БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Степанов Е.Н.

"Гроб из Одессы"

РАЗМЫШЛЕНИЯ ПО ПОВОДУ РОМАНА ВАЛЕРИЯ СМИРНОВА

Гроб, его владельцы и современники

   Стиль жизни современного общества, подчинённый вере в авторитет, часто уводит человека от жизненной реальности, делая его жертвой обмана гуттаперчевых политиков, услужливых средств массовой информации и историографии, жертвой социологических и статистических манипуляций, рекламных слоганов, ограничивая его условностями всех и всяческих норм, навязываемых частью общества другой его части как незыблемые, неоспоримые, вечные истины. Рано или поздно это приводит к раздвоению личности, когда один и тот же человек ведёт себя, говорит, даже мыслит по-разному в разных жизненных обстоятельствах, боясь оказаться изгоем, то есть остерегаясь быть не принятым, осмеянным, отторгнутым двуликими, которые тоже умеют думать и говорить ненормативно, но лишь «на кухне», совершать немодные в обществе поступки, но, как правило, чужими руками или под чужими именами.
   Жизненное кредо и литературное творчество Валерия Павловича Смирнова свидетельствует о том, что он относится к когорте людей цельных, для которых главной ценностью является авторитет жизненной правды, реальных, а не искажённых в целях навязывания чьего-либо мнения человеческих взаимоотношений. Когда цельной личностью является писатель-одессит, неизбежен показ того, что за пределами одесского региона часто называют «одесскими штучками», то есть неизбежен анализ реалий и поступков, обусловленных историей, экономикой, социальными и этническими особенностями Одессы и Новороссийского края, ментальностью одесситов, довольно часто непонятной стороннему читателю.
   Что такое одесская Молдаванка – знает лишь коренной одессит. Это особый мир, «автономный» район города, в котором, несмотря на острое желание властей всех мастей, и в начале XXI века не искоренён свой уклад жизни, свои традиции, «картамышевское», «прохоровское» и «ризовское» образование, дворовое братство – тот велосипед самоуправления, изобретение которого не под силу киевско-галицкому хуторянству / фольваркизму. И пусть из кожи вон лезут спецы по обработке мозгов, стремясь завоевать контроль над десятками радио- и телеканалов, газет, интернетизданий, – Молдаванка имеет свой Староконинформ, не гнушаясь новостями из центра – с Привоза. Летом 2005 года мне довелось беседовать с киевлянами, которые по автобану Кирпы рано утром домчались до Одессы, оказавшись, сами того не подозревая, в сердце Молдаванки, на улице Разумовской. После беседы с молдаванским туземцем лет семидесяти, спешившим с пластиковой бутылкой за «хозяйским» молоком, одесские легенды воплотились для них в реальность:

   – Дедушка, как нам проехать на улицу Королёва?
   – Вы шо, мои новые внуки с передачи «Жьди миня»?
   – Да нет, просто обратились.
   – А ви знаете, шо да мущин прилично говорить «молодой человек»? А дедушкам путь через там, де вам ехать, на Таирово. Шо, ви ни тут роди?лись?
   – Нет. Мы из Киева.
   – А-а-а, с апельсиновой рощи? Ой, ну так ви ни знаете Одессу?
   – Нет. Первый раз.
   – Зачем жи я буду вам рассказывать? Моя повесть будет пустой шёпот во времени и пространстве.

