БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Самсонов Лев

Золотой город. Над землей и под землей

   …Есть в Одессе страшные дома, и в них живут. Бедняки не смеют быть разборчивы; значит, и поправка их приютов не обязательна. В этих домах сосредоточивается все, кроме здоровья и удобства. Дома Еврейской улицы, дома Илькевича: Маюрова, Маркмана и проч. Не умрут в летописи бедного одесского люда. В крошечных, грязнвх, проеденных пылью и клопами квартирах, с худо вставленными рамами, так что ветер свободно врывается, гнездится много люда: швеи, чиновники без мест, приказчики, писаря, актеры, приезжие полупанки,- все те, кто ищет и ждет «работы». Я хорошо помню одного моего соседа во втором доме Илькевича (два дома рядом. Есть еще дом Илькевича, у практической таможни. В нем 9 питейных заведений. В Одессе по числу домов (7500) приходится одно пит. завед. на 3 дома..). Это был подмастерье часовщик. Он брал работу со стороны. (У 33 одесских часовых мастеров ему не нашлось места). Днем он относил или искал работу; ночью исполнял заказы. Поправленные часы били, шипели, куковали; молоточек тюкал, пилка пилила не так, как пилит пила мраморщика глухо; а тоненько, с визгом. Это продолжалось до 4-5 часов утра. Потом он засыпал до 7 и уходил. Часто из этого дома выносились мертвецы в складчину от живых жильцов. Напр., случай с одним поляком-чиновником. Он был «раздет» жизнью донага. Распавшаяся грязная рубашка и одеяло составляли весь его костюм. Конурка, обогреваемая чугунным котелком, за неимением топлива, предсмертную неделю стояла холодная. Одна мать оставляла на целые дни под замком грудное дитя, на соске. Дитя сначала плакало, потом тихо стонало и утихало. В один день ребенок более обыкновенного кричал. Прачка-француженка, жившая тут же, не одолела этих криков, разломала с мужем дверь и вошла. В комнате никакой рухляди не было. Ребенок отходил на кровати, корчась в своих испражнениях. От нечистот у него сделались пролежни. О, как дорого наблюдать чистоту в Одессе! Цистерны вечно под замком. Когда долго нет дождей, из-за полведра чуть не на ножи идут. К крику «хлеба и жилища» смело можно присоединить крик «воды!». 800 одесских цистерн часто иссякают, и тогда вода в них делается от застоя вонючая; вода 456 колодцев и водопровода Ковалевского – дурная, жесткая вода, для питья – тяжелая, для мытья белья – накладная, как съедающая много мыла. Сорок лет толкуют в Одессе о водопроводе, истратили на толки 200т… и только теперь обещают «взаправду» провести воду из Днестра в размере 2 миллионов ведер в сутки. Ой, плохо верится.

   Чайку и не думай испить в этих домах «квартир без стола». А как незаменим стакан чая для рабочего человека. Он дороже всякой водки. Но где у бедняка самовар, огонь, вода? Правда, существуют самовары, - но Боже мой, что это за самовары: зеленые, грязные, исковерканные, нелуженые. И за эту посудину – 20к.

   Иные домохозяева во время сна своих жильцов-бедняков, не платящих им, прибегают к своему суду: они уносят их вещи, оставляя жильцов положительно в одной рубашке..

   В канаве, около домов Илькевича, я часто видел спящих. Бочки караульных заняты и не в дежурные дни.

   Это в центре города, рядом с блестящими домами Маразли, с блестящею гостиницей Келя, с великолепными магазинами Стифеля, Ведде, Фендриха, среди улиц, уже окованных «каменною бронею».

   Печален и подземный этаж Пале-рояля. О существовании этого подземелья и не подозревают люди, «вплетенные в вереницу фраков». Им некогда заглянуть в эту пропасть, сквозь те железные решетки, которых сотня в Пале-рояльском тротуаре и на которые ступают их изящно обутые ноги. Там вечный полумрак, вечные грязные окна, вечные огоньки. Там живут швейки модисток, ученики сапожников, портные, бедняки…

