БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Вероника Коваль

Мытилка

Повесть

Юлий Сергеевич жевал котлету, как брезгливая кошка. Домашние знали: будет разнос. Но обошлось. Он только хлопнул по столу стаканом с компотом, расплескав половину:

- Сколько говорить – компот люблю из сушки. А опять – вишня!

- Так ведь лето, - высунулась жена.

Хозяин ущипнул себя за бородку, раздул ноздри, но промолчал. Тяжело поднялся:

- Разбудите через полчаса.

И закрыл за собой дверь спальни.

Ровно через тридцать минут Галина Борисовна не спеша пошла в спальню, но вылетела оттуда, задыхаясь, как рыба. Герман бросился навстречу, споткнулся о порог, упал, больно стукнувшись коленом. Глядя с пола, он увидел, как отец сползает с кровати, судорожно хватаясь рукой за пододеяльник. Розовые цветочки на нем как-то кощунственно обрамляли синюшное лицо. На полу Юлий Сергеевич застыл, только в уголке рта пенилась гроздь слюны. Глаза остекленели.

Кривясь от боли в колене, Гера в тупой растерянности смотрел на отца. Тормошить его или, наоборот, оставить в покое? Он слышал, как мать кричала «Скорую!», а сам понимал, что отец уже ушел в невозвратность. Однако губы Юлия Сергеевича вдруг разомкнулись. Он прохрипел, но вполне отчётливо:

- Достал он меня…

И обмяк, разжав пальцы.



Народу попрощаться собралась горстка. Гроб поставили у подъезда, и подтянулись несколько сослуживцев Юлия Сергеевича, сомкнулся тихий круг старушек и старичков - соседей. Покойный изменился до неузнаваемости. Подходившие к изголовью знакомые невольно отшатывались и суетливо принимались расправлять цветы в подножье.

Горе Германа было не столь велико, чтобы помутилось сознание. Он отстраненно наблюдал за происходящим и удивлялся, что провожают человека в последний путь не так, как пишут в книгах или показывают в кино. Даже мать, слышал Гера, шёпотом наставляла соседку Фаню, как накрыть поминальный стол, но, спохватившись, собирала морщины в скорбную застылость. Сам он раньше боялся отца. В последние же годы относился к нему скорее с жалостью, но какой-то уничижительной.

Всю жизнь Юлий Сыромятко умел держаться на плаву. Занимал руководящие должности, потому отстегивал на хозяйство весомо. Всем занимался он – от починки утюга до возведения дачного домика. Но требовал беспрекословного подчинения. Не разрешал жене работать, вроде заботясь о её здоровье, но мог даже при посторонних назвать «хромуляка». Давал деньги сыну на его мальчишеские нужды, хотя, вытаскивая из портмоне купюры, не забывал напомнить, что он того не заслужил. Женитьбу Геры воспринял, как появление нового нахлебника, хотя Инна уже работала.

Сыромятко пришлось рано выйти на пенсию - сердце подвело. Пришлось вкалывать в ЖЭКе на скудную зарплату. Принимал он по телефону заявки жильцов на ремонт всяких систем. Всю смену переругивался с мастерами и заказчиками, что, конечно, приводило к сбоям в сердце. А командирские замашки не бросил. Инна, которая считала себя нереализованным психоаналитиком, объясняла его поведение комплексом неполноценности: мол, он, этот комплекс, растет в обратной пропорции к потере значимости социального статуса человека. Домашние поняли эту премудрость интуитивно. Они стали – неслыханное дело! – возражать Юлию Сергеевичу. Даже безропотная жена при очередной вспышке его гнева с ехидцей бросала:

- Эту бы грозу да к ночи!

И внучок Ванька перестал прятаться за кресло, когда дед бушевал, а с вызовом смотрел на него.



В похоронных хлопотах у Геры, который неожиданно оказался в новой для него роли главы семейства, к чему, кстати, совсем не был подготовлен, из головы вылетел последний всхлип отца. Но сейчас, в минуты прощания, вдруг вспомнился. Кто «достал?» Что значит – «достал?». В буквальном смысле слова – убил? Но он же был за обедом в здравии, врачи констатировали смерть от мгновенной остановки сердца. «Достал» инфаркт? Нет, скорее всего, он имел в виду человека.

Юлий Сергеевич не посвящал домашних в свои дела. По сути, сын ничего не знал о его жизни вне стен квартиры. Кто, например, собрался сейчас возле гроба? Гера сфокусировал взгляд на человеке, который несколько раз заходил к ним по каким-то делам.

- Степан (забыл отчество!), подскажите, кто есть кто. Неудобно как-то – никого не знаю…

- В основном, из проектного института, - с живостью отвлекся тот от скорбного действа. – Вон, в кепке, Сергей Брагин. Их кульманы когда-то рядом стояли, а это вроде братства. Дато Шолошвили с племянником Левоном. Лет десять - двенадцать назад они крепко поругались с Юлием. Он чинил им всяческие препятствия как начальник отдела, когда те захотели отпочковаться, стать частными предпринимателями. Левон даже грозился его подрезать, но это несерьезно. В клетчатом пиджаке – Гронский, бывший начальник отдела. Когда его «ушли», поставили Юлия. Поговаривали, что папаша твой не мытьем так катаньем должности добился.

- Как это – не мытьем…

- Ну, вроде не без его участия Гронского убрали. Но это сплетни. Кто знает правду и к чему теперь она? Всем нам пора бренные пожитки собирать… Замчинская Виктория Ивановна, месткомовская деятельница. Вот уж кого Юлий на дух не переносил! И она – соответственно. Правда, баба дотошная, интересы сотрудников не боялась перед начальством отстаивать. А он видел только дело, из-за него мог человека не пожалеть, даже, бывало, не разобравшись. Что и говорить, характер у него был не сахар. С парнем в черной рубашке Юлий когда-то в шахматном клубе занимался, иногда и у нас турниры устраивали. Кстати, ты знаешь, что батя твой – кандидат в мастера? Вон того, толстого, на костылях, первый раз вижу. Ишь, явился в кителе с иконостасом. Перед кем здесь хвастать?

- Они с отцом в совете ветеранов войны и труда состояли.

Однажды, года два назад, вспомнил Гера, в дверь позвонили. Он открыл. Его отодвинул костылём толстун, который проковылял в комнату и сходу рявкнул:

- Вертай папку!

Юлий Сергеевич забаррикадировался креслом:

- Шиш тебе, Потапыч!

- Башку отвинчу! – пригрозил тот и двинулся к креслу. Хозяин перебежал в другой угол, строя незваному гостю рожи. Тот заковылял было к нему, но вдруг безнадёжно махнул рукой и развернулся в обратную сторону.

Когда за ним захлопнулась дверь, отчаянная невестка спросила:

- Чего этот топ-сендвич от вас хотел?

- Не лезь в мужские дела!

Так ничего и не сказал.

Сейчас Герман прикидывал: один из них, возможно, «достал» батю. И у его гроба радуется. В каких делах они стыкнулись? В нём вдруг проснулся азарт. Вычислить! Найти! И – сработала логика: отомстить! Он вновь вгляделся в тающую толпу. Первой мыслью было: «Левон! Кавказская кровь!» Затем сообразил, что и Потапыч мог. Что там было, в этой папке? Скорее всего, протоколы заседаний совета ветеранов. Но и сухие записи могли таить компромат, борьбу амбиций.

- Cмотри сюда! – дернула Геру за рукав жена.

Он перевёл взгляд и увидел, как к гробу подходит невесть откуда возникшая женщина. Даже со спины было видно, что она хороша. Незнакомка наклонилась и поцеловала покойного в бумажную ленточку, которая опоясывала его лоб. Герман вздрогнул: даже он побрезговал. Когда женщина, вытирая слезы, повернулась, ветер колыхнул вуаль на черной шляпке, открыл её лицо. В нем было что-то странное: круглые кошачьи глаза, пухлые щечки и тонкие, будто склеенные губы. Или она сжала их в безмолвном крике?

