БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Все книги Татьяны Соломатиной на ЛитРесе

Татьяна Соломатина

Акушер-ха!

Прикладная косметология

   Если вы ещё помните, в те стародавние времена, когда газоны были зеленее, «мажорский» сахар ещё шумел камышом на острове Маврикий, а зубные щётки с моторчиком и чупа-чупсы ускоряли процесс ферментации лишь западной цивилизации, я работала акушером-гинекологом.
   Но помимо этого я ещё и диссертацию писала. Вернее — диссертации. Докторскую, для начмеда, и себе — что останется. Да-да, друзья мои. Был в моей жизни этот постыдный эпизод. «Глубокоуважаемый председатель! Глубокоуважаемые члены специализированного ученого совета! Спасибо Иван Иванычу за пятнадцать вопросов. И маме с папой за мир во всём мире!» и т. д.
   Поэтому расскажу-ка я лучше о плаценте.
   Плацента — это такой, не побоюсь перевода с мёртвых языков, блин. И этот блин выполняет, блин, массу функций.
   Тема же моей кандидатской начиналась так: «Клинико-морфологические аспекты…» А дальше длинно и оно вам не надо. Но как раз для изучения этих самых морфологических аспектов мне и нужны были плаценты. Причём от дам с определённой вирусной инфекцией. Родовспоможение этим самым дамам под радостные фанфары вручили мне ещё до планирования кандидатской. Я представляла собою редкий для современной науки случай, когда диссертация творится на собственноручно наработанном материале, а не чужой материал подгоняется под кафедральную тему. Я занималась почти всеми беременными, роженицами и родильницами с «чёрной меткой», не считая, конечно, случаев с отягощенным финансовым анамнезом — этими занималась лично начмед. Но документацию и в этих редких случаях вела я.
   Меня вызывали в любое время дня и ночи, потому что, когда чупа-чупсы с моторчиком жили только в Штатах, у нас никто не горел желанием помогать этим женщинам. Короткая и простая аббревиатура — ВИЧ — тогда ещё казалась зловещей. Но девочка я была умная, поэтому, ещё листая учебник микробиологии с ятями и фетами, поняла, что бытовой сифилис придумали те глубокоуважаемые члены, которые посещали в свободное от академических изысканий время широкодоступные публичные дома.
   Договорившись с заведующим кафедрой патологической анатомии о совместной деятельности, читай, кроме докторской начмеду, ещё и аспиранту-теоретику кандидатскую, я с присущей мне решительностью приступила к сбору материала для исследования. Для этого мне были нужны:
   1. Плацента от барышень с опредёленной инфекцией.
   2. Ведро эмалированное.
   3. Формалин.
   4. Идиотизм.
  
