БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Светлана Малыш

Графиня

1

   Пикник удался на славу. Наталья и Алексей женаты всего полгода, и эта маленькая, почти игрушечная дачка над морем, приютившаяся на склонах того района, который в Одессе называют «Дачей Ковалевского», была, своего рода, их свадебным подаркам. Бывшая хозяйка – давнишняя подруга Наташиной мамы – после смерти мужа уезжала с дочерью жить к старшему сыну, который уже несколько лет работал в США, и дачку подарила Наташе, которую знала с детства и любила как собственную дочь. Так и говорили, уменьшительно: «дачка», т.к. была она маленькая, почти самодельная, сбитая из досок и фанеры (веранда – она же кухня, столовая, гостиная и две крохотные комнатки-кельи) Держалась, что называется, «на честном слове» пока частые оползни, которые бывают здесь почти каждый год, щадили её. Была она ещё не обжита, многого не хватало, и молодые люди приезжали сюда на выходные, звали в гости друзей, с которыми подолгу сидели на ближайшем и не очень людном пляже, куда идти можно было в одном купальнике, загорали, плавали, играли со случайными знакомыми в волейбол, а возвратившись – жарили шашлыки, пили лёгкое, кисловатое вино и вели бесконечные разговоры то совсем пустые, а то, наоборот, заумные, интеллектуальные о книжных новинках, о различных веяниях в искусстве, о театральных премьерах, выставках и т.п.

   На этот раз Ирина, ближайшая Наташина подруга, привела с собой нового гостя – молодого человека приятной внешности, смущённо улыбающегося, не успевшего ещё загореть, хотя лето близилось к концу.

   Мой какой-то юродный брат из Брюсселя, представила его Ирина.

   Никак в родстве не можете разобраться, пошутила Наталья.

   С Ириной они дружат давно, хотя та и значительно старше её. Наталья знала, что у Ирины есть какие-то родственники в Бельгии, слышала и весьма романтичную историю о том, как ещё в годы войны сестра её бабки попала за границу, вышла там замуж, обзавелась семьёй, окончила университет, преподавала затем там же русский язык и литературу и даже издала несколько книг о русских поэтах «Серебряного века». Она сохранила русское гражданство и время от времени приезжала на родину. Теперь ей уже за 80 лет, и в поездке её сопровождал внук – Петер, которого и привела с собой Ирина. У бабки, которую внук называл просто Таней, с «Дачей Ковалевского» были связаны какие-то особые воспоминания, и она упросила Ирину взять его с собой – пусть посмотрит места её юности.

   Петер прекрасно говорил по-русски, и лишь едва уловимый акцент и какая-то непривычная для уха одессита правильная речь выдавала в нём иностранца. Наталье он галантно, театрально став на одно колено, преподнёс огромный букет, целый сноп, белых гладиолусов, и она тут же засуетилась, в поисках, во что бы их поставить.

Третьяковская галерея. Фото на сайте "Русская Живопись"
Репин Илья Ефимович, Портрет графини Муизы Мерси Д'аржанто

   - Тут даже хорошей вазы, достойной этой красоты, нет, - сетовала она. нашла, наконец, небольшое пластмассовое ведёрце, набрала воду. Петер подхватил его вместе с цветами.

   - Вам тяжело, куда поставить?

   Наташа отворила дверь в одну из комнатушек.

   - Сюда, - она указала на небольшую тумбочку у окна. Он поставил ведёрко с цветами, отступил на шаг, как бы оценивая общий вид.

   - Как хорошо они смотрятся здесь, на фоне окна, и голубое ведёрко гармонирует с серовато-стальным цветом обоев. И красивая ваза им вовсе не нужна. Он ещё раз обвёл глазами комнату. Внезапно из груди его вырвался какой-то возглас - не то радость, не то удивление.

   Взгляд его был устремлён на небольшую репродукцию, прикреплённую к стене над кроватью. Была она, как видно, когда-то вырезана из старого журнала «Огонёк» ещё прежними хозяевами; несколько подобных картинок, оживляющих серые стены, были просто приклеены и в других местах.

   - Ведь это она, - восторженно воскликнул Петер, - моя графиня. Она напоминает о себе, хочет, чтобы я не очень увлекался морем, солнцем, а спешил на свидание с ней. Через два дня я лечу в Москву, затем в Питер ради неё, здесь я только проездом, привёз Таню. Главная цель - она.

   он наклонился и таинственно прошептал на ухо Натальи, - моя возлюбленная графиня, - и он указал на картину, где полулежала на кушетке женщина в красивом цветном, по моде Х1Х века платье. Наталья с удивлением и даже испугом смотрела на Петера. Он рассмеялся.

   - Нет, нет, я, как это говорят у вас, не чокнутый. Я объясню. Видите ли - это портрет графини Луизы Мерси-Аржанто кисти Репина. Он написан незадолго до её смерти. Графиня была удивительной, необыкновенной, прекраснейшей из женщин. Живи я в XIX веке, то наверно был бы без памяти влюблён в неё, как и многие её современники. Я работаю в кинематографии, и есть проект снять документальный фильм о ней, вернее о последних годах её жизни, когда она жила в Бельгии, была тесно связана с Россией, со многими русскими музыкантами и даже умерла в Петербурге. Мне заказан сценарий, над которым я уже начал работать.

   - Вы литератор, пишите? - спросила Наталья.

   - Склонность к литературе у меня от Тани, моей бабки, а вообще то я с детства серьёзно занимался музыкой, учился в консерватории, потом увлёкся операторской работой в кино, но литература меня тянет к себе всё больше и больше. В Москве и Петербурге я хочу ознакомиться с некоторыми материалами и кое-что заснять. В Третьяковской галереи её портрет, этот самый. Она напоминает о себе, зовёт. Я расскажу, непременно расскажу вам о ней.

   Естественно, беседы в тот день неизменно возвращались к графине. Петер оказался хорошим рассказчиком, был увлечён своей темой и вскоре захватил слушателей своим вдохновенным повествованием.

   - Она была необыкновенной женщиной, - говорил Петер, - красота и обаяние сочетались в ней с разносторонней одарённостью, широким образованием и безмерным талантом: она блестяще играла на фортепиано (училась у знаменитого в то время Тальберга), рисовала, искусно вышивала и обладала ярко выраженным литературным дарованием. Она происходила из знатного аристократического рода, в молодости жила в Париже, вела светский образ жизни, была дружна со многими выдающимися людьми. В её парижском салоне бывали Лист, Гуно, Сен-Санс, Антон Рубинштейн и многие другие. Её полное имя - Луиза де Мерси-Аржанто. Его можно встретить и в исторических хрониках, и в беллетристике, где ей приписывают любовные отношения с Наполеоном III, который был, якобы, без ума от неё. Но что достоверно известно, так это то, что она дважды выполняла его тайные поручения в период франко-прусской войны 1870-го года. Франция потерпела поражение, и условия капитуляции для поверженной страны были крайне тяжелы и унизительны. Наполеон был изолирован, находился в Вестфалии. Он призвал графиню и просил её тайно передать его личное письмо кайзеру Вильгельму, для чего она, не без риска для жизни, тайно должна была перейти линию фронта. Вильгельм знал её, и, как каждый мужчина, не был равнодушен к её красоте. Она вручила письмо, в котором Наполеон просил смягчить кабальные условия мирного договора. Вильгельм был учтив и галантен, но письмо Наполеона действий не возымело. Почти тоже повторилось и с письмом к Бисмарку, которое графиня должна была доставить в Версаль. После всех этих бурных событий и смерти Наполеона в Англии в 1873-м году, графиня покинула Францию и поселилась в Бельгии, в своём замке, который расположен в 14-ти километрах от Льежа. Вот об этом, бельгийском периоде её жизни мы и намерены снять документальный фильм и, если удастся, то будет и художественный или книга, которую мне очень хочется написать. Здесь мне и пригодятся мои знания в области музыки и владение русским языком.