- Ты ее знаешь? – шепнул Герман повисшей на его руке Инне.

- Знаю. Это его любовница!

- Чья любовница?

- Папани твоего.

- Ты что, с дуба рухнула?

- А с кем он накануне смерти в ювелирном серёжки разглядывал? С ней. И купил кому? Не невестке же, - съязвила она.

- Откуда ты знаешь?

- Да я, представь себе, захаживаю в ювелирный. Правда, просто поглазеть. Авось, думаю, мужа когда-нибудь раскручу на брюлики. Хорошо, папаня меня не заметил. А, может, лучше было бы его на месте разоблачить, как ты думаешь?

- Почему мне не сказала?

- Не успела. Ты с ночной пришел, потом Ваньку в сад нужно было собирать…

Ошарашенный Герман опять подошел к Степану:

- Вы эту женщину знаете?

- Конечно. Черемисинова супруга. Сам Черемисинов в командировке, её, видать, прислал.

«Теперь понятно, кто «достал», - подумал Гера. - Ревнивый муж». Он даже особенно не удивился известию о любовнице, потому что родители жили в неприязни. Только очень уж хороша, да и моложе бати.

Герман считал, что отец живет примитивной понятной жизнью. А оказалось – чёрт-те что! Нет, надо эту пружину раскрутить…

Когда в доме поулеглось, Герман стал приходить в себя от стресса. Но мысли путались. То он начинал ненавидеть отца, то считал, что Инна насочиняла, она склонна делать из мухи слона. То вдруг он представлял грузина Левона со зловещей улыбкой и ножом в руке, то вспоминал ссору отца с Потапычем. Как узнать правду?

Прежде всего Гера решил разобраться в бумагах отца. Тот хранил их в старом кожемитовом портфеле. Сын едва успел выхватить его из рук матери, которая уже направлялась к мусоропроводу. Краска опадала с портфеля, как чешуя, сбоку зияла прорезанная ножом дыра – у отца когда-то вытащили в автобусе бумажник.

Герман перебрал документы. Справки, квитанции, ведомости, старые расчетные книжки… Полустертая машинописная рукопись какого-то Кныша. Несколько чьих-то объяснительных записок, которым, как видно, отец не дал ходу. Ничего достойного внимания.

Вдруг среди этой макулатуры Герман обнаружил фотографию: кокетливая блондинка куталась в песцовую накидку. Не узнать её было невозможно. Она! На обороте отцовскими загогулинами было выведено: «Красавица моя!».

Герман был в шоке. Как непохоже на чёрствого Юлия Сергеевича! Вот оно – неопровержимое доказательство его двойной игры. Инна оказалась права.

«Надо узнать!» - решил Гера.



В записной книжке отца он нашел телефон Черемисиновых. Позвонил. Представился работником исполкома и уточнил адрес.

Улица Красных зорь оказалась на окраине, в частном секторе. Подходя к дому №18, Гера вдруг почувствовал смутное волнение: место знакомое! Да, именно сюда его ребенком приводил батя. Значит, эта связь уже давно! Мысли Германа окончательно перепутались, но он решил немедленно поставить все точки над «i». Так, казалось ему, будет честнее. Больше того, он испытывал радость борца за справедливость: разоблачит обманщицу, выведет на чистую воду! Он еще не понимал, что правдой нельзя размахивать, как саблей.

Калитку отворил, как видно, сам Черемисинов – худой, какой-то помятый, с глазами, словно уголья. Он просверлил гостя взглядом. Герман и слова не успел сказать, как тот крикнул:

- Клара, к тебе!

На крыльцо выскочила та, которую Герман успел запрезирать.

В халате и фартуке, обсыпанном мукой, Клара выглядела вовсе не роковой женщиной, как на похоронах, а обыкновенной домашней хозяйкой, хотя миловидной, похожей на артистку. Увидев Германа, она по-девчачьи ойкнула, скатилась с крыльца:

- Узнал-таки! От кого?

Герман резко отстранился. Вместо ответа показал фотографию:

- Что вас связывало с Юлием Сергеевичем?

Женщина растерянно переглянулась с мужем. Воцарилось молчание.

- Что ты знаешь? – спросил Черемисинов гостя с подозрением.

- Она с отцом состояла в интимной связи. Вы как муж тоже должны это знать.

В первый момент у Клары подкосились ноги, и она опустилась на ступеньку. Потом расхохотались. Муж ей вторил. Вытирая глаза краем камуфляжной майки, он выпалил:

- Дурень! Сестра она твоя.

Теперь ноги подкосились у Германа. Он действительно выглядел дураком со своими разоблачениями.

- Что мы тут стоим? – у Клары до сих пор не разгладились морщинки от смеха. – Пойдём, есть о чём поговорить.

Герман стоял посреди комнаты, как в столбняке. Черемисинов скоренько сообразил застолье. Гвоздём программы стали пирожки, которые словно бы к этому случаю и были сооружены.

- Ну, за знакомство, родненький ты мой! – с нежностью произнесла хозяйка. Она не сводила с Германа глаз.

Выпили.

- Теперь – за светлую память Юлия Сергеевича. Пусть земля ему будет пухом, - серьезно и даже торжественно произнес Черемисинов.

- Закусывай пирожками, - глядя гостю в глаза, сказала Клара. - Уж как папа любил моё печиво! («Папа»! – кольнуло Геру ревнивое чувство). Бывало, звонит с работы, что вечером придёт и просит обязательно пирожков с ливером. Принесёт в портфеле подарки девчонкам, да и меня не забудет. Расспросит, что и как, ничего не упустит. Поможет всегда. Даже внимательней был, чем муж. Не обижайся, Павлик. Ой, у меня из головы вон.

Клара выскочила за порог и крикнула:

- Томик, Сашуля, домой!

Растерянный Герман только и успел вставить:

- Почему же вы сами не объявились?

- Так папа мне строго-настрого запретил. Не хотел причинить боль Галине Борисовне и тебе. Мне даже казалось, он из гроба косится, не подойду ли я к вам.

В комнату, толкаясь, вбежали близняшки лет двенадцати. Германа поразило, что при явной похожести одна выглядела миленькой, а другая, с поджатыми губками, казалась вредной старушкой. При виде незнакомца они вытянулись по струнке и выжидательно посмотрели на мать.

- Девочки, я хочу вас познакомить. Это мой брат, а ваш дядя. Его зовут Герман.

Близняшки рты раскрыли.

- Потом, потом все объясню. А пока поздоровайтесь.

Смущены были все.

- Есть у нас еще Эммочка. Старшая. Ей семнадцать. Она ушла в турпоход. А вообще она поступила в экономический университет – на бюджет, представляете?

- Всего пять человек взяли, - с гордостью сказал доселе молчавший Павел.

- Принесите-ка альбом, девчонки, - разрядила напряжение Клара. – Покажите дяде.

Герман рассматривал семейный альбом под сбивчивые комментарии племяшек. Он заглушал в себе враждебное чувство, но не мог от него избавиться, особенно если на фотографиях был отец. Вот он стоит у фонтана с Кларой – нет, какая Клара, она, еще ребенок, прижалась к нему. А с Юлием Сергеевичем об руку молодая дама в темном обтягивающем платье, отчего её фигура напоминала виолончель. Замысловатая шляпка упиралась в ухо отцу.

- Родители разошлись, когда я ещё в школу не ходила. Почему – не знаю, не мое дело. Но папа меня не забывал.

Судя по фотографиям, это действительно было так. То он ведет дочку в школу, она в белом фартучке, с букетом астр, то в саду они рвут вишни, то играют в снежки возле перевернувшихся санок. И везде у отца такое выражение лица, какого Гера никогда не видел. «Почему отец не говорил о первой семье?» - с горечью думал он, переворачивая страницы.