   Последнего было не занимать. Поэтому после каждых подобных родов я занимала санитарную комнату изолятора, где промывала и кромсала нужным мне образом эти самые блины. После чего, водрузив на культю пуповины бирку с датой и порядковым номером, опускала эти разделанные блины в ведро с раствором формалина и относила в подвал. Формалин я разбавляла на глаз. При опущении нового блина к сотоварищам я сливала прежний раствор и добавляла новый. Скажу вам честно даже свеженькое всё это пахло, мягко скажем, неприятно. А уж через три недели…
   Через три недели я решила везти первую порцию приготовленных блинов на кафедру патологической анатомии. Дело было как раз к Масленице. Там блины должны были покромсать тоньше нарезки салями, выдержать в спиртах восходящей к сомнительной плотности, залить парафином и ещё раз настрогать… Далее — предметные стёкла, микроскоп, электронный микроскоп… Впрочем, к чему нам скучные методики? К тому же много позже я поняла, что такие ответственные умницы, как я, — истинный раритет. К примеру, в диссертации одного славного парня — великолепного проктолога — под видом прямой кишки при специфическом проктите гордо реяла фотка скана среднего уха из атласа гистологии Елисеева.
   Романтического флёра моей исследовательской деятельности добавляло и то обстоятельство, что ко мне чрезвычайно тепло относился заведующий кафедрой патологической анатомии. Каждый мой приезд сопровождался чаепитием и разговорами об импрессионистах. «Ах, душа моя, я безумно, ну просто космически занят. Поэтому, пожалуйста, да-да, никогда не опаздывай, я тебя прошу!» А когда меня просят — я не опаздываю. Я не опаздываю, даже когда не просят. Поэтому профессора я ждала обычно подолгу. А дождавшись, пару часов вела околонаучные беседы о нелёгкой судьбе посвятивших себя поиску глубины цвета седьмого мазка кисточкой № 6.
   И вот, с содроганием предвидя очередной диспут о семнадцатом способе мировосприятия, я настолько плотно перемотала эмалированное ведро скотчем, что оно изменило форму и стало похожим на чемодан, летящий чартерным рейсом в Уганду. Погрузила его в багажник своей видавшей и не такие виды «Мазды», быстренько переоделась и поехала.
   Тут надо заметить, что гибэдэдэшники и прочие уполномоченные товарищи останавливают меня крайне редко. Езжу обычно трезвая, пристёгнутая, в указанном скоростном режиме. Даже если и навстречу по улице с односторонним движением так не понту ради, а по службе.
   И вдруг — нате, пожалуйста! А у меня же встреча и я уже выучила биографии всех импрессионистов. Ну и ведро…
   Козырнул. Что-то там невнятно пробормотал на манер: «Бырым-бырым-бырым! Стрший инспр Брым! Предъявите документы!» Документы я всегда с собой ношу. Все. А у меня три гражданства в анамнезе, замужества-разводы, взлёты и падения. И на всё своя бумажка имеется. Поэтому, если что, я сразу — «ннА! есть у меня такой документ!»
   Предъявила. Сижу себе не рыпаюсь. Улыбаюсь. А он мне:
   — Выйдите, пожалуйста, из машины!
   Опаньки, что ещё за чёрт?
   — Глубокоуважаемый Бырым, понимаете, я опаздываю!
   — Все опаздывают, — философски так отвечает мне старший инспектор. — Выйдите, пожалуйста, из машины.
   Я понимаю, что Бырыма на голых импрессионистов не взять. Выхожу.
   — Откройте капот.
   Наклоняюсь, дёргаю чего надо — вуаля, — вот вам, Бырым, мой капот. Что он там хотел увидеть? Номер двигателя? Уровень масла? Клеммы на аккумуляторе? А ситуация между тем весьма комичная. Стоит весь такой по форме и даже при кобуре, и я вся такая фильдеперсовая в кожаном брючном костюме, с полной головой импрессионистов. И тупо пялимся в подкапотное пространство. Меня стало пробивать на «хи-хи». Человек я чувства юмора лишённый — могу в доме повешенного о верёвке пошутить, — возьми да ляпни Бырыму:
   — Думаете, номер двигателя перебит?
   Глянул он на меня серьёзно так, ротик куриной попкой сделал и говорит:
   — Откройте багажник!
   — Не надо, — говорю, — у меня там расчленёнка. И атлас импрессионистов с дарственной надписью: «Любимому патологоанатому от преданной ученицы на вечную память!» — и хихикаю, как будто невесть как сострила.
   А Бырым рассвирепел и как рявкнет:
   — Откройте багажник!