   Слушали его с интересом, расспрашивали, имя графини никому не было известным.

   - Дело в том, - продолжал Пьер, - что посилившись в замке Аржанто, графиня всецело отдалась увлечению музыкой. Она подружилась с молодым бельгийским музыкантом Теодором Жадулем, с которым они вместе музицировали, и с пианистом Луи Брассеном, который в начале 80-х годов преподавал в Петербургской консерватории. Он то и познакомил графиню с несколькими произведениями русских композиторов, ноты которых он привозил из русской столицы. Она заинтересовалась ими. Ещё в Париже ей неоднократно приходилось читать в газете «Revue et Gasette musicale de Paris» публикации некоего Цезаря Кюи о творчестве русских композиторов. Она написала ему в Петербург письмо с просьбой прислать материалы по русской музыке. Он немедленно ответил и прислал свою книгу «Музыка в России», которая была издана в Париже на французском языке. С этого и началась их переписка, дружба, а затем знакомство и с другими русскими композиторами - Римским-Корсаковым, Балакиревым, Бородиным. Увлечение было столь сильным, что графиня изучила в совершенстве русский язык и переводила на французский тексты полюбившихся ей романсов, оперных сцен и даже целых опер. Её любимыми композиторами стали Кюи и Бородин. Вскоре родилось страстное желание, чтобы их музыку узнали жители Западной Европы. Одухотворённый, поэтический мир русской музыки переполнял её душу и искал выхода. Она сумела «заразить» своей одержимостью ряд бельгийских музыкантов и, вложив немалые средства, организовала в Льеже первый в Бельгии публичный концерт из произведений только русских композиторов: Даргомыжского, Балакирева, Кюи, Мусоргского, Римского-Корсакова и молодых - Глазунова и Лядова. За дирижёрским пультом стоял ещё неопытный, но талантливый Т. Жадуль. Сама же графиня выступала как пианистка, что было для неё немалым испытанием, т.к. с большим трудом смогла преодолеть свои робость и волнение перед большой аудиторией. Концерт этот состоялся в январе 1885-го года, успех его был огромен и интерес публики к русской музыке настолько велик, что вскоре его пришлось повторить. Затем концерты состоялись и в других городах. 1-го января 1886-го года в Льеже прошла премьера оперы Ц. Кюи «Кавказский пленник», текст которой был переведён на французский графиней, а концерты русской музыки в начале того же года были уже в Антверпене, Спа, Брюсселе, Амстердаме и Париже. Что и говорить, почти за четверть века до Дягилева, Луиза Аржанто первая столь широко познакомила Западную Европу с музыкой композиторов «Новой русской школы» Она писала о русской музыке в музыкальных журналах и создала первую монографию о Ц. Кюи. Тесная дружба связала её с Бородиным и, особенно, с Кюи, которые неоднократно посвящали ей свои произведения. Она несколько раз приезжала в Петербург и даже скончалась здесь, в доме Кюи в 1890-м году. Именно она, в этот последний приезд, заказала Репину портрет Кюи, сейчас хорошо известный. Работая над ним, Репин сблизился с графиней, был очарован её душевной красотой и по собственному желанию стал писать и её портрет, репродукция с которого весит сейчас в одной из комнат этой дачи. На днях я лечу в Москву, я должен увидеть подлинник. В портретах живших когда-то людей есть что-то мистическое. Быть может он поможет разгадать некую тайну, проникнуться духом эпохи и уловить ауру, которая, говорят, всегда исходит с картин великих мастеров. - Он замолчал.

   - Вот и графиня умерла вскоре после того, как рисовал её Репин, - раздался в тишине голос одного из присутствующих, - не слышали, есть ведь версия, что портреты, написанные Репиным, были смертоносны для тех, кого он рисовал. Где-то читал об этом. Пирогов, Бородин, Мусоргский, Тютчев - все они умерли вскоре после того, как их рисовал Репин, хотя и были ещё совсем не старыми. Говорят даже, что противники Столыпина якобы уговаривали его заказать Репину портрет. Тот всё отказывался, а когда, наконец, согласился, и Репин создал его портрет, то вскоре его и застрелили в Киеве.

   - Всё это совпадения, не более, - отозвался Петер, - ведь графиня была уже тяжело больна, когда Репин рисовал её, а портрет Мусоргского создан вообще в госпитале, он на нём даже изображён в больничном халате. В госпиталь здоровых не кладут. Да и Тютчев к тому времени был тоже уже болен. Нет, нет - совпадение, случайность.

   - Ничего случайного не бывает, - отозвалась Наталья. - С другими художниками тоже так бывало. Художник отбирает у своей модели жизненную энергию. Есть даже специальный термин - биоэнергетическое воздействие.

   - А вот возьмите, например, Кюи, - не унимался Петер, - Репин создавал его портрет одновременно с портретом графини, а он прожил ещё 28 лет и дожил до глубокой старости.

   - Речь не о портретах, а о смысле случайности. Всякая случайность предопределена, мы просто не знаем этого. Короче, всё случайное - не случайно, - голос Натальи прозвучал с какой-то упрямой уверенностью.

   - Друзья, кто-то смотрит на часы? Мы так увлеклись историей графини и её портрета, что можем опоздать на последнюю маршрутку и будем идти в город пешком, и это уж точно случайностью не будет, к утру только и дойдём.

   Все засуетились. Петер простился с Наталией и Алексеем, которые оставались ночевать на даче, и поблагодарил их за прекрасно проведенный день.

   - Послезавтра я улетаю в Москву, потом в Питер, вернусь недели через две-три за Таней, не знаю, увидимся ли, но я всегда буду помнить, что где-то на окраине Одессы, в маленькой дачке у моря я увидел портрет моей графини.

   - Это доброе предзнаменование, т.к. случайного, всё же, ничего не бывает. Вы ещё убедитесь в этом. Удачи, будем с нетерпением ждать ваш фильм.