Об одну фотографию он словно споткнулся. В их семейном альбоме хранился снимок отца в молодости. А запомнил её Гера потому, что половина была отрезана, и голова бати приклонилась к пустоте. Здесь эта фотография была в первозданном виде. Два парня в такой позе, в какой обыкновенно снимались друзья: голова к голове. Набычившийся, с упрямым чубом крепыш в рубашке с отложным воротником – отец; светловолосый, узколицый, интеллигентного вида – незнакомый юноша в свитере с оленями.

Почему отец безжалостно отсек его?

- Кто это? – спросил Герман. – У нас такая же фотка, только уполовиненная.

- Мама что-то рассказывала. Забыла я. Да что гадать, спросим у нее.

И не успел Герман ничего сообразить, как Клара крикнула:

- Мамуль, у нас дорогой гость, покажись!

Тут же, как актриса, дождавшаяся выхода на сцену, на коляске выкатилась пожилая женщина в чем-то лиловом, с перьями вокруг шеи. Её тучное тело колыхалось. «Про такую только и скажешь: «со следами былой красоты», - подумал Герман. Мистика! Ему казалось, что молодость отца была в далёком-далёком прошлом, а, оказывается, вот она, воочию!

- Анеля Францевна, - представила ее Клара.

Женщина протаранила гостя взглядом, как лазером, и вдруг выкрикнула, будто каркнула:

- Зачем явился? Хочешь добром разжиться? Думаешь, он Кларисочку бриллиантами осыпал? А если что и есть, так это её. Она же на твоё не зарится!

- Что ты, муся! – предварила Клара негодующий жест Германа. - Он недавно узнал про меня. Я знаешь как рада – братик появился!

- Бывают родственники хуже врагов, - отрезала Анеля Францевна, но голос её несколько смягчился.

- Ты лучше расскажи, кто на этой фотографии. Братик интересуется.

От фамильярно-простецкого «братик» Геру покоробило, но он сдержался.

- Мусенька, ну, не ерепенься! – томно протянула Клара.

Видно, мать выполняла все её капризы, потому что пробормотала:

- Ну, Юлий и Володя. Вместе учились в военном училище.

- И что, чёрная кошка меж ними пробежала? Ой, муся, подозреваю – из-за тебя. Точно?

- Грехи молодости, - неопределенно, но не без кокетства, высказалась мать.

И добавила с усмешкой, прищурив ледяные глаза:

- Тебе туда совать нос ни к чему, родственничек новоявленный.

Она проворно крутанула колеса руками в чёрных перчатках. Даже не попрощалась.



По дороге домой Герман приводил в порядок растрепанные мысли. Надо же так лопухнуться с версией о ревнивом муже, «доставшем» отца! Он ещё не знал, к добру ли случившееся, однако его внутренний недоверчивый часовой, не смыкавший глаз в последние дни, ушёл с поста. В обретённой семье была открытая тёплая жизнь, даже молчун Черемисинов проскальзывающей изредка улыбкой подтверждал это. А некоторая агрессивность Анели Францевны только добавляла перчику в этот семейный бульон. Герман чувствовал: не случайно она увильнула от вопроса. Значит, есть какая-то тайна, и она связана с той самой уполовиненной фотографией. Этот «икс» нужно раскрыть. Только как подобраться к старухе?

Другая мысль: рассказать о Кларе матери и Инне? Мать, конечно, если узнает, выльет на неё ведро грязи. А интересно, неужели она не знала? Или прожила столько лет, сцепив зубы? Какая, наверное, боль её терзала! Герману стало её безумно жаль, хотя близости у них никогда не было.

Вдруг ему пришло в голову: почему отец, видный мужчина, женился на хромой девушке? Из-за выгоды? Нет. Мать выросла в интернате для инвалидов, выучилась на бухгалтера и работала в какой-то конторе, пока не родился сын. Неужели любовь? Только что-то прикрывал её отец слишком тщательно – мрачностью да придирками. Скорее всего, этот второй «икс» как-то связан с первым. Поговорить бы с матерью откровенно, да откликнется ли она? Кстати, оказывается, отец не хотел причинять ей и сыну боль. Значит, проявлял сердечность или хотя бы деликатность! Вот и пойми родного папашу…

А Инна? Ей-то новые родственники ничем не грозят. Столько лет не беспокоили, тем более, не навязывались. Может, они с Кларой подружатся? И само собой всплыло воспоминание: как-то они с Инной крупно поссорились, и она, забрав Ваньку, ушла к матери. Он тогда понял, что родная жена может враз стать неродной. Вот просто - была и нет. Отрезала. А кровь – другое дело. Ему в детстве хотелось сестру или брата. Сколько он мать просил! Она его только по губам шлёпала. А тут – такая милая, своя. Только поймёт ли это Инна? Захочет ли делить его с новой роднёй?

Гера так и не решился преподнести семейству сногсшибательную новость. За него все решил случай. Не удержался он и повел Ваньку к Черемисиновым. Близняшки сходу зацапали двоюродного братишку – видно, Клара им все объяснила. Они были в восторге от малого, тормошили его, пичкали сластями, совали купленные заранее машинки.

Объявилась и старшая, Эмма. Едва Герман взглянул на девушку, как у него мелькнула мысль: «Вот какой красавицей была в молодости Анеля!» У девушки были такие же глаза – их взгляд леденил и в то же время проникал в самое сердце. Даже у Германа оно, бедное, зашлось. Этот взгляд и высокая посадка головы, обрамлённой длинными прямыми волосами, придавала Эмме надменный вид. Она, для знакомства пожав дяде руку, не расплылась в улыбке, а усмехнулась снисходительно, как бабушка. А он подумал: вот бы привести её в компанию – все мужики от зависти подохнут.

Когда Гера с разомлевшим от неуемного гостеприимства сынишкой возвращался домой, он, смущаясь, сказал:

- Мы пока ничего не скажем, ладно? Сделаем сюрприз – приведем девочек в гости. Вот мама и бабушка удивятся!

Едва они переступили порог, Ванюшка закричал:

- Не скажу, где мы с папой были, ни за какие конфеты не скажу!

- Колись, Герчик, где вы были? – сладко пропела Инна, и он понял, что её хватка не ослабнет. Тут и Галина Борисовна в прихожую выглянула. Одно к одному! И Гера выпалил про Клару, про трех девчонок и Черемисинова впридачу. Про Анелю он умолчал. Совсем осмелев, он спросил мать, знает ли она, что у него есть старшая сестра.

Галина Борисовна словно не слышала вопроса. Не спеша, заколола перед зеркалом седеющую прядь и ушла в свою комнату. Ручку двери повернула – заперлась.

Инна же увидела ситуацию совсем в другом свете. Недаром она работала помощником нотариуса:

- Если двое наследников, значит, должно быть завещание.

- Я не знаю, - растерялся Гера.

- А она тебе не говорила? Не намекала на долю в наследстве?

- Нет.

- Чую, не видать нам теперь дачи, как своих ушей. Оттяпают её твои Черемисиновы! На кой ляд ты к ним пошёл?

Германа как холодной водой окатили. Не ожидал он такого от жены. Она вроде добрая и хлебосольная…Инстинкт частника, что ли? Знает, что после смерти матери будет хозяйкой дачи. Тошно от этой мысли стало. Он только рукой махнул и ушел на кухню варить кофе: так всегда он отключался от тяжких мыслей. Не хотелось ему думать про плохое. Он ведь сам сестру нашёл. Хотя… Кто знает, что бы случилось через какое-то время?



Поскольку одна линия поиска оборвалась, едва начавшись, нужно было прорабатывать другие. Прекращать Гера не собирался. Напротив, погружаясь в тайные глубины отцовской жизни, он ощутил, как шевельнулось в нём – впервые! – чувство близости с ним.

Разволновавшись, Герман тут же позвонил Дато Шолошвили – назначить встречу. Однако прямо по телефону бывший сослуживец подтвердил, что конфликт действительно имел место. Сыромятко тормозил их попытку отпочковаться от отдела и открыть собственную мастерскую. Да, темпераментный Левон пригрозил. Но Дато предложил некоторые заказы передавать мастерской при отделе. На том порешили, рюмкой коньяка припечатали – и конец.

