. Тут внизу, на ножке, есть буква «ж». Видите, вот она, витиеватая и абсолютно безвкусная, на мой взгляд…

   — Все? Я могу…

   — Можете. Забирайте ваш подсвечник… Я, правда, знаю одного старого одессита, который любит подобные загадки…

   — Какие загадки?

   — Ваш вопрос почему-то прозвучал тоном следователя… Клеймо… Я ювелир. Меня интересуют благородные металлы и драгоценные камни. А старичок, о котором я упомянул, интересуется всем, что произведено до тысяча девятьсот семнадцатого года. И очень много об этом знает. В особенности о вещах, имеющих отношение к Одессе. Ваш подсвечник связан с Одессой?

   — Некоторым образом. Я могу узнать координаты знатока одесской старины?

   Ювелир снова выдержал положенную паузу.

   — Это немного странный человек. Он не очень любит, когда его беспокоят.

   Лаура отреагировала быстро:

   — Тогда назовите, пожалуйста, две цифры: сколько я должна вам за консультацию о подсвечнике и во что мне обойдется адрес старого краеведа…

   Доктор Ложкин слегка приоткрыл дверь. Лаура что-то торопливо писала. «Вот так, сзади, ею можно даже любоваться… — подумал он. — Фигурой Бог не обидел… И содержимым черепной коробки снабдил щедро… Хуторской выродок с мертвой хваткой… Умница… Сейчас вздрогнет и обернется…»

   — Здравствуй, Лора, это я!

   Лаура повернула голову.

   — Здравствуй, Ложкин. Каким ветром тебя занесло на кафедру патанатомии?

   «Нет, не вздрогнула от неожиданности. И почти не удивилась», — с непонятным для себя раздражением отметил Саша. Он подсел к Лауре, сделал усилие, чтобы улыбнуться ей.

   — В институт — по делу. У меня большие планы. Я ведь тоже хочу заниматься наукой. Без отрыва от ежедневной практики. А на кафедру — чтобы тебя поприветствовать. Как дела, будущий кандидат медицинский наук?

   «Он стал еще красивей, еще самоуверенней и даже наглее… Лож-кин… Что, Лаура-красотка, хорошо, когда рядом Ложкин, правда?»…

   — Откуда знаешь о моей предстоящей защите, коллега? — вяло поинтересовалась она.

   — Мужа твоего как-то встретил, коллега. Он с гордостью и сообщил. Разве Миша не говорил тебе о нашей встрече?

   — Нет, — крошечные глаза сделались еще меньше, уголки губ стали отдаляться друг от друга. Некрасивая женщина, умевшая ловить малейшую насмешку и сарказм, пущенные по ее адресу, с обезоруживающей прямотой поинтересовалась:

   — На судьбу жаловался?

   — Миша ни на что не жаловался. Наоборот. Вот некоторые симптомы мне, специалисту, пожаловались. Пальцы у него дрожат, моргает часто, губы покусывает, припрыгивает. Плюс слезливость… Думаю, что пока ничего страшного. Но признаки нервного истощения, такие явные и в таком молодом возрасте…

   — Ты пришел…

   — Просто так. Я ведь могу зайти просто так, правда?

   — Конечно, доктор Ложкин. Я тебе очень рада… Теперь о Мише. Муж устает в последнее время. Отсюда и покусывание губ, и тремор… Он, знаешь ли, много работает. Исследует творчество писателя Федина. Эта малоизученная, а, главное, важнейшая на сегодняшний день проблема забирает силы у молодого филолога. Кроме этого, он пишет стихи…

   — Посвященные прозаику Федину? — слишком прямолинейно съязвил Ложкин.

   — Нет, терапевту Урбанской, — Лаура зевнула и положила обе ладони на стол, словно демонстрировала нейрохирургу Ложкину, как безмятежны, в отличие от мужа, ее собственные пальцы.

   Нейрохирург оценил. И прикрыл на мгновение своими анатомически безупречными руками грубоватые ладони собеседницы.

   — Как тебе это удалось? — откровенно спросил Саша. — Какие шансы у тебя были в тот день рождения? Никаких ведь…

   — Говоря иными словами, ты хочешь понять, как это я, чмо болотное, безобразие хуторское, заполучило Зоиного жениха себе в мужья? А вместе с ним одесскую прописку, возможность остаться на кафедре и прочие блага?.. У тебя-то, Саша, откуда такая ненависть ко мне? Я же тебе дорогу проложила к Урбанской — шагай и бери. Или твой вопрос — всего лишь психологический этюд?.. Хорошо, отвечу. Искусственно навязанный тебе Зоей в друзья Миша Волохов переспал со мной. Из жалости, конечно. А наутро его здорово переклинило, и он потащил меня в загс. Тоже из жалости, надо думать. И вот уже четыре года я выкладываюсь на все сто, чтобы отблагодарить Мишу и его мамашу за оказанную мне честь. Елена Ивановна при каждом удобном случае испепеляет меня взглядом и пытается уничтожить словом. А Миша эти же четыре года безутешно страдает и, судя по всему, вот-вот начнет пить… Но откровенность за откровенность… Как же так получилось, что Урбанская до сих пор не стала Ложкиной?

   Мрачным стало красивое лицо молодого нейрохирурга. Саша безрадостно признался:

   — Я несколько раз ездил к ней. Уговаривал. Аргументировал. Бесполезно. Здравый смысл в Зоиной голове и не ночевал.

   «Зато в моей он постоянно бодрствует», — чуть было не произнесла Лаура вслух. Она посмотрела на Сашу с нежностью:

   — Я долго так не продержусь… Осточертела мне и квартира эта, и Елена Ивановна со своим отпрыском.

   — У тебя есть какие-то конкретные планы? — насторожился Ложкин.

   — Какие могут быть конкретные планы в этой стране всеобщего планирования?.. Я пока еще не решила… А Урбанскую ты уломаешь, думаю.

   — Надеюсь… И все-таки признайся, что ты задумала? За границу?

   — Кому я там нужна?.. Пока надо рвать с Волоховым. Там посмотрим…



(1) (2) (3) (4) (5) (6) (7)





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