2

   В Москве Петер провёл два дня, которые были полностью посвящены Третьяковской галереи. Он неторопливо бродил по её залам, время от времени неизменно возвращаясь к портрету графини Аржанто, подолгу стоял перед ним, всматривался в каждую деталь и, казалось, хотел уловить те невидимые флюиды, которые должны были исходить от него. В Петербург он приехал утренним поездом. Небо было затянуто серыми облаками, моросил мелкий дождь, который, то усиливался, то ненадолго прекращался. После напоённой солнцем и пропитанной солоноватым воздухом моря Одессы Петербург казался осенним, холодным. Но через пару дней посветлело, тучи разошлись, показалось тусклое солнце, и Петер поспешил, используя погожие дни, побывать в Петергофе, Царском селе, погулять по городу, проехаться катером по каналам. Он побывал в Эрмитаже, Русском музее - короче, сделал всё то, что делает каждый, кто приезжает в этот город. Остальное время он провёл в библиотеках, архивах, хранилищах в поисках редких материалов.

   Две недели промчались мгновенно, однако он так и не нашёл того, что особенно упорно искал - хоть каких-то следов переписки графини Аржанто с её лучшим другом, композитором Цезарем Кюи. Однажды, просматривая переписку его с другими лицами, в одном из писем, адресованных давней приятельнице М. Керзиной, он обнаружил следующие строки: «…я сжёг все свои письма к графине (а их было около 1500, мы переписывались ежедневно) и её ко мне. Мне была невыносима мысль, что равнодушные люди будут рыться в том, что нам было свято и дорого». Петер сжал кулаки. "О, варвар, варвар, - зло прошептал он, - эгоист, себялюбиц!"

   Кюи в этот момент казался ему почти что убийцей.

   "Он сжёг полторы тысячи писем ? бесценный, невосполнимый клад". Петер думал о том, что письма, написанные в прошлые века, - это огромный, особый пласт культуры, способный открыть будущим поколениям такие тайны прошлого, каких не откроют самые углублённые исторические исследования. Он любил читать письма великих людей. Не все они были писателями, а как писали! Какой слог, язык, сколько интересных мыслей, рассуждений, мелких жизненных деталей, из которых складываются не только представления об эпохе, но и о личности писавшего, раскрывается его духовный мир, выплёскиваются чувства. Письма он считал одним из самых увлекательных чтений, и теперь, в своей работе над будущим фильмом или книгой, хотел опираться в основном на них. Современный технический прорыв и достижения в информационной сфере, рассуждал он, - всё это, конечно, прекрасно, открытие из открытий, но оно, увы! отучивает, вернее, уже отучило, писать письма, письма-рассказы, письма-эссе, письма-рассуждения или философские трактаты… Явно, нашим потомкам с этим не очень-то повезло.

   В последний день пребывания в Северной Пальмире Петер постарался пораньше покончить со всеми делами, вернулся в гостиницу часам к шести, надеясь ещё позже пройтись по вечернему городу. Но опять, как и в день его приезда, пошёл дождь, и он остался в номере. Поезд на Одессу отходил поздно, и времени до прихода заказанного такси, было ещё много. Не раздеваясь, он прилёг на кровать, стараясь упорядочить накатывающиеся одну за другой мысли. "Зачем он сжёг письма, - думал Петер, - что хотел скрыть, и было ли что скрывать? Уж не любили ли они тайно друг друга? Да и как можно было не любить её? Писал ежедневно, гостил подолгу в её замке, она у него в Петербурге, посвятил ей большинство из написанных в этот период произведений - романсов, фортепианных пьес, оперу «Флибустьер», написанную в Аржанто. У него семья - жена и двое детей, у неё - муж, хотя, как пишут французы, «для приличия», живёт в Париже, лишь иногда наведываясь в Аржанто. Он сжёг, сжёг письма, - эта мысль, как навязчивая идея, не давала покоя Петеру. - Уж не исполнил ли он то, что сам предрёк? Ведь бывает так: художник и его творения подчас мистически связаны между собой, и вымысел творца может стать явью. Вот хотя бы Пушкин, не свою ли дуэль предсказал сам? То же случилось и с Кюи. Ещё задолго до знакомства с графиней он предрёк это сожжение, обратившись к стихам всё того же Пушкина и создав один из лучших своих романсов."


Прощай, письмо любви, прощай! Она велела…
Как долго медлил я, как долго не хотела
Рука предать огню все радости мои!
Но полно, час настал: гори, письмо любви…

   Это был любимый романс графини, она даже перевела весь пушкинский текст на французский язык. Кюи уничтожил письма за два года до смерти, когда переступил уже порог своего 80-тилетие. В одном из иллюстрированных изданий Петер видел портрет Кюи в последние годы жизни: импозантный старик с белоснежными усами и большой, раздвоенной, расходящейся в разные стороны, бородой. Именно таким он и представлял его, сидящим у пылающего камина, куда один за другим бросает дорогие сердцу листки. Что чувствовал он в эти минуты, о чём думал, что вспоминал? Видел ли цветущий сад, окружавший замок, слышал ли постоянно звучащую здесь музыку, звонкие голоса, смех, игры своих детей в то лето, когда он гостил здесь с семьёй, вспоминал ли успех постановки «Кавказского пленника», первой русской оперы, увидевшей свет рампы в Бельгии, в Льеже, или перед его мысленным взором проходили те страшные, последние дни жизни графини в его доме, в Петербурге, когда сюда несколько раз приезжал Репин и рисовал её портрет?

   Ей тяжело было стоять или сидеть, и она полулежала на кушетке. Такой и запечатлел её художник. Графиня была уже тяжело больной, состояние её ухудшалось с каждым днём, и роковая развязка приближалась. В эти дни она и рассказала Кюи о своём страшном сне. Она услыхала, что к подъезду подъехала карета. В ней - её муж, Бородин и ещё двое, к тому времени уже все мёртвые. Они посылают за ней швейцара. Она с ужасом отказывается к ним идти. Они посылают людей вторично, она вновь отказывается. Тогда кто-то из них сам идёт за ней. Она слышит шаги на лестнице, просыпается, - шаги продолжаются… Это был доктор. Какой трагический сон! «Она горячо любила жизнь, - признавался затем Кюи своему другу С.Н. Кругликову, - ей не хотелось умирать, она об этом часто говорила, когда была здорова. Но во время болезни, несмотря на приближение смерти, я не слышал от неё ни одной жалобы, чтобы ещё не увеличивать моё горе. Какое мученическое самоотвержение и какая сила воли». После её смерти Кюи надолго перестал писать, ушёл в себя и лишь в минуты горькой тоски вырывались сдержанные признания: « …чем она была для меня, - писал он в письме С.Н.Кругликову, - всё-таки никто понятия не имеет и никакими словами этого передать нельзя. Она - величайшее счастье, а теперь величайшее несчастье моей жизни». И в другом письме: «Графиня унесла с собой и всё моё творчество, и большинство моих жизненных интересов». Год спустя он написал статью о ней на французском языке, которую отослал в один из парижских журналов и нередко говорил о том, что последние годы своей жизни хотел бы посвятить увековечиванию её дорогой памяти.