Стало ясно, как божий день: и эта версия лопнула.

Оставался Гронский – тот самый, кого отец якобы подсидел, заняв его место начальника. Конечно, это мотив «достать». По крохам Герман собирал сведения о нём. Вспыльчив был Гронский Вячеслав Иванович. Долго не разговаривал с новым начальником. А однажды за каким-то застольем встал, с размаху хлестнул Юлия по щеке и ушёл. Отец с его самолюбием перенести такого не смог бы. Но не настолько же, чтобы умереть! Всё-таки Гера позвонил Вячеславу Ивановичу. К телефону подошла жена. Сообщила, что неделю назад муж уехал к дочери – помочь ей ремонтировать квартиру. О давнем инциденте она не слышала, никогда Гронский не отзывался плохо о Юлии и после похорон очень переживал.

Герман постоянно навещал Черемисиновых. Он звал жену, но она только фыркала. А однажды с торжествующим видом преподнесла:

- Ты хоть паспорт своей ненаглядной сестрички видел? Нет, конечно, уши развесил. А я узнала: её зовут Клариса Ефимовна, девичья фамилия Радомская, по отцу Фишман. Так что еще большой вопрос, не попался ли сам свекор на удочку этих аферисток.

Засомневался Гера. Почему у Клары была не отцовская фамилия? И решил прямо спросить.

Покопавшись в шкатулке палехской работы, Клара извлекла свидетельство о расторжении брака между Анелей Францевной и Юлием Сергеевичем. Фамилию, выйдя замуж, мать оставила свою, потому что «Сыромятко» - неблагозвучно, а она выступала с эстрады. Удочерил её отчим, Ефим Моисеевич. Но он уехал в Америку, а мать отказалась.

- Успокоился? – рассмеялась Клара, прочитав его мысли. Она, к её чести, ни разу не спросила, узнали ли о ней в семье брата. А его принимала со всей душой. И он не приходил без подарков. Эммочке купил дутый браслет и с удовольствием сам надел ей на тонкую, с голубыми прожилками, руку. Она только еле улыбнулась, но браслет не сняла. И опять Герман поймал себя на грешной мысли: как жаль, что Эмма родня. Вот бы! А что - «бы», он и сам не знал.

Мать и жена как сговорились: ни о чем не спрашивали, будто им просто страшный сон привиделся. Но молчание оказалось невидимой стеной. С матерью у них всегда доверительности не было, но Инна! Отец будто затягивал их в воронку, в неё вовлекались всё новые люди, что-то менялось в их жизни. Или сам Герман крутанул эту воронку? Не воткнись ему в мозг слово «достал», жил бы он как раньше, ни о чём не задумываясь. Но оборвать поиски он уже не мог. И не простое любопытство двигало им, как вначале. Он должен постоять за родного человека!

Интуиция упрямо возвращала его к искалеченной фотографии. Связана с ней какая-то таинственная история, ей богу! Но как подобраться к Анеле? Во время его посещений она ни разу не выезжала из своих апартаментов. А просить Клару, чтобы та выведала, не решался. Что, скажет она, привязался ты к этой старой фотке?

Значит, пока надо прощупать Потапыча. Может, секрет в папке, которую тот клянчил у отца?

Гера разыскал телефон ветеранского общества и спросил наугад Сергея Потапыча. «Василия Потаповича», - вежливо поправил его девичий голос и, узнав, кто звонит, сообщил телефон. Василий отозвался охотно:

- Я и сам хотел с тобой побалакать, вдвоем Юлька вспомнить. Давай топай ко мне.

Василий молча провел гостя в неухоженную, напичканную газетами комнату. Присел на стул, неестественно отставив ногу. «Протез», - понял Гера. Он достал нагревшуюся за пазухой поллитровку «Пшеничной». Разлили. Помянули. Ветеран только морщился и крякал.

Гера как бы невзначай спросил:

- Из-за чего вы тогда у нас войнушку устроили? Какую такую сверхважную папку батя зажулил?

Тут хозяина прорвало. Его мысли обгоняли слова, да еще и рюмашка речь притормозила. Все-таки Герман понял главное. Оказалось, Василий геройски воевал, два ордена Славы имеет. Рассказывал о своих подвигах племяшу Ромке. Когда тот подрос, в разум вошел, сказал: «Тебе, дядь Вась, надо мемуары писать». И даже принёс ему старенькую «Москву» с западающими литерами «м» и «к».

Василий возьми да и напиши! От упрямой машинки пальцы сбил, но выложил, что на душе накипело. Под копирку – два экземпляра. Ромка отнес рукопись знакомому журналисту – почитать, подредактировать. Тот держал текст больше года. Василий уж и думать о нём забыл. А Юлий Сергеевич как-то заметил на лотке книжку «Обыкновенные герои». Название знакомое, он её в черновике читал. Только автор – не Василий Кныш, а Геннадий Александров. («Кныш!» - вспомнил Гера, - ведь именно эту фамилию он и видел на жёлтой папке, когда разбирал отцовские бумаги!). Пробежал Юлий Сергеевич по страницам – точно, Василия книга. Принёс ему. «Давай, говорит, эту паскуду привлечём, будет знать, как воровать чужую жизнь». А Василий расстроился, конечно, но в суд – ни в какую. Мол, на старости лет судиться! И вообще. Важно, что боевые товарищи прочитают о себе, а кто написал – без разницы. Поскандалили они, Юлий обозвал приятеля непротивленцем и ушел. А папку со вторым экземпляром, оказалось, увёл под шумок. Вот Василий и приходил за ней. А Юлий не вернул и подал в суд. Предъявил второй экземпляр на щербатой машинке – такой же, как и первый.

- И что? – растормошил Гера умолкнувшего Кныша.

- Выиграл Юлёк! – словно проснулся тот. – Оттяпал у поганца для меня кругленькую сумму. А сам, заметь, и копейки за судебные издержки не принял. Ну, сложились мы с сыном и купили щитовой домик на шести сотках. Приезжай, там рыбалка мировая. Выпьем за твоего папаню - справедливый был человек! Приезжай! Обижусь, если побрезгуешь.

Вот тебе ещё одно лицо бати!



Гера запутался окончательно. Впервые за его сознательную жизнь явилась мысль, что на чёрное и белое мир делить нельзя. И людей тоже. Переплелись в них грехи и святость, низость и благородство, злость и умение простить. Видно, так природа и или бог распорядились, чтобы человек умел приспосабливаться к обстоятельствам – иначе не выжить. Так получается, нет людей хороших и плохих? Ведь есть же! А где критерий – отличить? Тут уж Гера совсем увяз в глубинах психологии. Инку сюда, она бы всё по полочкам расставила, психолог доморощенный. Но получается, этот психолог не может правильно оценить ситуацию в собственной семье?

Нет, лучше думать о другом. Например, как узнать у матери, не обидев её, о прежней семье отца?

Вспомнил Гера о лучшей подруге Галины Борисовны. Решил подобраться к ней. Василису Савельевну все называли просто Васса. Получилось так, что мать попросила отвезти ей куль картошки, и сын, к её удивлению, сразу согласился. Громогласная великанша Васса заполонила собой десятиметровку, как медведица берлогу. Она водрузила на стол плюющийся чайник, розетки с вишневым вареньем и пузатые, как она сама, кружки. Еле развернувшись, освободила место для гостя. Гера не стал искать обходный манёвр, в лоб спросил, не знает ли она, как поженились родители.

