БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Игорь Потоцкий

Стихи из разных тетрадей

С рассветом просыпается тело
и открывает глаза душа,
не ведающая пока предела
спокойствия, действия, мятежа.
Еще не по опыту – по наитию,
не ведая ни о чем – просто так,
делает первое свое открытие
и мысль загорается в сонных глазах.
Та первая мысль – озорная и быстрая,
солнечным зайчиком на потолке
пытается что-то реальное выстроить
и замирает в случайной строке.

* * *

День гаснул медленно, как спичка,
сроднившись вдруг с морской волною,
а у тебя вошло в привычку
повелевать спокойно мною.
И шепотом недолговечным
ты попыталсь снять усталость.
шумели звезды, как овечки,
когда лицом к лицу прижалась.
И плыли паруса на север,
За горизонтом умирая,
И мне ты протянула веер,
Чтоб реял ветерок из рая.
И небо было ярко-синим,
дышать было трудней и слаще.
когда мы этот мир покинем,
день этот вспомним и заплачем.

* * *

В ночном безмолвии, возле обрыва над морем,
я заглядывал в глаза волн, излечась от страха,
не сумев поделиться с городом своим горем,
но все свои обиды мимоходом отправив на плаху.
Волны сбивчивые со мной вели речи,
выдыхая их белой пеной, на песке оставляя
гул фраз – не имеющих прилагательных и наречий –
только полет существительных в ночь вонзая.
Мне хотелось прыгнуть в морскую пучину,
чтобы берег отдалялся все дальше и дальше,
чтобы женщина на слезы имела причину –
темной ночью на обезлюдевшем пляже.
Я стоял, не имея сил, чтоб последний
сделать шаг. Подо мною шумело море –
надоедливо, как по городу злые сплетни,
как трава поредевшая на косогоре.
Ночь продолжалась. Звезды скрипели зубами
от бессилия, что они наверняка не помогут.
Осенние кроны больше не шумели стихами,
что мертвые осиливают свою дорогу.
За мной был город, состоящий из спеси
и нищеты, а совсем рядом
море ворочалось, выходя из пролога пьесы,
как собачья морда из прутьев ограды.

* * *

Для врагов мой язык бестолков,
Для друзей он приятен и светел,
Хоть они все мечтают о Фете
И о Тютчеве, но с облаков
Я спускаюсь в облезлом пальто
Одинокой струей дождевою,
Чтоб меня не приметил никто,
Но при этом любуюсь тобою.
Над тобой нависаю листвой,
что на третьей случайной октаве
шепчет стих, где иголкой простой
буквы схвачены, хоть и вне правил.

***

Я буду кочевать – мне город надоел,
Я буду ночевать, где ночь меня застанет.
Любить тебя – благославлять удел
той музыки, которая вне правил.

* * *

Где ливень нас понять бессилен,
где ты опять сложила крылья,
я снова делаю усилье,
когда молю, чтобы простила.
Я представляю город елкой,
где шустро над ночною мглою
сошлась гирлянд скороговорка,
чтоб помирить тебя со мною.
Как неказистая метафора,
твоя улыбка проступила
и броским голосом оратора
прямая речь вдруг зачастила.
А я, избавившись от недуга,
взбегал по струям прямо к тучам,
а ты ко мне сходила медленно,
закованная в тьму созвучий.

* * *

Прочти мне Фета наугад
про утро и осенний сад,
где снова солнечные дали
нас пировать с собой позвали.
В меня вонзи строку скорей,
смешок свой на меня пролей,
дай мне собою насладиться,
как будто фетовской страницей,
где тысячи поют дерев
непредсказуемый напев.

* * *

Николаю Макаренко
Волна с волною шепчет бросово
одну мелодию Утесова,
чтоб заново ее начать,
когда замолкнет речь чужая,
поставив вечности печать,
чужим созвучьям угрожая.
Люблю я это пенье волн,
что ширятся со всех сторон,
как вороны сбиваясь в стаи,
одну мелодию твердя,
похожую на гул дождя,
и Книгу Вечности листая.