   Зазвонил телефон, сообщали, что заказанное такси ждёт его. Петер собрал свой небольшой багаж и вышел из номера. Конечно, в Одессу можно было вернуться и самолётом, но он предпочёл поезд. После напряжённых, заполненных до предела дней в Москве и Петербурге, недосыпаний, изобилия свалившейся информации, необходимо было расслабиться, привести в порядок сумбурные мысли, что-то обдумать, наконец, просто отдохнуть. А где это можно сделать лучше, чем в поезде, когда невозможно куда-нибудь бежать, спешить, отвлекаться на побочные дела, отвечать на звонки и т.п. Да здравствует неторопливая езда по земле, когда за окном проплывают однообразные, но милые сердцу пейзажи, маленькие, кажущиеся игрушечными домики, небольшие станции и полустанки, мимо которых поезд проходит не останавливаясь, и шумные перроны больших станций, где все куда-то бегут, что-то или кого-то ищут…

   С петербургского перрона поезд ушёл в ночь. Всё постепенно стихло, и вагон погрузился в сон. Время от времени за окном мелькали зажжённые фонари, луч света освещал на мгновение купе, и затем всё вновь погружалось в темноту. Ритмичный стук колёс по шпалам, лёгкое покачивание вагона располагали ко сну. Петер заснул сразу, просыпался и снова погружался в сон. Окончательно проснулся от внезапного сильного толчка. Поезд стоял. В окно был виден большой вокзал, ярко горели фонари, слышались приглушённые голоса снующих по перрону людей. Но вскоре за окном всё вновь поплыло - и здание вокзала, и стоящие на платформе люди, и фонари, и деревья. Поезд шёл на юг, и в окно уже было видно, как на востоке светлеет понемногу небо. Начинался рассвет. Спать не хотелось. Петер любил это предутреннее время, когда, ещё не совсем уйдя от дрёмы, можно, включив воображение, представить то ли кадры из ещё не снятого фильма, то ли страницы ненаписанной книги. Вскоре знакомые образы обступили его, он вновь видел графиню, окружавших её людей, их лица были знакомы ему, слышал отрывки разговоров, оброненные слова. Появилась ещё одна фигура в чёрном. Кто это? Он всматривается в знакомые черты. Ах, да! Ференц Лист. Он ведь тоже бывал здесь, графиня его большой друг, и он, как и она, горячо любит этих русских. Мысль стремительно неслась вперёд. Казалось, он читает страницы своей будущей книги. Когда рассвело он достал ноутбук и стал быстро набирать, как будто знал наизусть, этот, возникший в его предутреннем сознании, текст. Сразу же возникло и название.

   СЕДАЯ ВЕНЕРА.

   Весна 1886-го года была ранней, тёплой, влажной. Великолепный парк, окружавший со всех сторон замок Аржанто, казалось, оживал, стремительно одевался молодой листвой, едва уловимый шум которой заглушался щебетом недавно прилетевших птиц. Сквозь прозрачную листву ещё проглядывало небо, но на дорожки чудесной каштановой аллеи уже ложились кружевные, подвижные тени от молодых крон деревьев. Вдоль живописного пруда, куда стекали струи маленького ручейка, шли двое: женщина в белом платье и такой же белой, спускающейся до колен накидке, и мужчина - в чёрном долгополом сюртуке, чёрном высоком галстуке, чёрных перчатках, в чёрной низенькой с широкими полями шляпе, и лишь длинные седые волосы белыми струями спадали на его плечи.

   - Дорогая Луиза, - обратился он к даме, - я так благодарен вам за этот, хотя и не долгий, но столь прекрасный отдых в пасхальные дни, который я провожу здесь. Я устал. Этот год, год моего семидесятипятилетия, который уже начали отмечать праздничными концертами и в Будапеште, и в Париже, и в Лондоне будет, мне кажется, не очень удачным: ведь он начался в пятницу! - Лист грустно улыбнулся, - глупый старик, думаете вы. - Она не ответила, лишь крепко сжала его руку.

   - Только месяц прошёл после нашей последней встречи в Льеже, а сколько произошло событий! Ещё в Будапеште я получил приглашения из Германии, Франции, Англии. В конце марта я уехал в Париж, где исполняли «Прелюды», «Орфея» и дважды весьма успешно «Гранскую мессу», а уже в начале апреля я был в Лондоне. Радость доставил мне Вальтер Бахе, бывший некогда моим учеником, встретивший меня в Дувре. И далее события понеслись в стремительном темпе. Дважды исполнялась, столь любимая мною оратория «Святая Елизавета» в Сент-Джейли Холле под великолепным управлением Маккензи, а в перерыве между этими двумя концертами - приглашение на ужин к принцу Уэльскому, приём у королевы Виктории в Виндзоре. Представляете, милая Луиза, она помнит, как почти полвека тому назад она, юной девушкой слушала игру «начинающего виртуоза», как она назвала меня. Я сыграл для неё ноктюрны Шопена, и она подарила мне свой мраморный бюст. А ещё состоялось заседание Королевской музыкальной академии, на которой была учреждена премия для молодых музыкантов, названная моим именем. Все сборы с концертов я отдал на благотворительные цели. Многих это сейчас удивляет, а один из репортёров даже написал в газете: «Его гением восхищаются так же, как удивляются его презрению к деньгам в наш жадный до денег век!» Смешно, не правда ли? Он замолчал. Наступали сумерки.

   - Становится прохладно, пойдёмте в дом. Я так мечтаю, дорогой Ференц, поиграть с вами в четыре руки, доставьте мне это несказанное наслаждение. На первом этаже - столовая, библиотека, зимний сад и парадный зал с великолепным роялем. Здесь же небольшая, изящная этажерка, на её полках - Лист это знает - всегда новые и любимые хозяйкой ноты. Он взял один из красиво изданных фолиантов.

   - О, Вторая симфония Бородина, её и поиграем. Прекрасное, великолепное сочинение! Как талантлив этот русский. Мы встречались неоднократно и искренне полюбили друг друга. Наверно, здесь есть и Первая?

   - Конечно, но мне больше нравится именно эта, Вторая. Она ярче, самобытнее, и какая могучая сила в её первой теме. У нас почему-то предпочитают Первую, а я больше люблю Вторую.

   - Да, да, конечно, и мною она очень любима.

   Играли долго, увлечённо. Стемнело. Горничная внесла свечи.

   - Сыграйте что-нибудь своё, чего я ещё не знаю, - попросила графиня.

   Он сидел, задумавшись, низко опустив голову, а когда поднял, прочла в его глазах безысходную грусть. «Что это, - подумала она, - ведь он должен радоваться: успех, признание и впереди, до самой осени, до дня рождения в октябре, триумфальное шествие его музыки по всей Европе». Он взял несколько мрачных, тяжёлых аккордов, зазвучала незнакомая музыка, проникнутая ощущением скорби, бесконечной печали. Оборвалась как-то сразу.

   - Вот, милая Луиза, это состояние не покидает меня уже третий год. Я не вижу Козиму, свою дочь. Она не хочет видеться ни с кем, кто близко знал Рихарда, её покойного мужа, даже с отцом. Печаль её велика, значит и моя тоже.