- Как же не знать, котик, когда я их и свела – то ли на счастье, то ли на горе, - басила Васса, прихлебывая из кружки. - Мы с Галиной познакомились в санатории. Она тогда в бухгалтерии нашей швейной фабрики работала, из-за инвалидности каждый год подлечивалась. А у меня артрит так суставы скрутил, что шагну – падаю. Ну, дали мне путёвку – в те поры о рабочем человеке думали, не то что нынче. Там мы с Галиной за одним столиком оказались, а потом и в одну комнату попросились. Я подметила, она норовит в столовку прийти раньше всех, а уйти – позже. Поняла – стесняется она своей хромоты. Ясное дело, девка молодая. А лицо у неё было, а фигура – загляденье! И голос – чисто Русланова. Как запоет про белой акации гроздья душистые, аж слезу выжмет. У меня-то в ту пору уже двое детей было, муж нормальный. Понимала я, как Галине хочется семью иметь, хоть она никогда не жаловалась – железная была леди, как теперь говорят.

С каким диагнозом попал Сергеич – сказать не могу. Знаю только, что радоновые ванны принимал. Какой-то он был понурый. Вечерами все кефир пьют, а он, гляжу, к рюмашке тянется. И на танцы не ходит. Чувствую, нелады у мужчины с личной жизнью. Мы с ним в очереди на ванны встречались, так я его разговорила. От жены, оказывается, ушел. Невыносимо вроде стало. В подробности не вдавался. Говорит, забыться хочу, только апатия, не могу ни к одной женщине подойти.

Я слушаю и на ус мотаю.

Через недельку сочинила я себе день рождения. Собрала в нашей комнате тёплую компанию. Сергеича усадила на кровать рядом с Галиной. Смотрю, она зарделась, как девочка. А токи телесные - они передаются. Сергеич, замечаю, к ней повернулся, мускату налил, огурчик порезал. Она пару рюмок хватила и осмелела. Как запоет про гроздья душистые! У него прямо челюсть отвисла. Расцеловал он её. А про физический недостаток, конечно, не догадался.

Нашла я предлог, увела компанию, а голубков оставила. На диване в холле перекантовалась. Часов в шесть утра Сергеич – шасть к себе. А я его окликнула. Подошел он и говорит:

- Женюсь я на Галине. Как только в город вернемся.

Неловко мне стало, что по сути вещей обманули мы его. Намекаю:

- Товарец-то с брачком!

- Знаю! Она не скрыла. Но мне всё равно. Чем хуже, тем лучше.

Царапнуло меня: отчаяние мужика толкает. Но что делать? Сам решил. Тем более, Галина на седьмом небе.

- Не получилась у них семейная жизнь, тетя Васса, - сказал Герман.

- Не получилась, - шумно вздохнула она. - Жили вместе, а по сути вещей, каждый в одиночку. Сергеич на Галине свою неудачу с первой семьёй вымещал. Любил он, видать, ту женщину всю жизнь.

- Причём же я? Почему я от них тепла не видал?

- Ну, мужики – они больше в ребёнке его мать любят. К жене остыл, и дитё не нужно. А Галина – она страдала. Любила его без ума.

- Так страдала, что меня не замечала?

- Ты, котик, не знаешь, как женщина любить может. Моя мать, когда отец её бросил, отвернулась к стенке и так пролежала года четыре. Нет, на работу ходила, а придёт – и к стенке. Хорошо, бабушка была, растила меня. А её не трогала, понимала. Уж и ты, котик, пойми мать: несчастная она.

- А известно было про его дочь?

- Шило в мешке не утаишь. Но она – будто не знала. Словом не обмолвилась.

- Не знаете, были у отца враги? – на всякий случай спросил Гера.

- Кто ж его знает? Он не из болтунов был. Хотя постой, вспомнила случай. День рождения его справляли. Вдруг звонок по телефону, резкий такой, аж у меня сердце хватануло. Сергеич бросился, чтобы никто не перехватил. Сказал: «Я», секунду послушал и всё – как подменили его. Буквально помертвел. А Галина, я еще удивилась, ухом не повела. Видно, не впервой такое. Кто, что – не знаю, котик. Но даже мне долго не по себе было.

С того дня гвоздём в голове Германа засела мысль: кого отец боялся? А Инна не унималась. Она бы и на амбразуру бросилась за уютное гнездышко в деревне Пороньки. Но какое оружие было в ее распоряжении? Только одно – компромат. Вот она и копала. Где могла. Принесла Герману сенсационную новость: мать Кларисы была ресторанной певичкой. Известное дело, чем такие девицы занимались по совместительству. А яблочко от яблони недалеко падает. Бедный Черемисинов! В такую семейку вляпался. Нет, подальше, подальше от неё! Инне эта логика казалась неотразимой, и она вскипела, когда Гера просто рассмеялся. Да, подумал он, в Анеле и сейчас артистка сидит. А жена с такой неприятной стороны открылась, что страшно.



В то утро Герман проснулся с твердым намерением прикрыть своё прогоревшее «детективное бюро», не копаться в прошлом. Жена уже выскользнула из постели, не потеревшись о его плечо, что было у них маленьким тайным обрядом. Впрочем, в последнее время она и о других тайных обрядах будто забыла. Чего ей неймётся?

Он, уже на взводе, прошел умываться мимо кухни, хоть его и накрыло облако кофейного аромата. Телефон в прихожей очнулся от спячки ровно в тот момент, когда Гера проходил мимо.

- Да! – рявкнул он в трубку.

Там помолчали. Потом низкий вибрирующий голос Анели произнёс:

- Герман? Жду вас сегодня. Мои уехали к сватам. Нужно поговорить о деле.

Гудок. Анеле даже в голову не пришло, что Герман может быть занят. Или дело настолько важное, что она не сомневалась – он бросит всё и примчится.

Конечно, примчался.

Анеля отперла дверь и укатила в гостиную. Гера переобулся в разношенные шлёпки, почему-то долго причесывался, поправлял рубашку. Видимо, настраивался перед разговором, а что он будет важным и, скорее всего, неприятным, не сомневался.

Он вошел в комнату. Анеля сидела напротив окна, в которое бил свет, поэтому он сразу увидел, как по бороздкам морщин у неё катятся слезы. Очень крупные и прозрачные. В них даже вспыхивали крошечные солнышки. Она не вытирала их, руки её будто отнялись. Гера не знал, что делать. Молчал. Анеля заговорила сама:

- Ты на меня не держи обиду. Я проверяла – действительно ли ты принял нас. Уж лучше не привыкать, чтобы потом не разочароваться.

- Свой я, - пробормотал Герман.

- Теперь знаю, - Анеля отерла лицо. - Потому и прошу тебя. Умоляю! Если бы могла, стала бы на колени!

- Что вы такое говорите! – испугался Гера.

- Умоляю – не бросай Кларисочку! Не оставляй её одну с тремя детьми!

- Одну? А Павел?

Анеля горько усмехнулась:

- Ты что, не понял? Худоба не смутила? Онкология у него. Врачи говорят - вопрос времени.

Германа как по голове ударили:

- Клара всегда веселая…

- Такая она. В меня. Ни за что не покажет, что сердце на части рвется. А я тебя прошу, потому что не время гордыню тешить. Разве я могу спокойно сойти в могилу, если знаю, что дочь на муки обречена? Был бы жив Юлий, разговору бы не было. Любил он нас.

- Кого – нас?

- Её и меня. Любил. Теперь его нет, и никого в этом городе у Клары не будет. Кроме тебя. Если ты человек, ты не дашь ей пропасть. Ведь правда?

Анеля с такой тоской и надеждой взглянула на Германа, что у того сердце зашлось.

- Она моя сестра.

- Спасибо тебе. Ты поверил. Но хочу тебя предупредить: кое-кто не верит, что она дочь Юлия.

- Инна? – вырвалось у него.

- Жена твоя? Чувствую, она и тебя против нас настраивает. Что ж, её можно понять. Как и мать твою. Но я не о них. Есть человек, который говорит, что Кларисочка – его дочь. Предупреждаю тебя, потому что он недавно вернулся в наш город и явился ко мне. Честно говоря, я было подумала: не сказать ли ему, что так и есть. Тогда он её с детьми под крыло возьмет. Но не могу быть предателем. Дочь обожала своего родного отца. И Юлия не предам, хоть никогда его не любила. Видишь, говорю тебе, как на духу. А ты решай.