   Многообразие общества, как уже неоднократно доказывала этому обществу жизнь, – залог прогресса цивилизации. Стремление же унифицировать и стандартизировать наши доходы, наш образ жизни, мыслительную деятельность, традиции, язык, политические убеждения… приводит лишь к застою, загниванию и гибели адептов унитаризма, социальным шокам, революциям, распаду государств. Те, кто оказывается на вершинах властных пирамид, спешат назвать себя демократами. А как же иначе? Ведь назваться диктатором – значит обеспечить себя серьёзными оппонентами не только во властном «серпентарии», что является обычным даже у реальных демократов, но и среди разных слоёв сограждан.
   Роман «Гроб из Одессы» – произведение, в котором читатель соприкасается с разными хронологическими этапами жизни Одессы, несколькими поколениями её граждан. Люди столько не живут, сколько мы видим на страницах романа переходящее из рук в руки произведение ювелирного искусства – миниатюрный скелет из 167 золотых косточек в столь же миниатюрном гробу. Выбор писателем доминирующего предмета, втянутого, подобно скатерти-самобранке, ковру-самолёту, сапогам-скороходам, двенадцати стульям, золотому руну, малахитовой шкатулке, в водоворот сюжета, весьма символичен. Золотой скелет представляется здесь символом вечного стремления человека к жизни и материальному благополучию. Ведь существует в русской языковой картине мира пословица: «Были бы кости, а мясо нарастёт». Кости нетленны, и столь же вечно стремление человека к жизни, которое обязывает его не обходиться костлявым минимумом, какими бы драгоценными эти кости ни были, а искать средства и способы заполнения своего жизненного пространства желаемым оптимумом или, если удастся, максимумом. Когда же жизнь прожита, диалектика бытия выдвигает другую народную мудрость: «В гроб (в могилу) всего не унесёшь». И остаётся от человека всё тот же скелет, а тайны его прошлого мирского бытия спрятаны от посторонних глаз в саркофаге.
   Золотой скелет в гробу был выполнен по заказу одессита Гохмана, представлявшего не обычный легальный, «фраерский», а параллельный ему теневой мир – мир криминалитета. Это предопределяет всю дальнейшую судьбу данного предмета: он постоянно существует в параллельном мире, в теневом социальном пространстве. Гроб – это также скрытое от глаз законопослушного обывателя пространство, в котором тот, кто должен ловить преступников, оказывается их сознательным союзником, герои предстают злодеями, а злодеи героями, в котором всё решает принцип «Разделяй и властвуй!». Жаргонизированная речь представителей этого пространства, – свидетельство его закрытости. Перед читателем открывается параллельная жизнь со своими законами, социальным и профессиональным расслоением, информационными каналами, службой безопасности, агентами-оборотнями, со своим языком.
   Как и любое произведение искусства, золотой гроб уникален. Ценность и уникальность этого предмета воспринимается разными персонажами по-разному. Одни хотят его иметь как амулет, приносящий удачу, другие – как золотой запас, надёжный способ вложения капитала, оберегающий от бумажно-финансовых инфляционных перипетий, третьи – как залог надёжного заработка, волшебный горшок, способный накормить и напоить, когда это потребуется владельцу.
   Талантливый одесский щипач Колька Цукер (Сахаров), привыкший жить по законам своего социального круга, из-за серьёзной бытовой травмы, затронувшей его мужское достоинство, теряет «трамвайную» квалификацию. Это вынуждает его переквалифицироваться в мошенники и познакомиться с коллегами по параллельной жизни, занимающимися антиквариатом. Историю искусства эти антиквары изучали не по советским учебникам, поэтому быстрее ориентировались в классе того или иного произведения искусства, таланте мастера, намного точнее искусствоведов-«фраеров» определяли авторство того или иного произведения, ответственнее государственных архивов и КГБ добывали и хранили информацию о перемещении раритетов, их исполнителях и хозяевах, заботились о сохранении профессиональных навыков настоящих мастеров в области ювелирного и некоторых других видов искусства пуще, нежели Министерство высшего и среднего специального образования. И вот от такого Антиквара Максимова, хранителя одесских антикварных тайн и, по совместительству, организатора (менеджера) перемещений городских раритетов, Колька Цукер и читатели узнают правду об одесском золотом гробе.
   «Как похожа жизнь прошлых одесситов на нашу, какая диалектика!» – воскликнет наблюдательный читатель, прожив вместе с персонажами романа несколько эпох, в том числе «переломных», узнав о судьбе мастера Израэля Рахумовского и его творений, о том, как, кем и для кого делаются революции, даже самые народные.
   Выше мы заметили, что уже изначально была предопределена судьба уникального предмета: жить в параллельном криминальном мире. В период революционного шабаша второго десятилетия ХХ в., пока «народы самоопределялись», настали золотые времена для блатных отморозков. Шнифер (взломщик) изымает гроб из банковского сейфа и тут же обменивает на несколько порций снежка (кокаина). Наркокурьершу в районе Привоза грабит гоп-стопник Моня Голова (был бы он итальянцем, назывался бы Капоном) и передаёт гроб одесскому королю (мэру) параллельного мира Михаилу Винницкому (Мишке Япончику) в качестве платы за лицензию на право работать (грабить мирных граждан) в районе Привоза. Перед своей гибелью Михаил Винницкий, наиболее именитый хозяин фартового гроба, передаёт его одному из своих верных адъютантов Эриху Шпицбауэру. После того, как адъютанта настигла пуля «верного сына революции товарища Коротаева», раритет не был легализован путём конфискации в государственную казну по понятным причинам: товарищ Коротаев, деловой при власти, как и его предшественники, не страдал тягой к аскетизму и знал толк в колбасных обрезках. Может быть, этот «талант» помог выжить наследникам верного сына революции в ленинградскую блокаду, в отличие, кстати, от многих экспроприированных им и его подельниками бывших дворян и разночинцев, нашедших своё пристанище в братских могилах Пискарёвки.