   - Я не хотела спрашивать вас о Козиме, напоминать о её страшной утрате, но… эта музыка - она в ваших глазах и в вашем сердце.

   Они сидели долго, молча, не желая нарушать повисшую в воздухе, как нечто осязаемое, тишину. Наконец Лист заговорил первым.

   - Какой триумфальный успех был на премьере «Парсифаля» ? аплодисменты, восторг публики, речи, подношения, банкеты. Вагнер купался в пришедшей к нему, наконец, вполне заслуженной славе. А потом всей семьёй поехали отдыхать в Венецию, которую он так любил, поселились в палаццо Вендрамин. Туда в конце 1882-го года приехал и я. Как счастлив, как радостен был мой друг и зять. Он непрестанно просил играть для него что-нибудь весёлое. Помню, засиделись как-то долго вечером, я играл простенькие и весёлые менуэты Бетховена, а Рихард притоптывал в такт, а под конец начал так забавно танцевать, что все весело и громко смеялись. На следующий день я проснулся поздно. Солнце стояло уже высоко. Я подошёл к окну, которое выходило на Гранд-канал, долго смотрел на казавшуюся неподвижной воду, и тут, внезапно, появилась гондола. Чёрная, траурная гондола плыла мимо моего окна. В центре, на небольшом постаменте, стоял гроб, покрытый чёрным крепом, вокруг сидели люди тоже в чёрном. Сердце сжала невидимая рука. Я услышал скорбный мотив, полный тоски и страха. Он не оставлял меня. Из него и родилась эта пьеса. Я назвал её - «Траурная гондола». Мог ли я думать тогда, что моим пером водило предчувствие близкой смерти друга. Я узнал о ней в Будапеште, хотел сейчас же вернуться в Венецию, но Козима просила не приезжать. Я поехал в Марбург. Там, в церкви Святой Елизаветы, где находится её могила, я и молился о мятежной душе усопшего, прося у Бога дать ей покой и мир.

   - Когда умер Мусоргский, его близкий друг, Бородин, тоже написал свою «траурную гондолу» - романс «Для берегов отчизны дальней» на прекрасные стихи Пушкина. Я попыталась перевести их на французский. Не то, конечно, но всё же послушайте. Тихо, неумолимыми шагами двигались вниз басы, унося с собой в невозвратимое - жизнь, любовь, надежду. И слова графиня не пела, а произносила каким-то едва слышным говорком, звучащим, как заклинание. - Бородин много рассказывал о посещении Веймара, о дорогих его сердцу встречах с вами, беседах, музицировании, о преданности ваших учеников, даже о застольях. Он рассказывал так живо, увлечённо, что порой казалось, и я была где-то там. Бородин искренне восхищался и боготворил вас.

   - Говорят, он любил многим людям давать остроумные прозвища. Скажите, меня он тоже как-то по-особому называл? Графиня смущённо улыбнулась. - Скажите, не бойтесь, по секрету, я не выдам вас, - не унимался Лист.

   - Он называл вас ?Седая Венера.

   - Забавно! Седая Венера!

   - Вот вы и засмеялись, я рада этому. А ведь не плохо звучит: Седая Венера. Бородин, - продолжала она, - опубликовал в России статью, озаглавив её: «Лист у себя дома в Веймаре». Кюи привёз мне её. Она на русском языке. Сейчас я принесу и переведу её вам. Она вышла и вскоре вернулась, держа в руках несколько листков. Переводила сразу на французский.

   - Как прекрасно написано, особенно в конце, где он так же, как и вы, упоминает Святую Елизавету. Я многим читала эти строки, так что знаю их почти наизусть.

   Лёгкая дрожь в голосе, когда она читала, выдавала нахлынувшие на неё чувства. «Тёплый, истинно дружеский приём, оказанный мне Листом в те немногие дни, которые я провёл с ним вместе, останутся для меня навсегда одним из самых светлых воспоминаний в жизни. Покидая Веймар, я тогда, однако, не сразу оторвался от Листа. Я попал в Марбург. Здесь жила, умерла и похоронена св. Елизавета, поэтический образ которой вдохновил великого маэстро. На месте, где она была погребена, стоит один из самых изящных готических соборов. Видал я его и прежде, но тогда он говорил мне только об одной Елизавете. На этот раз с воспоминанием о ней связалось воспоминание и о художнике, воспевшем её. Женственный, светлый образ Елизаветы слился для меня неразрывно с величавой фигурой седого маэстро. Да и не мудрено. В них есть много общего: оба родом из Венгрии, занесены судьбою к немцам, стали достоянием католической церкви, но во всём, что в них есть симпатичного, не видно ничего ни венгерского, ни немецкого, ни католического, а только одно - вечно великое, общечеловеческое».

   Два дня спустя Лист покидал Аржанто. Они тепло простились. В глазах у Листа графиня увидала умиротворение и покой и порадовалась тому, что пребывание в её доме, должно быть, благотворно подействовало на её друга. Она не знала тогда, что это была их последняя встреча, что Листу не суждено будет дожить до своего юбилейного дня рождения в октябре, что жить ему осталось чуть более трёх месяцев.

   Петер перечёл написанное, сделал несколько поправок. «Траурная гондола» - какой ёмкий образ, какой точный символ, - думал он, - его непременно надо будет использовать в фильме. Он представил графиню в чёрном траурном одеянии, стройную, красивую, ещё не старую, (ей ведь тогда и 50-ти не было). Должно быть, она вспоминала прогулки с Листом, совместную игру, задушевные беседы. А семь месяцев спустя… О, не слишком ли много траура в столь короткий срок! Смерть Бородина - внезапная, неожиданная, не подающаяся разумению! Там, в Петербурге, на похоронах среди траурных венков - один из далёкого Льежа: «Дивному художнику от преданного друга». Поистине, преданным, самоотверженным другом была графиня для многих русских музыкантов.

   «Он продолжал писать «Князя Игоря», начал Третью симфонию…И вдруг всему наступил конец. Разразился неожиданный громовой удар. 15-го февраля, в последний день масленицы, на весёлом вечере, среди гостей, среди начатого разговора Бородин упал и мгновенно скончался от разрыва сердца, не испустив ни стона, ни крика, словно страшное вражеское ядро ударило в него и смело его из среды живых» - так написал В.В. Стасов.