- Отец это чувствовал и потому ушел от вас?

Анеля усмехнулась:

- Не он ушел, я его «ушла». Сказала: опостылел ты мне. Он понял. А чтобы ты всё понял, я должна издалека начать. Ты готов?

- Готов.

- Тогда слушай.

Моя мать в Польше вышла замуж за русского и уехала с ним в этот город. Отец умер, жить стало невыносимо, мы голодали. Что там ужасы рисовать – всё понятно. На счастье, у меня голосок был, да и мордашка ничего. Взяли меня петь сначала в ресторан на вокзале, потом в хороший. Приглашать начали на вечеринки. Но вольностей – ни-ни! Не позволяла. Шляхетка как-никак!

Однажды в Дом офицеров пригласили. Там был бал выпускников военного училища. Спела я «Ландыши» и пошла со сцены. У кулис меня догнал юноша и пригласил танцевать. Почему бы нет? Радостей тогда в жизни мало было. Да и юноша, звали его Володя, мне понравился. Из-за улыбки. Веришь, как будто себя настежь распахивал – доверчиво, даже беззащитно. Мы как пошли танго танцевать – словно всю жизнь были парой. Даже рост – прямо глаза в глаза… Вдруг он спохватился: «Меня товарищ ждёт, пойдемте, познакомлю». Вышли в вестибюль. Там на гардеробной стойке лежали несколько фуражек, а их караулил этот товарищ – Юлик. Мы пожали друг другу руки, и, ты веришь, я почувствовала, что он в меня влюбился. Сразу и насмерть.

Мне очень нравился Володя. Но – опять моя гордыня – не хотелось мне, чтобы он это понял. Поэтому я и Юлика возле себя держала. Сейчас понимаю, что нельзя с огнём играть. А тогда! Любо было двумя парнями вертеть. Закрутился роман, да все быстрей, потому что скоро надо было им разъезжаться по месту службы. А мы везде втроём! Я бы и рада только с Володей остаться, но неудобно как-то было. Всё-таки пару ночей мы с ним провели. Куда моя шляхта смотрела? Я обо всём на свете забыла! Для меня теперь вопрос был решен – еду с ним в Горьковскую область.

Спустя несколько дней пришли они оба ко мне от Лёди. Так называли единственного фотографа в нашем городе. Смеялись, рассказывали, как он их усаживал голова к голове. Печенье «Шахматное» принесли. А у меня был индийский чай – к гонорару довесок. Сели чай пить. И сейчас перед глазами стоит – в кресле, где ты сидишь, Юлий расположился, нога на ногу. Володя на диване. Я в кресле у окна. Помню, так пахло резедой! Разговорились. У них как раз вся часть гудела. Девица какая-то, они её «калоша» называли, от курсанта к курсанту переходила. На днях выяснилось - у неё венерическое заболевание. И больше двадцати парней она заразила. Ты извини, что такие вещи рассказываю – жизнь. Юлик сигареткой попыхивает, улыбается и вдруг говорит Володе: «Ты-то проверился?» Меня словно плетью хлестнули. Смотрю на Володю – он белый, как мел. Кинулся к Юлику, кричит: «Ты спятил?» Он готов был убить Юлика, а тот засмеялся, в окошко вылез и – в калитку. Володя стал меня теребить, кричать, что тот подлец, что всё враньё. Но чем больше он разорялся, тем меньше я ему верила. И сказала: «Видеть тебя не хочу». Он без слов поднялся и вышел. Вот так несколько слов поломали три судьбы.

Через неделю я сама позвала Юлия в ЗАГС.

Володю больше не видела, подружка моя его провожала. Он сказал: «Передай Сыромятко – не прощу». Юлий остался работать в училище, потом в какую-то секретную лабораторию перешел. Кларисочка родилась через восемь месяцев: споткнулась я. Была она с куклёшку. Но потихоньку оправилась, набрала вес. Только с Юлием сразу не заладилось. Думала – стерпится-слюбится, ан нет. Меня в нем всё раздражало. Я, надо сказать, нетерпимая была, максималистка. Может, если бы любила, оттаяла бы. О Володе старалась не думать. Шесть лет мы с Юлием промучились, потом я не выдержала и велела ему уходить.

- Так он правду тогда про Владимира сказал?

- Я спросила. Он ответил: «Я без тебя жить не мог». Понимай, как хочешь.

Лет шесть спустя встретила Ефима. Прилип он ко мне. Стали жить. Славный был человек, тихий. Юлию пришлось с дочкой встречаться не дома. В кино они вместе ходили, в зоопарк, на каток. Я видела, как ему плохо, понимала, что лишила его дочери, но ничего с собой поделать не могла.

Кларисочка подрастала, а в это время евреи начали уезжать из страны. Ефим стал нас уговаривать ехать в Америку. Я знала, что не поеду, а дочке решила дать шанс. Сколько сил и слез потратила, чтобы уговорить Юлика согласиться на удочерение Клары отчимом! Но уговорила. Только всё зря – не поехала она. Встретила Черемисинова, выскочила за него, Эммочку родила…

- А Ефим? Он может позаботиться?

- Он прожил в Детройте года три и погиб. Нелепо! Открывали дверь огромного фургона, и ручкой ему прямо в висок. Он мимо проходил, а видел плохо…

Теперь слушай дальше. Месяца два назад вдруг – как снег на голову. Володя! Позвонил по телефону. Ну, адрес он помнил, говорит: «Никогда улицу Красных зорь не забывал!». Договорились вот также, когда моих дома не было, встретиться. Ночь я не спала, конечно. Пришёл он. Еле я его узнала. В чём душа держится. Вместо русой шевелюры – клочок пуха. И улыбка другая. Колючая какая-то. Он меня, думаю, и подавно не узнал: студень вместо стройной девчонки. Смешно даже - неужели у нас любовь была? Расспросил он про мою жизнь. Как Юлий – не спросил. Сказал, что преподавал в военном училище, был завкафедрой – забыла, в каком городе. Так и не женился. Сюда по делу приехал, по какому – не обмолвился. И вдруг спросил, когда дочка родилась. Я, ничего не подозревая, ответила. А он в лице изменился. «Моя, - говорит, - дочь». По срокам, мол, выходит. «Я, - говорит, - всю жизнь чувствовал, что от нашей любви должен ребенок получиться!» Как его убедить? Поднять документы в роддоме, что девочка восьмимесячная родилась? Не хочу, пусть сам копается, если ему нужно. Я только умоляла, чтобы он моим на глаза не показывался. А он как застыл.

«Зачем ты пришёл?» - спрашиваю его. «Узнать, почему ты тогда поверила ему, а не мне. Он мерзавец, прощенья ему нет, а ты? Неужели не поняла, что он меня отшить хотел? Оба меня предали – и любимая девушка, и друг. Как мне жилось с этим – не задумывалась?».

В общем, разговор был мучительным для нас обоих. И закончился ничем.

Анеля покопалась в складках пелерины и вытащила бумажку с телефоном:

- Я тебя, родной, прошу: поговори с ним. Пусть не тревожит напраслиной нашу семью. Не забудь: Владимир Петрович Смирнов.



Уж, кажется, привык Герман, что только ниточку потянешь, - такой узелок выскочит! И всё-таки сегодня новость его сразила. Из всего разговора с Анелей в мозгу у него кололась занозой только одна фраза: «Передай – не прощу!» Вот оно! Жуткая ссора и месть. Гера удерживал себя, чтобы тут же не набрать номер. Нужно было продумать стратегию и тактику беседы.