   Приближение к старому базару действует, как близость разлагающего трупа. Дома и улицы, прилегающие к старому базару, называются евреями шалашен. Это – тюрьма, без света, воздуха, чистоты, огня. Вот что говорит доктор Финкель в труд. од. ст. ком. (65г.) об этой части города: «Там вы найдете массу маленьких квартирок, состоящих из одной, много из двух комнат, в которых живут целые семейства, а иногда два и три; там вы найдете самую страшную ужасающую бедность, самую отвратительную неопрятность; там вы найдете дома, в которых больные не переводятся круглый год, дома, в которых как бы сосредоточиваются все эпидемии. Посещающие Одессу; там вы найдете улицы, в которых зимою и летом одинаково поражает вас отвратительная вонь; одним словом, там вы найдете соединенными такого рода условия, которые все одинаковым образом влияют на жизнь и здоровье». В этих грязных, вонючих норках, прибавлю я от себя, часто раздаются вопли, побои, ругательства. Многие окна залатаны бумагой и заткнуты тряпьем; иногда неожиданно вылетает оттуда сапожная колодка, молоток, чашка… разбиваются тут не одни стекла, а женские и детские лица. В погребах старого базара, «куда дневной свет никогда не проникает, где господствует постоянная сырость, а в некоторых местах сырость эта зависит от просасывания через слой земли содержимого помойных ям», в этих погребах, по словам доктора Левензона, за плату 1,5-3 коп., ночует бесприютный люд, набиваясь иногда в один погреб по 200-300 человек. Мужчины, женщины, дети малые – спят все вместе… Жалко людей, да ничего тут не поделаешь! Как нарочно все пригнано так, чтобы гибли люди: зловоние и нечистота базаров, водосточных канав, без исключения всех дворов, отсутствие писсуаров и ретирадников даже в таких зданиях как театр. Многие домовладельцы не очищали помойных и ретирадных ям с основания Одессы. Рабочие от скопления газов задыхаются, тонут… Вед. Од. Гр. По поводу смерти рабочего в доме Гека заметили с ужасом, что «жертвою может быть и такая личность (генерал?), за спасение жизни которой теряющий готов бы пожертвовать всем своим состоянием – да поздно!» Наивные ведомости думают, что за спасение темного, простого работника теряющая его жена, дочь ничем не пожертвовали бы! Впрочем, Ведомости правы: беднякам нечем жертвовать. Телом своим? Тело в Одессе давно нипочем… К довершению всего этого три четверти наших фабрик (всего 80) устроены в центре города, напр. (вопреки закону) ваточные, свечные, мукомольные, мыловаренные.

   В такой же грязи, вони, нечистоте живут Молдаванка и Новая Слободка, дающие приют тем, трудами которых мы имеем возможность пронестись на рысаке ракетою по Дерибасовской, Ришельевской и бульвару. Там есть хижины без окон, без дверей, лепящиеся по скалам; к ним – ни проезду, ни проходу. В них всегда темно, сыро, холодно; там гнездо ревматизма, там верная смерть, там приют самых бедных рабочих, нищих, калек. В эти хижины-могилы отдаются на прокормление несчастные дети «этих гадких грубиянок» кухарок, горничных, кормилиц. Полиция, желающая напасть на следы и в старобазарные «дешевки». Если припомним тут, что напр. Прошлую зиму были 20 гр. Морозы. Что в канавах и каменоломнях находят трупы людей, умерших «от истощения», - картина будет самая подходящая к звукам «бального оркестра».

   Но это не все. Одесский житель, как луговая американская собака, живет и под землею. Когда в надземных роскошных залах под бальную музыку идет катильон, когда филантропия пьет, обжирается, юродствует в пользу голодающего, а пресса ей вторит, тогда в подземных залах, из камня которых выросла Одесса, идет другой катильон. В октябре 68 г., рассказывают Вед. од. град. (68г., октябрь, №46), «при участии пристава 4 части и 40 человек линейных казаков, мы имели случай обозреть все приюты так называемых нор и трущоб, образовавшихся от свободной промышленности добывания строительного камня…»(Некоторые мины простираются на несколько верст. Масса этого камня столь велика, что доставляется миллионами штук и продается от 3 до 15 р. За сотню. Каменоломни глубоко залегают в пласте раковинного известняка третичного образования.) Выбрав темную ночь, мы вместе с обходом около 11 часов ночи достигли каменоломен, находящихся ниже института и так называемого городского ставка. Спустившись с горы и обставив караульными все выходы, известные полиции, мы вошли в огромный лабиринт подземных тоннелей. Около 20 человек с зажженными свечами на протяжении 50 саж. Подземных пещер самого оригинального и своеобразного архитектурного стиля представляли великолепную картину. В различных местах каменоломни виднелись следы праздной деятельности подземных обывателей: то неуклюжий рисунок карандашом какого-нибудь дома, то неудавшийся портрет грека или еврея. Чем далее мы подвигались внутрь, тем разнообразнее встречались затейливо выпиленные в скалах колонны, куполообразные потолки и таинственные ходы. С каждым шагом пейзаж изменялся: дорога то суживалась до того, что едва можно пройти одному, то расширялась до величины хорошего переулка. В некоторых местах мы должны были проходить, согнувшись, с трепетом глядя на висящие над головами глыбы камня, ежеминутно угрожающие падением. Пот до такой степени осилил всех, что глядя на бледную группу казаков невольно можно было подумать о том, как бы поскорее добраться до выхода. Подземные ходы, по показаниям полицейских, проходят через весь город, т. е. от подошвы институтского спуска до карантинной гавани. Мы прошли подземным путем около четверти версты, измучавшись от затхлости воздуха, от прыжков через камни и пропасти, а более от страха быть раздавленными, и возвратились обратно без всяких особых приключений. Выйдя из каменоломен, мы начали осматривать в окружности балки и небольшие скалы. В одной из них было устроено что-то вроде печи, около которой, приютившись, лежали две женщины; но что это были за женщины? Никакая кисть художника не в состоянии нарисовать этих поразительных уродов и той страшной нищеты, которая окружала их. Они лежали на голой земле; на одной из них находился вместо всякого гардероба дырявый грязный мешок, другая была в рогоже. Обеим было лет за 50; черты лица рассмотреть было невозможно за грязью и уродливостью. (?) Возле другой каменоломни нашли несколько человек, спавших на свежем воздухе… Мы обошли затем кирпичные заводы, где находится постоянный притон беспоповской секты. В маленьких лачужках на полу спали в ряд мужчины и женщины, человек по 8 и 10 на 1,5 кв. саж. Осмотревши заводы и обойдя по балке вокруг Слободки, мы возвратились домой в 3 часа, без всяких особенно интересных приключений. Одною из главных причин нашей неудачи была довольно теплая погода, вследствие чего шалуны (по другим резолюциям «фокусники»), или так называемые жулики, могли обойтись без всякого крова, расположась свободно в любой канаве».