   Графиня скорбела по нему, должно быть, до конца своей, тоже не долгой жизни. Ведь даже в том, предсмертном, страшном сне, о котором она рассказала Кюи, в карете за ней вместе с покойным мужем, приезжал и Бородин. Петер много и подолгу ещё и раньше думал о Бородине. В своём сознании он наделял его какой-то сверхчеловечностью: ему казалось, что в это прекрасное, могучее тело природа заключила двух людей - разных, не похожих, спорящих, любящих и ненавидящих друг друга и, в результате, друг друга убивших. Чем другим объяснить столь раннюю, в 53 года, и неожиданную смерть. Ошибка природы, её жестокие игры, эксперимент? Один из этих двоих - выдающийся учёный, химик, исследователь, педагог. Лаборатория, увлекательные опыты, ученики, организация Высших медицинских женских курсов. Всё это напряжённая жизнь в науке, отнимающая силы, время, но и приносящая радость, удовлетворение. Чего же ещё? Но есть другой, - талантливый музыкант, композитор, способный создавать великолепную, оригинальную, самобытную музыку и писать для неё стихи. Музыка живёт в нём, жаждет вылиться на бумагу, чтобы потом зазвучать. Но первый держит его в своём плену, не оставляя на музыку ни времени, ни сил. О, какое счастье, когда его сваливает недуг, простуда, врачи укладывают в постель, запрещают ходить в лабораторию! Тогда на подушке, одеяле, на полу, на столе, вперемежку с лекарствами разбросаны нотные листы, и он с лихорадочной быстротой записывает на них то, что скопилось в его гениальной музыкальной памяти. Да ещё можно писать во время недолгого летнего отпуска. Как много можно сделать в эти несколько недель! Но тот, первый, уже на страже. Они ещё какое-то время спорят, ссорятся, и… вновь лаборатория, опыты, ученики. Пока к музыке Бородина в России относились с равнодушием, подчас недоброжелательно, даже с насмешкой, произведения его публиковались мало и исполнялись редко, всё находилось, казалось, в равновесии. Но вот происходит прорыв: музыка Бородина зазвучала за границей. Впервые, 8-го мая 1880-го года, по инициативе Листа, который не уставал восторгаться произведениями Бородина, на музыкальном фестивале в Баден-Бадене с блестящим успехом прозвучала Первая симфония. В 1883-ем году её играли уже на музыкальных празднествах в Лейпциге, затем в Дрездене. В Иене и Вене впервые за границей исполняли симфоническую картину «В Средней Азии» и успех был так велик, что в Вене пьесу бисировали. А затем в его жизни появилась эта чудесная женщина, эта волшебница из сказки, «крёстная матушка», как называл её Бородин - графиня Луиза де Мерси-Аржанто. Льеж, Брюссель, Антверпен, Париж аплодировали ему, и всё благодаря ей. Музыка Бородина зазвучала по всей Европе, от Норвегии до Монако, и даже в США, в Буффало четырежды играли его Первый квартет. Прожив всю жизнь скромным тружеником, он бурно и радостно переживал свой триумф, «купался» в славе, упивался ею. О, как ревностно относился к этому тот, первый, исследователь и учёный, чувствовавший, что оттесняется на второй план. Нет, не уступит, не отойдёт! И вот результат: не помирились, не поделили его и разорвали на части его трепещущее сердце.

   Петер понимал, как много дала ему эта поездка в Петербург, работа в библиотеках, архивах. Письма, воспоминания современников, статьи в старых журналах! Он, как будто, существовал среди этих людей, общался с ними, каким-то незримым образом проникал в их мысли, чувства, жил их горестями и радостями, узнавал множество мелких деталей их существования. Письма Бородина Петер читал и раньше, но теперь, в Петербурге, в удивительной атмосфере этого города, они приобретали какой-то новый, почти сакральный смысл. Как поэтически прекрасны его письма к жене и как драматична судьба этих двух любящих людей! Со своей будущей женой - Екатериной Сергеевной Протопоповой, великолепной пианисткой, он встретился в Гейдельберге, куда был направлен на стажировку после окончания Петербургской Медико-хирургической академии. Она открыла ему мир музыки Шумана, Шопена, которого он тогда ещё не знал и который целиком поглотил его. Их жизни соединила музыка и восторженное отношение к природе. Но она болезненна, у неё слабые лёгкие, она вынуждена на зиму уехать на юг, в Италию. Бородин едет с нею, зиму живут в Пизе. Он находит работу в одной из химических лабораторий, а по вечерам играет в городском театре на виолончели. Вернувшись в Россию, венчаются, поселяются на квартире Бородина в здании академии. Счастливейшая пора их жизни и такая не долгая! Екатерина Сергеевна не смогла жить в холодном, сыром климате Петербурга и вынуждена была вернуться в Москву к матери. Он не может оставить свою лабораторию, учеников, медицинские курсы, да и музыка для него была только здесь, среди петербургских друзей, вблизи Балакирева и его кружка. Отныне совместная жизнь любящих супругов проходит урывками в летнее каникулярное время и на святки. Остальное время - это письма, нежные и трогательные, то краткие, торопливые, то просторные, напоминающие, подчас, литературные эссе. Вся его жизнь в них: творческие замыслы и музыкальные впечатления, поездки за границу и встречи с Листом, знакомство с графиней Аржанто, триумфальный успех его концертов и многое другое. 17 лет спустя после их первой встречи, Бородин вновь попал в Гейдельберг. Всё здесь напоминало счастливую пору их зародившейся любви. И он, почти со священным трепетом, посещает все те места, которые связаны с дорогими воспоминаниями, о чём и пишет ей: «Подъезжая к Гейдельбергу, я спрятал лицо в окно, чтобы скрыть набегавшие слёзы и крепко сжал ручку зонтика, чтобы не разреветься как ребёнок!» «Пообедав наскоро, я побежал осматривать «святые места». Что я не перечувствовал, пробегая те дорожки, те галереи, где мы бродили с тобой в первую пору счастья? Как бы я дорого дал в эту минуту, чтобы ты была со мною! Вот и та глухая, мрачная, тенистая аллея, те нависшие каменные своды, под которыми мы пробирались с тобой как-то ночью. Помнишь, ты уцепилась за меня от страха?» «Долго бродил я до ночи, осматривая каждый уголок… Мне всё не верилось, что я наяву вижу всё это, что я наяву хожу по этим знакомым местам; я трогал стены домов рукою, прикасался к ручке двери знакомых подъездов…»

   Письма графине, Бородин писал по-французски. Их потом перевела В.Д.Комарова, племянница В.В.Стасова, которая хорошо знала Бородина с детских лет. Петер читал её воспоминания о композиторе и восторгался тем, как точно она определила и характер, и стиль писем: «…письма его к графине де Мерси-Аржанто, изящные и остроумные, как почти все бородинские письма, может быть, одни из самых прелестных его писем после его поэтических писем к жене». Переписка с графиней началась летом 1884-го года, но лишь в следующем году они встретились впервые, когда Бородин, часто бывавший за границей по своим научным делам, теперь впервые приехал как музыкант, чтобы присутствовать на концертах, где будут исполняться его произведения. За этот первый год их знакомства письма Бородина из почтительно вежливых, где он обращается к графине - «Милостивая государыня», становятся дружески ласковыми и кокетливо игривыми, а к графине он уже обращается - «Матушка крёстная».