Мысли перескочили к другой новости: неизбежность смерти Черемисинова и последствия. До него только начало доходить, какой груз он обещал взвалить на себя. Три племянницы да свой Ванька! Надо сказать, при отце Гера, по большому счету, забот не знал. Школа, технический вуз. С работой повезло: занимался организацией транспортировки грузов в солидной компании, по-научному, логистикой. Уж и лысинка округлилась, и животик стал выпирать. Даже женитьба и рождение ребенка почти ничего не изменили. Инна несколько месяцев не работала, мать оказалась хорошей бабушкой. Что сыну недодала, во внука пошло.

Кончина отца впервые заставила его проявить себя мужчиной – от мелочей до важных для семьи вопросов. Очень скоро оказалось, что денег от зарплаты до зарплаты - впритык. У отца остались сбережения, но мать рубанула: «Растрынькать не дам». «А если начну своё дело?» - вырвалось у Германа. «Сначала созрей, потом поговорим». Вот он и созревал все эти месяцы - параллельно с сыщицкими хлопотами. Теперь, понял он, нужно раскручиваться. Хорошо, успел познакомиться с Левоном месяца через два после похорон отца. Хорошую идею тот подал да подсказал, с чего начинать, чтобы не облапошили и не прогореть. Ничего, ничего, мать с Инной ещё узнают! Что узнают, он не сформулировал, потому что мысль метнулась к жене. Адреналина у него в крови сейчас прибавилось, и он, не дав себе задуматься, решил сказать всё. А там будь что будет.

Инна выслушала сбивчивый монолог с подозрительным спокойствием:

- Вот и приехали, стация «Вылезай». Твоя Кларочка с тремя девками нам на шею сядет и ножки свесит.

Чувствовал Герман - не по сердцу жене будет новость, но такого не ожидал. Сострадать она, видно, не умеет. В горле у него булькали какие-то звуки, но он их глотал, чтобы не вышли они криком. Только дотронулся до её руки – иногда прикосновение лучше слов. В нем была мольба: пойми!

Не поняла. Сочла этот жест за слабость. И пошла ва-банк:

- Хватит с меня. Выбирай – мы с Ванькой или они.

Выбор – это, может быть, самое тяжёлое в жизни. Будто сам себе приговор подписываешь. Корить потом некого. Прежде Герман не любил принимать решения. А теперь – надо. И он медленно, отчётливо проговорил:

- Если племянницы останутся сиротами - не брошу. А ты тоже выбирай – признаёшь мою сестру или нет.

Когда на следующий день Гера вернулся с работы, Инны с сыном не было. Он почувствовал себя предателем. Метался по квартире, бросался к телефону, но в последний миг будто кто-то хватал его за руку.

Как перевернулась ситуация! Герман поймал себя на мысли, что стал чувствовать себя лучше в семье Черемисиновых, чем в собственной. Нет, не годится это! Он мужчина, он должен поставить всё на свои места.

Сначала – мать. Гера решил открыться ей, хоть и не рассчитывал на поддержку, зная, как любит она внука. Улучив момент, вошел в её комнату. Галина Борисовна полулежала в кресле. Глаз не открыла. В этом он усмотрел укор себе. Но отчаяние заставило его прижаться к вялой материнской руке. Она не оттолкнула. Он, торопясь, выложил всё. Отвел взгляд – знал, что ранит мать, но говорил, исповедовался. Сказал даже, что Клара дала ему почувствовать такое родственное тепло, какого он не видел в своей семье. Не коснулся только истории с соперничеством, так круто развернувшим жизни нескольких людей.

К изумлению Германа, его слова вливали в Галину Борисовну силы. Она приподнялась, глаза ее заблестели, но были видны в них смятение и растерянность. А заговорила она не о том, чего ждал от неё Герман, а совсем о другом:

- Ты пришёл ко мне. Значит, прощаешь! Да, сынок?

- О чём ты, мама?

- Как могла я столько отдавать мужу, что не оставила ребёнку? Да я преступница! Когда опомнилась, было поздно. Между нами безвоздушное пространство образовалось. У меня не было сил прорваться к тебе, а ты всеё отдалялся. И если ты меня не простишь, я только скажу себе: поделом!

Впервые Герман видел слёзы матери. Галина Борисовна коснулась губами его макушки, и он почувствовал себя ребёнком.

- А насчет Инны не беспокойся. В ней же казацкая кровь. Остынет - поймет, что глупость сделала. У меня есть что ей сказать.

- Сделай так, мам, чтобы мы, обе семьи, встретились. Мне кажется, если Инна и ты увидите детей, вы по-другому рассуждать будете.

- Обещаю…



В тот же вечер решил Герман сделать последнее дело. Телефонный номер, как заклятие, повторял. Не мог собраться с духом. Как назваться, какой предлог сочинить? Швырнет Смирнов трубку – и кранты. Пока собирался, сморило его. А сон привиделся странный: шагает он босиком, но в галифе, и вдруг, откуда ни возьмись, котята разной масти. Прыгают возле него, да так высоко, словно внутри у них мячи. И на каждом котёнке цифра. До лица достают, царапают. А он, хоть спит, но соображает: собака – к другу, а кошка, да ещё нумерованная, к чему?

Хитроумных ловушек Герман придумывать не умел. Всегда рубил сплеча. Так и поступил. Когда долгие длинные гудки – какое испытание! – всё-таки сменились дребезжащим тенорком, представился, как есть:

- Владимир Петрович? Я сын Юлия Сергеевича Сыромятко. Хотел бы с вами встретиться.

- Что ж, - после долгой заминки и кашля ответил тенорок. – Квартира 293.

- А улица? Дом? – закричал Гера, боясь, что Смирнов водит его за нос.

- Ваш дом. Последний подъезд. Только прошу - не позже пятнадцати часов.

Герман чуть с табуретки не грохнулся: «Ваш дом!».

В два он уже взлетал на лифте на девятый этаж. Нажал кнопку, но увидел, что дверь приотворена. Вошёл. В подушках обширного дивана утонул щуплый старичок, прикрытый бордовым пледом с розами. Уши лопушками, глаз сам собой подмаргивает. Одна рука дрожит. Да, непрезентабельный соперник был у бати! Впрочем, это жизнь его укатала. На старой фотографии он куда как хорош!

Герман смотрел на старичка сосредоточенно, будто уравнение решал. По всему – это он «достал». Но кто из них был прав в том давнем споре? Кто кому испортил жизнь?

Смирнов аккуратно положил на стул книгу, медленно сложил дужки узких очков. Смотрел на Геру молча, неприязненно, словно осуждая его за сходство с отцом.

- Болеете? – спросил Гера неожиданно для самого себя.

- Уже лучше. «Скорая» несколько раз приезжала, а я в больницу не согласился. Кому я, старый пень, нужен в чужом городе. Окачурюсь – туда мне и дорога. Ты садись - извини, как-то не получается на «вы». Я сам хотел тебя вызвать, да решимости не хватало.

- Мне Анеля Францевна рассказала, что вы себя считаете отцом Кларисы и претензии предъявляете. Я хочу знать правду. Понимаете, от этой правды зависит, Клара мне сестра или нет. И дети её – племянники мне или чужие? Понимаете, как это важно для всех нас?

Владимир Петрович держал паузу. Германа даже затрясло. Наконец старик прервал молчание:

- Когда я узнал дату рождения Кларисы, меня как обухом по голове стукнуло. По времени - моё дитя! Какая это была бы радость – дитя от любимой женщины… Я ведь так и прожил бобылем, не мог забыть Анелю. И в ту секунду я готов был биться до последнего, чтобы заполучить дочь. Но потом рассудил: я пострадал оттого, что мне когда-то не поверили, а ведь я говорил правду! Не хочу повторять чужие ошибки. Я поверил Анеле, что это не моя дочь. И всё! Забыл. Так ей и передай.

Герман облегчённо вздохнул. Но как выведать другое?