   О, да, господа! Одесса – золотой город: в ней прекрасные конторы, блестящие магазины, широкие, красивые улицы, кованные «каменною бронею», итальянская опера, русская, немецкая, греческая труппы, теплые морские ванны, кумыс, грязи… славно жить! У многих есть хлеб и огонь, постель и жилье. Дома строятся роскошнее и роскошнее, отели блистательнее и блистательнее, квартиры даже «веренице фраков» едва под силу. Нужно же куда-нибудь сбиваться беднякам, ищущим работы. А волна этих бедняков с каждым днем прибывает в силу новых экономических условий. До 67 г. Средняя цифра приезжающих в Одессу была 250 человек в день; значительная часть этой цифры падает на рабочих, число коих простирается иногда до 20000 в год… А сколько бездомного и беспаспортного люда, пробивающегося летом на соляном одесском промысле, скитается зимой в Одессе без работы, а значит, без хлеба и крова! Представьте же теперь, на сколько возвысится эта цифра, когда железные дороги окончательно соединят Одессу с севером и западом, а Суэцкий путь с Индией и проч. Скрытый прежде в складках крепостного права русский пролетарий с падением этого права вырос. В жизненном строе все изменилось до корня. К этому присоединилось еще появление в России «железного человека», «железной лошади», не нуждающихся ни в платье, ни в пище, ни во сне, а только в воде, угле и масле. Много рук осталось без работы!.. В водоворот городской грязи, вони, холода и голода много попало людей. Что из них вышло?

   …Неуверенные в куске хлеба на завтра, измученные лишениями всякого рода, отравляемые на каждом шагу гнилым воздухом настоящего общественного порядка, они гибнут. Они желают работать, они ищут работы. Но, увы, работы нет. А если и есть, то только на сегодня; а завтра? Каприз общества, хозяина, неимение подчас паспорта, все это оставляет без работы. Что остается? Протянуть руку за милостыней, как учат филантропы, обедающие и пляшущие в пользу бедности? Они не – хотят, потому что у них есть сила работать; они не ленивы. Они не скажут «христа ради», они скорее скажут грубость. И вот до поры до времени, пока терпится, они все ищут-ищут работы. Нет работы. Женщины кидаются на торную, вековую дорожку; мужчины.. перебираются в кабаки, в трущобы, подделывают ярлыки на право работы и жизни. Все не берет. Сердце полно ярости и горечи.. Ну.. тогда пропадай все… Цифра преступлений неизменно постоянна… Общество за это величает несчастных «шалунами», «фокусниками». Если бы это общество знало всю переживаемую душевную муку этими фокусниками, оно заплакало бы; ему стыдно стало бы своего приговора. Розовые люди сочувствуют только молчаливому прилежанию в пользу всевозможных эксплуататоров. Сочувствуют только тем, кто не гнездится в норках, кто «послушное» дитя, остальных – в шею! Это не народ.

   Старание этих розовых людей и газет о благе родины – заключается в насмешке, в бегстве от проказы. На то они доктора больного организма, чтобы.. ну хоть чтобы отсылать шарлатанов-фокусников на Куликово поле. На Куликовом поле, видите, гуляет бедный люд. Да если это худо для одного, то отчего же это худое должно быть хорошо для бедняка? На словах будто бы и любовь, а на деле «возьми себе, убогий, что мне не нужно». О, фарисеи-адвокаты! Вы не имеете права издеваться над бедностью, потому что бедняк только принимает на себя всю тяжесть чужого зла; не имеете права так трактовать крики: хлеба! Жилища!

   Конечный результат всего этого – ранняя могила.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