   «Вы говорите: «Какие необыкновенные существа вы все там, в ваших льдах». Вы должны были бы сказать: «Какие вы все чудаки». И вы были бы правы! Да, мы чудаки, мы смешны! Но вы, вы ангел доброты, вы всё сумеете понять и всё простить. Не правда ли?» Он восторгается сделанными ею переводами текстов его романсов и отрывков из опер: «Я восхищен вашим умением соединять в одно гармоническое целое характер всего произведения, и слова, и музыку. Право, это чудесно!» Она постоянно просит прислать те или иные ноты его произведений, но они ещё не изданы, и Бородин переписывает их, постоянно прося прощения за медлительность в исполнении её просьбы: «Как, однако же, хорошо прощать тем, кто… этого не заслуживает. Это по-христиански, по Новому Завету». И в другом письме: «Вы для меня приблизительно то же, что ангел-хранитель для плохого христианина, которому он необходим, чтобы идти по пути спасения, или то же, что добрая волшебница в детских сказках для принца (обыкновенно, ужасного дурака)». Он просит разрешения сделать ей посвящение: «Позвольте мне посвятить вам пьесу для фортепиано. Но будьте снисходительны, т.к. я не пианист. Вы спросите меня, почему же именно фортепианную пьесу? Это потому, что я честолюбив и немного ревнив; я хочу, чтобы эта пьеса исполнялась вами одною, без участия кого бы то ни было - певца или дирижёра. Позвольте мне этот маленький каприз, и окажите мне эту милость». Кюи рассказал о небывалом успехе концертов русской музыки в Люттихе, организованных графиней, и Бородин пишет ей: «Мы, русские, слишком долго являлись за границей в качестве потребителей, чтобы быть там на месте в качестве производителей. Предрассудки против русских производителей очень сильны и их очень трудно побороть, особенно в области искусства. В этом последнем случае надо иметь талант, чтобы оценить прекрасное и оригинальное - душу, чтобы желать победить предрассудки - ум, чтобы суметь сделать это. Благодаря счастливой случайности, в вас соединяются все эти три элемента в удивительном количестве, и в этом вся тайна успеха ваших концертов». Лишь в июне 1885-го года он смог написать: «Мои планы, о которых я вам сообщал в последнем письме, кажется, становятся исполнимыми. Значит, очень возможно, что я буду иметь честь засвидетельствовать вам моё почтение в Аржанто. Ах, как я буду счастлив, увидеть, наконец, мою дорогую крёстную, которую я уважаю и люблю всем сердцем.» Зимние Рождественские и Новогодние праздники 1886-го года - кульминация триумфов Бородина за границей. Он стремительно переезжает из одного города в другой, с репетиций на концерты и наоборот. Льеж, Брюссель, Антверпен, Париж - аплодисменты, крики «бис», бесчисленные приветственные речи, званные обеды, приёмы, гостеприимство бельгийских друзей и, прежде всего, графини Аржанто. «Разумеется, графиня на всех музыкальных празднествах была всегда с нами, - пишет он жене. - Что за умница! Что за талантливая! Нервная, впечатлительная донельзя, она волновалась за обоих нас, за Кюи и за меня, умилялась, огорчалась, сияла и пр., смотря по обстоятельствам». О, эти несравненные бородинские письма!

   Утро следующего дня было ясным, солнечным, в вагоне царило оживление: поезд приближался к конечному пункту. Одесса всё ещё летняя, нарядная, праздничная. Покидать её не хотелось. Всю последнюю ночь Петер одиноко просидел у моря, стараясь надолго запомнить и увезти с собой его йодистый запах, солоноватый вкус, звуки приветливо набегающих на берег волн. На следующий день они с Таней вылетели в Брюссель.

3

   Вернувшись домой, Петер полностью ушёл в работу: разбирал свои записи, заметки, ксероксы, привезенные книги и пр. Съёмки фильма откладывались, и он не спешил со сценарием, который стал писать параллельно с книгой, где в художественной форме хотел рассказать о графине, о её друзьях, русских композиторах, и об их музыке, которую ещё тогда, в конце XIX века, бельгийцы первыми так высоко оценили и поведали о ней миру. Уже в конце зимы, внезапно, в его электронной почте появилось странное письмо. Он вздрогнул, прочтя имя отправителя - Луиза Аржанто. «Что за нелепая шутка?» - подумал и даже с некоторым раздражением раскрыл текст. Он был по-русски: «Здравствуйте, Петер! Не удивляйтесь, меня действительно зовут Луиза, фамилия, конечно, другая, но имя своё я получила всё же в память о графине Аржанто, потому и назвалась так. О вас и вашей работе знаю от друзей, живущих в Одессе - Наталии и Алексея. Дача, на которой вы были у них прошлым летом, раньше принадлежала моим родителям, и репродукцию репинского портрета графини прикрепила к стене моя мать, и это было вовсе не случайно. Бабушка моей матери, моя прабабка, умерла в глубокой старости, за месяц до моего рождения, и просила мать, если родится девочка, дать ей имя Луизы в честь графини Аржанто. « Мы ведь того же рода, что и она, моя мать - её внучатая племянница, - говорила старушка. - Раньше об этом было лучше не вспоминать, вот я и молчала, но сейчас... кто знает? У меня хранятся наши семейные реликвии - метрика о рождении моей матери и автограф кого-то из друзей графини. Я хочу передать их в дар новорожденной, доживу ли, чтоб увидать её?» Она не дожила. В небольшом, плоском пакете, который она оставила, лишь два, сложенных вчетверо, старинных листа. Один - документ о рождении во Франции княжны Мари-Анны де Караман- Шимэ, она моя прапрабабка; второй - лист нотной бумаги с небрежно написанными нотными знаками, помарками, зачёркнутыми тактами, короче, какой-то черновик. Не знаю. Я выяснила, что полное девичье имя графини Аржанто - Мари-Клотильда-Элизабет-Луиза де Рике, графиня де Караман- Шинэ, так что бабка, надо полагать, была права, утверждая, что мы из того же рода, что и графиня. Если вас заинтересуют эти два документа, то в мае я должна быть в Париже и могу привезти их».

   Неужели это возможно? Быть может там автограф кого-то из тех великих, кто бывал в Аржанто? Петер был взволнован, возбуждён, немедленно отправил ответ, в котором писал, что с нетерпением будет ждать встречи в Париже, куда непременно приедет в назначенное время. Они перебрасывались короткими письмами, договариваясь о встречи. Петер намеривался приехать на день раньше и встретить Луизу в аэропорту. «Узнаем ли друг друга? - спрашивал он. «У меня светлые, длинные волосы и надену большие сиреневые очки, таких не много, а вы будьте, пожалуйста, в лёгкой шляпе и на поля приколите букетик фиалок, который мне потом и преподнесёте». Петер смеялся. «Ах, плутовка, - думал он, - значит, она знает эту пикантную историю, встречающуюся в некоторых французских изданиях, о том, что в молодости графиня, будучи возлюбленной Наполеона III, виделась с ним в те дни, когда, гуляя с утра в Булонском лесу, встречала там поверенного императора и, если в его петлице или на полях шляпы был приколот букетик фиалок, это значило, что в тот день в условное место и в определённый час она должна явиться на свидание с повелителем.

   Петер встретил Луизу в аэропорту Орли, отвёз в гостиницу, сказал, что зайдёт попозже, пригласил на обед в один из лучших ресторанов, пообещав показать ей затем вечерний и ночной Париж. Луиза была здесь впервые, и он с радостью вызвался быть её гидом и спутником. Когда спустя два часа он зашёл к ней, то увидал на столе разложенными два документа, которые она привезла с собой. Петер с интересом рассматривал метрику Мари-Анны, но ещё больше его внимание привлёк нотный листок.