* * *

И все же сколько надо боли,
чтобы заплакать Вам в плечо,
не ведая, что будут боли
и посложней – как пыль в лицо.
И, опоздав на полстолетья,
к любви приближусь я впритык,
чтоб осязать ее до смерти,
как этот старый черновик,
Где чувства бродят между строчек,
как будто сладкое вино,
и жизнь, что выдоха короче,
стучит в оконное стекло.

* * *

Я в ссылке от тебя, но образ твой
мне видится вечернюю порой
и утренней, когда туманны дали,
где наяву проявишься едва ли.
Но эти дали обещают мне
нарисовать портрет твой, пусть вчерне,
пускай небрежной линией, но этот
портрет твой – весь из солнечного света.

* * *

Пока свою я повесть правил,
пока над нею я страдал,
с тобою бес опять лукавил
и злую тему диктовал.
Он на твои смотрел колени,
вокруг крутился, как волчок.
Он знал, что ты мне не изменишь,
но этим знаньем принебрег.
Он целовал твой каждый локон
и был фантазией палим,
воображая, что жестокой
ты никогда не будешь с ним.
Я ревновал к нему порою,
но говорила ты, шутя:
– Я сердце для него закрою,
но ты – как малое дитя.
Весь вечер ты играла Брамса,
все звуки плыли в небеса,
а я тихонько зазнавался,
что пересилил беса я.

* * *

Твой этюд на фортепьяно
пересказывать не стану.
В нем такие звень и тишь,
что теперь совсем не странно,
что весь вечер ты молчишь.
Протекает звук меж клавиш
и со мной ты не лукавишь,
хоть давно сидишь молчком
и молчком нам ужин варишь,
про себя поешь сверчком.
Нота светлая двоится,
ведь сверчок петь не боится
и возносит свою трель
выше облаков летящих,
выше гор и выше чащи,
где недавно дождь шумел.

* * *

А ты уезжаешь – и только
играет прекрасная полька
Шопена последний этюд –
о жизни, гудящей в дубраве,
и я в это утро не вправе
подумать, что строчки поют.
Ты жизнь свою надвое рубишь…
И скоро Одессу забудешь,
но это я так – не со зла,
хоть снова и больно, и горько.
Играет прекрасная полька
этюд, что течет, как слеза.

* * *

Ты – капля на реснице,
готовая пролиться,
и что с тобой случится –
случится и со мной.
Мне по ночам не спится
и ты тому виной.
Играешь ты по нотам
щемящие длинноты
и к ночи устаешь.
Не чувствуешь погоды,
когда домой идешь.

* * *

Очароованье прежних дней,
сверкание огней неспешных,
когда в душе уже стройней
сражения полков потешных.
Все эти дни ползут вперед,
внимая птицам в поднебесье,
и не беря еще в расчет
чужих печалей, злых известий.
Но не сдержать уже страстей,
всех их внезапных толкований,
воспринимая мир острей
всех ожиданий и свиданий.

* * *

Возвращенье к эпохе
топора и кнута,
где на траурном вздохе
жизнь твоя прожита.
И капризная Муза
ночью глаз не сомкнет.
На душе страшным грузом
каждый прожитый год.
Что бесславье и слава,
безграничность реприз,
если строчки, как лава,
не имеют границ?
И тюрьма – как проклятье
стылых снежных равнин.
И молитву-заклятье
не услышит твой сын.
Слезы долго стекают,
а душе предстоит
находиться на крае
самых черных обид.
Но далекое эхо
вдруг воскреснет во сне,
и все беды померкнут
в Царскосельском селе.

* * *

Дни мои – комедианты,
воины, бродяги, франты,
дуэлянты и грачи –
умерли в сырой ночи.

Но на смену дни иные –
нежные и озорные,
созданные вне потех
без надежды на успех.

Дней моих разноголосье –
лето и зима, и осень,
и коварная весна,
и высокая волна.

* * *

Уходят годы – так уходят гости
и говорят спокойные слова.
На улице снег рассыпает горсти,
вмиг у тебя седеет гоолова.
С друзьями было хорошо и просто.
В квартире пусто – ты не торопись.
Но неужели так – случайным гостем –
приходит и уходит наша жизнь.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