Смирнов понял сам. Только попросил не перебивать. Говорил долго, с мучительными вздохами, паузами, нитроглицерином:

- Мы с твоим отцом были не разлей вода. Ближе родных братьев. До того самого вечера, когда появилась Анеля. Она словно с неба опустилась – до того была не похожа на девчонок, которые всегда возле военных училищ крутятся. Разве я осуждаю Юлия (ненавистное имя он вымолвил, еле разлепив губы), что он влюбился по уши, как я? Анеля же то ли долго сомневалась, то ли хотела меня помучить, но никому «да» не говорила. Я считал, у нас честное соревнование или соперничество, назовите, как хотите. И вот он одной фразой убил меня. Анеля тебе сказала, какой? Ложь несусветная, мерзкая! Но она поверила.

После этого навета я не спал ночь. Придумывал всякие способы, как уничтожить подлеца – извини, понимаю, что оскорбляю твоего отца, но поверь, он это заслужил. И решил: я офицер и буду действовать по офицерским традициям. Вызову его на дуэль. Но не с оружием. Я придумал другой способ. Нечто вроде русской рулетки. Ты знаешь, река в городе довольно бурная. Раньше там была плотина, недалеко от неё мытилка – деревянная избушка на воде. Там женщины бельё полоскали прямо с мостков, которые тянулись по периметру мытилки. Если прыгнуть с мостков, может понести к плотине, а там – в пропасть. Пацанов сюда тянул риск. Сколько их там сгинуло! Я предложил: прыгнем оба, кто выживет, тот выживет. Если оба выживем, забудем прошлое.

Юлий захохотал, как ненормальный. Потом послал меня … С тем я и уехал. Но знал - буду мстить.

Месть стала смыслом моей жизни.

На первый раз я послал телеграмму. Требовал назначить день дуэли. Ответа не получил. Тогда я попросил оставшегося в городе приятеля звонить Юлию в каждый день его рождения и говорить одно слово: «Мытилка». Так он делал в течение многих лет, пока не умер. Я был уверен – когда-нибудь эта мразь поймет, что дуэль неизбежна. Кстати, ты знал про эти звонки? Вы были с отцом близкими?

- Нет. Отец ни с кем в семье не был близок.

- Думаю, он тоже был несчастен. На лжи счастья не построишь. Слушай, что было дальше. Однажды я поймал себя на мысли, что без ожидания отмщения моя жизнь была бы тусклой. Грела меня эта мыслишка, что и говорить. Я до мелочей представлял, как мы подходим к мытилке, бежим по мосткам и кидаемся в воду. В ледяной – почему-то обязательно ледяной – воде сердце подлеца лопается, как пузырь. Или как течение несёт его к плотине, он пытается ухватиться за деревянные балки, но ничего не выходит, он исчезает на перекате.

Потом это чувство притупилось или, скорее, перешло в хроническое: не болит, а ноет. Представь, так было больше сорока лет!

Когда я ушел на пенсию, решил вернуться в город достать мерзавца («достать!» - с ужасом отметил Герман). Вернулся. Узнал, где вы живете, по случаю оказалось, что в этом доме сдается квартира. Снял. Хотел подкараулить его, а если не пойдет со мной на мытилку, взять за ворот и уволочь. Но всё пошло не так. Река, фигурально выражаясь, стала не той, в которую хотел войти я. Плотины нет, мытилки нет, дома другие, люди другие… И в ушедшем моя ненависть растаяла. Наступило опустошение. Разумом я понял, что месть вытравила из меня другие человеческие чувства. Я даже телом иссох. Обокрал я себя…

Наконец мне стало понятно, что, как бы я внутренне ни сопротивлялся, уже простил бывшего друга. Я не религиозен, но библейская заповедь, что нужно прощать, сама в меня вошла.

В тот роковой день, в воскресенье, я поднимался к вам с бутылкой водки. Хотел предложить Юлию посидеть за рюмкой, так оно легче. И утопить в ней прошлое. Вдруг – он спускается. Я его сразу узнал. Мы сошлись лицом к лицу. И растерялись. Только глянули друг на друга, и он быстро пошёл вниз. Я застыл, слушал, как стучат его каблуки. Решил прийти вечером.

Опоздал.

На следующий день после смерти Юлия у меня случился первый сердечный приступ. Потом второй. Знаю, мне недолго осталось. Хотя есть якорь, который должен ещё меня держать!

Я бы мог ничего не говорить. Анеля тебя не могла посвятить в то, чего сама не знала. Так что я для тебя посторонний дядька. Но у меня, чувствую, груз на душе поубавился. Спасибо тебе за это.

- Ошибаетесь насчет того, что я не знал. Я начал вас разыскивать на следующий день после похорон отца.

- Так он тебе на смертном одре успел рассказать?

- Нет. Он умер мгновенно. Просто на последнем вздохе прохрипел: «Достал он меня!»

Смирнов закрыл глаза и долго молчал. Герман даже прислушался, дышит ли он. Наконец тот бесстрастно произнёс:

- Я думал, мой визит и его смерть – страшное совпадение. А оказалось - я убийца. Ты меня ненавидишь?

Герман безмолвствовал. Его сразила мысль: выходит, случившееся с отцом – одновременно и естественная смерть, и убийство, и самоубийство отравленной стрелой, пущенной им самим много лет назад. Как так? Гера не мог понять, но так получалось! Помимо сознания у него вырвалось:

- Не мне вас обоих судить.

Владимир Петрович посветлел лицом. И – в который раз! – глянул на луковицу карманных часов:

- Мы еще поговорим! Сейчас тебе сюрприз будет. Уже четыре десять, что-то сюрприз задерживается…

Тут заскрипели дверные петли. «Кто-то ухаживает за ним», - вяло подумал Гера. Но когда этот «кто-то» показался в проеме, он прирос к стулу. В комнату вошла Эмма. В серой курточке, с хвостиком заколотых волос, она всё равно выглядела королевой.

Эмма удивилась не меньше. Помотала головой, так что сверкнули серёжки – подарок Германа. Плечами пожала. Сняла рюкзачок, достала банку с вареньем, две булочки:

- Ты что, деда, дверь не запираешь?

- Вот я, старый хитрец, и преподнёс сюрприз. Один на двоих, - потирая руки, сказал Владимир Петрович. – Томить не буду, объясню. Только организуй нам, девочка, чай.

Пока Эмма управлялась на кухне, он рассказывал:

- Когда я по приезде пришёл к Анеле, других домочадцев не было. И вот выхожу на крыльцо в растрепанных чувствах, и вдруг – господи, не сон ли? – от калитки ко мне идет Анеля, только юная. Та же стать, тот же взгляд с загадкой! Она спрашивает: «Вы кто?» А я – не задумываясь: «Я любил твою бабушку».

- «Ой, как романтично», - сказала я тогда, - подхватила Эмма, входя с подносом.

- А меня осенило: «Какой иностранный ты учишь?»

- Английский, - продолжила Эмма. Видимо, это воспоминание доставляло удовольствие обоим.

- Вот мы теперь и занимаемся английским, ведь я в Англии три года работал.

- И французским, - добавила девушка.

- Мой Ванька в садике тоже французский учит, - машинально произнес Гера.

- Учтём! – хором сказали Эмма и Смирнов.

- Девочка способная, хоть всё под настроение. Но я её в люди выведу. Учится на экономиста, будет два языка знать – такие специалисты на дороге не валяются. Да еще звякну своим приятелям в «Витэкспорт»…Так что понял, какой у меня крепкий якорь в жизни?

- А как вы, дядя Гера, узнали, что я к Владимиру Петровичу прихожу? Дома ведь никто не знает. Бабушку подготовить надо – она у нас с характером…

- Скажи, - подтолкнул Смирнов. - Как считаешь нужным, так и скажи.

Герман поколебался, но произнёс, как мог легко:

- Про тебя, племяшка, не знал. Случай привел к папиному (он запнулся) другу юности… Странно, но твой дедушка, Эмма, своей смертью объединил многих… Не боишься, хозяюшка, что чай остынет?

Вишнёвое варенье пришлось как нельзя кстати.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