   — Хорошо-хорошо! Только вы не нервничайте, потому что у меня в аптечке только эластичный бинт, жгут и стакан. А валидола и респиратора нет. Так что дышите ритмичнее, но поверхностнее — я открываю. — И открыла.
   Бырым носиком повёл, вздрогнул и, тыча дрожащим пальчиком в багажник, произнёс:
   — Что это?!
   — Ведро, — говорю, — эмалированное. Инвентарный номер 3457. Собственность обсервационного отделения родильного дома.
   — А что в ведре?
   — Убиенные младенцы! — сделала я страшные глаза и улыбнулась. Но поглядев на него, срочно исправилась: — Материал для исследования!
   После этой фразы он долго думал. Минут пять. Аж фуражку на затылок задвинул. Ну, их же учили понемногу «чему-нибудь и как-нибудь». Вот он и вспоминал чему и как. Вспомнил и выдаёт:
   — Для перевоза биологических материалов должны быть оформлены соответствующие документы.
   — Милый Бырым, вот вам удостоверение врача такой красивой большой белой больницы, вот разрешение на въезд в неё на автотранспортном средстве госномер такой-то — смотрите.
   «Ага, съел?!» — думаю. Моя взяла! Бырым опять включил перезагрузку системы.
   — А бумаги? — наконец законнектился с реальностью Бырым.
   — Ну какие же ещё бумаги?! Вот у меня ещё загранпаспорт есть! Видите, там виза штатовская под номером «J1», то есть допуск на секретные объекты, работающие с биологическим оружием… — «Бля-я-я-я!» — сказал мне мой внутренний голос, но было поздно. Бырым стал багровым.
   — Открывай ведро! — захрипел старший инспектор, перейдя на «ты». Потому что, видимо, подумал, что я шпионка, а враги Родины — они наши друзья и с ними завсегда надо на «ты».
   — Дорогой Бырым, я бы открыла, но, боюсь, это не доставит вам удовольствия, кроме того, меня уже ждёт один старый перец с импрессионистами. А импрессионисты, батенька, это что-то на манер схемы массового ДТП, уж вы-то должны меня понять…
   — Ведро!!! — резко задохнулся инспектор, и я чую, что апоплексия уже не за горами дремучими.
   — Ну, хорошо, милый. Жди! — А сама к правой двери машины подалась, дверку открыла и в бардачок…
   А Бырым как заорёт: «Стоять!»
   — Господи! Что ж ты орёшь! — чуть не уписавшись с перепугу, я тоже перешла на «ты».
   А он по кобуре ручонками шарит, как будто я не знаю, что не бывает там у них никакого табельного оружия, кроме как «по сиренам». Кто ж знал, что сегодня как раз она. Так что пистолет он достал. А я тогда ему вальяжно, по-голливудски:
   — Ты что, с глузду съехал, Бырым?!
   — А зачем ты в бардачок полезла? — по-бабьи визгливо и обиженно пропищал старший инспектор.
   — Перчатки взять. Смотри, — отклоняюсь и показываю, — видишь белый пакет? Читай, чё на ём написано: «Перчатки хирургические. Сайз седьмой». Хотя ещё и восьмой есть. Хочешь — надевай. Меня, честно говоря, не греет перспектива это ведро открывать. Потому что, парень, там плаценты. А они три недели в формалине. Воняют сильно, Христом Богом клянусь.
   Бырым уже отошёл слегка. Кроме того, совместный стресс — он сближает. Поэтому старший инспектор отёр пот со лба и спросил уже простым человеческим голосом:
   — А на фига они тебе?
   Ну, думаю, приехали. Объяснять простому русскому парню о тонкой связи между спиртами восходящей плотности, импрессионистами и ВАКом не было ни малейшего желания.
   Вздохнув, я достала пачку сигарет, угостила Бырыма и говорю ему:
   — Тебе одному, как на духу. Только между нами и ни-ни никому! Вот ты телевизор смотришь? Ага. Рекламу видал? Ну, там «Плацент-формула» и кожа разгладится, и волосы вырастут, и всё станет длиннее!» Вот! А я ж в роддоме работаю. Ну, подумай, зачем мне платить бешеные бабки, когда всё это у меня под боком в невероятных количествах! Вот ты бы мне сколько лет дал?
   — Пятнадцать!
   — Да нет! Я о возрасте!
   — Ну, больше двадцатки бы не дал.
   — Вот видишь, а на самом деле… На самом деле — это всё плаценты! Я их дома через мясорубку и на морду! Офигительный результат! Согласен?
   — Счастливого пути! — козырнул Бырым, поперхнувшись сигареткой, и быстро зашагал в сторону перекрёстка.
   — Старший инспектор, может, пригласите меня на кофе с импрессионистами?! — крикнула я вдогонку.
   Бырым лишь ускорил шаг.


Примечания
[13] Одно из отделений родильного дома, куда поступают необследованные, инфицированные, температурящие и проч.






ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