   - Как рассказывала моя прабабка, её матери было всего 10 лет, когда умерла Луиза Аржанто. Не имея своих детей, грфиня очень любила девочку, часто брала её погостить в свой замок. В тот последний год её жизни, перед отъездом в Петербург, будучи уже больной и, возможно, предвидя скорую смерть, она отдала своей любимице этот листок, сказав, что это одна из самых дорогих для неё вещей. Девочка не понимала, что это, но, горячо любя тётю, тщательно хранила его и передала затем своей дочери.

   - Надо снять копию, я заберу её и непременно разберусь во всём, это ведь так важно, - говорил Петер.

   Они провели вместе несколько великолепных дней. Весенний Париж с радостью раскрывал им свои объятия. Маленькие букетики фиалок стали для обоих символом этих прекрасных дней. Однажды Петер появился с огромным букетом сирени, радостный, возбуждённый, глаза его сверкали.

   - Я нашёл, я расшифровал запись на нотном листке, - почти кричал он, - это рука Бородина, его черновик романса на французские слова Ж. Коллена «Чудный сад» - «Septain», т.е. семистишие, как назвал его композитор. Он был написан в замке, его мало кто знает, т.к. был издан в Льеже и всего один раз в России, в год смерти Бородина, в его же переводе на русский язык. Тогда же в замке он завершил и маленькую фортепианную сюиту, которую, как и романс, посвятил графине. Но интересно другое: грязные, скомканные черновики Бородин выбросил или забыл, но, когда на следующий год он вновь посетил Аржанто, то увидел на столе в гостиной великолепную папку, открыв которую увидал переплетёнными свои забытые черновики, чем и был растроган почти до слёз. Это один из листков этой папки. Его касались руки Бородина, а скомканную страничку расправили руки графини. Ведь это - СВЯТЫНЯ!

   Луизе нравились увлечённость и энтузиазм, с которыми Петер относился ко всему, что было связано с замком и его хозяйкой. «Парижские» каникулы, как она называла эти дни, близились к концу.

   - Я только взгляну, не прикоснусь, дотронусь только глазами, - просил Петер, и Луиза доставала заветный листок, и он с благоговением всматривался в него. Так было и на тот раз, когда, внезапно, Луиза, указав на одну из строк нотного текста, произнесла: - Это место мне особенно нравится, здесь такой неожиданный переход в другую тональность, звучит необыкновенно свежо. Петер с изумлением, почти с испугом взглянул на неё. - Вам нравится эта модуляция1, вы слышите тональности, у вас абсолютный слух? Это такая редкость.

   - Да, нет, слух обычный, но играть я училась, ведь моя мать - учительница музыки, пыталась проиграть как-то и то, что здесь написано, вот и обратила внимание на это место.

   - Нет, нет, - возбуждённо говорил Петер, - это не просто модуляция, да и что вы знаете о модуляции?

   - Знаю, знаю, - почти обиженно отозвалась Луиза.

   - Ничего вы не знаете, - волнение его нарастало, он схватил её за руки, сжал их, - модуляция - это величайшее явление в мире, чего только не способна она сделать с человеком.

   Луиза смотрела на него расширившимися от удивления глазами.

   - Молчите, не перебивайте меня, и я расскажу вам, что такое модуляция. - Он помолчал, как бы собираясь с духом, и быстро заговорил. - Бородин жил в Гейдельберге, в пансионате Гофмана. Здесь же остановилась и приехавшая из России молодая девушка, миловидная, образованная и, главное, талантливая пианистка. Они подружились, часто в свободное время совершали прогулки по живописным гористым окрестностям Гейдельберга, ездили слушать оперы Вагнера в Мангейм и на концерты в Баден-Баден. Однажды, (только не подумайте, что я что-то сочиняю, об этом написала в своих воспоминаниях та самая девушка, которая стала вскоре женой Бородина), так вот, однажды, в Баден-Бадене, слушая какое-то произведение, исполнявшееся оркестром, она обратила внимание своего спутника на интересную модуляцию из такой-то тональности в другую. Сейчас я интуитивно, почти в точности повторил ту же фразу, которую произнёс тогда и Бородин. Впоследствии, когда она стала его женой, он говорил ей, что именно после её слов о модуляции, для него стало несомненно, что он бесповоротно, крепко и на всю жизнь любит её. Вот, дорогая Луиза, что может сделать модуляция. Она всесильна! Он ещё крепче сжал её руки.

   - Если это объяснение в любви, то должна признать, вы сделали его изыскано и изящно, а, если просто шутка, то что ж, и она мне по душе.

   - Это не шутка, не шутка! Я готов призвать в свидетели тени Бородина и самой графини. Это не шутка. Это… предложение!

   Поздно вечером того же дня они сидели в небольшом, уютном кафе на Елисейских полях, слушали шум вечернего Парижа, и весенний воздух пьянил не меньше, чем выпитое лёгкое французское вино. Слегка кружилась голова, и Петеру хотелось говорить Луизе о чём-то важном, главном.

   - Таня, моя бабка, а она талантливый литератор, написала несколько книг, так вот она говорит, что писателем может стать лишь тот, кто способен перевоплощаться полностью в того, о ком пишет. Я не очень понимал её. Но сегодня, не думая, не отдавая себе отчёта, я внезапно перевоплотился в Бородина, о котором очень много думал в последнее время и о котором ещё хочу написать. Он бесконечно симпатичен мне и как композитор, и как человек. Когда ты обратила моё внимание на модуляцию в его нотном листке, я как-то непроизвольно перевоплотился в него и ответил тебе так же, как ответил и он своей будущей жене. Способность перевоплощаться - великий дар, и ты подарила мне его. Может быть, я действительно стану писателем. Для этого ты и пришла ко мне, моя графиня!

4

   Летом Наталья и Алексей получили письмо из Бельгии.

   «Дорогие друзья, мы с Петером хотим видеть вас на нашей свадьбе, которая состоится в Брюсселе, в конце сентября. Точную дату ещё сообщим, а пока, начинайте оформлять визу. До скорой встречи. Луиза.

   Милая, Натали! Я складываю оружие и признаю вашу полную победу в нашем споре о случайности. Вы правы на 100, на 200, на 1000 процентов: ничего случайного в этом мире не бывает, всё предопределено! Ведь тогда, к вам на дачу, я попал, как буд-то, случайно (были совсем другие планы, которые «случайно» сорвались). И вот, последовала цепь случайностей, в результате которых я нашёл свою графиню, свою любовь. А ведь и мой интерес к графине Аржанто тоже возник как будто из случайности, но об этом расскажу при встрече, которая, надеюсь, будет уже скоро. Всё произошло благодаря вам, так что на свадьбе вы должны быть самыми желанными и почётными гостями. До встречи. Петер.»

--------------------------

1 Модуляция - переход из одной тональности в другую.

2011 г.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ
ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