   Уже во времена, когда советские люди по всей стране строили Черёмушки и гордились Юрием Гагариным, гроб работы Изи Рахумовского возвращается в Южную Пальмиру из Пальмиры Северной как знак уважения одного теневого коллекционера (Бочарова) перед своим одесским коллегой Собко. Вскоре вместе с другой собковой «рыжей бижутерией» одесский гроб прокочевал от одного научившегося понимать прекрасное стража социалистического правопорядка к другому, однако начал оседать ненадолго в закромах не главного милиционера страны Щёлокова и не совести советского народа Андропова, а в сейфах их главных конкурентов из параллельного мира – пожиравших друг друга с удивительной скоростью криминальных авторитетов СССР. Пока один из них, Сева Гриб, не решил помочь стране развивать на ялтинских берегах туризм европейского уровня в виде строительства гостиницы. А строители – люди практичные, по их мнению, золотые побрякушки больше к лицу побрякушкам профессиональным. Благодаря этому гроб оказывается у ялтинской проститутки, затем у ростовского гастролёра, проигравшего его в карты одесскому налётчику, другу Цукера. Когда Антиквар Максимов узнал, что уникальное произведение великого мастера стало разменной монетой для наказания барыг под винными бодегами, он решил завершить отечественный этап истории гроба и организовал его вывоз за границу: «Главное, она [бимба, то есть золотое изделие] в надёжных руках. И великое произведение искусства не пропадёт для человечества» – заключает Антиквар.
   Судьба золотого скелета – это типичная судьба тысяч произведений искусства, научных открытий и их создателей, исторических реликвий, раритетов, навсегда покинувших родину, многие десятилетия живущую по принципу: «Что имеем – не храним, потеряем – плачем». И не просто плачем – скулим, что четверть американских программистов и компьютерщиков – наши бывшие учёные, инженеры и студенты, что миллиарды приходится выкладывать за технологии, авторам которых когда-то не дали хода у нас, потому что у них то пятая графа была не в порядке, то прописки столичной не было, то партийного билета (а сейчас и того пуще: не в той партии состоит, иначе мыслит, не на том языке думает и говорит). Скулим, а всё равно платим, ездим смотреть за границу на собственные шедевры, копируем худшие образцы, предавая забвению свои лучшие за тридцать чиновничьих (и не только) серебренников.
   «Что имеем – не храним, потеряем – плачем». У этого афоризма есть ещё одна сторона. У нас привыкли к уплыву за рубеж ценностей, мозгов и талантливых здоровых рук. Но даже то, что остаётся, беречь не принято. Вот и уходят сотрудничать с блатным миром первоклассные финансисты, химики, биологи, слесари, инженеры, спортсмены… Наглядный пример – судьба ювелира Израэля Рахумовского. Валерий Смирнов печально заключает: «Как и все те, кто остался верен Одессе, отказавшись от мирового признания, которого добились под чужим небом наши эмигрировавшие земляки, Израэль Рахумовский умер в безвестности».
   Последнее столетие уникально пространственно-временной плотностью революций. Нынешнее поколение в состоянии проводить очевидные параллели. В романе «Гроб из Одессы» читатель обозревает революционные события 1917 – начала 1920-х годов, но не в привычном причёсанном виде, в котором подаются они спецами по революционному зомбированию, а в изнаночном виде, не по привычной формуле «ДЛЯ», а по формуле «ОТ», когда простота, приземлённость, низменность реальных технологий захвата власти и утверждения её любыми, чаще всего грязными, способами не спрятаны от читателя за частоколом «высоких помыслов» исполнителей. Как раз в годы социальной нестабильности резко ускоряется передача из рук в руки раритетного гроба с золотым скелетом.
   Те, кто делает революции, от имени народа заявляют, что борются для блага народа (прямо альтруизм «по просьбе трудящихся»), но, во-первых, под народом подразумевают количественно весьма неопределённую часть граждан, часто ограниченную семейно-кумовскими отношениями, а во-вторых, – никогда не спрашивают, а что по этому поводу думает сам народ? А народ-то в Одессе думает, как правило, прагматично. В.П.Смирнов приводит несколько отрывков из модных в Одессе при разных властях шлягеров конца 10-х годов ХХ века, например: “Несмотря на все свободы три с полтинной яйца. Что-то ныне все народы самоопределяются”; “Скоро всё устроится отлично, слишком много думать неприлично. Вести к нам приходят из Берлина, в моде украинская былина”. И пока разные политические силы “занимались саморекламой, лишь бы не сделать чего-нибудь путного”, блатные поняли, что для них наступили золотые времена. “Цены резко пёрли вверх, а в связи с темпами инфляции на гоп-стопы стали бегать даже в перерывах между игрой в железку или очко”.
   Разумеется, не все могут согласиться с интерпретацией автором образа Григория Ивановича Котовского как Грини Кота, ставшего красным командиром от безысходности: нужно было срочно достать много денег для возврата карточного долга и вовремя вернуться в тюрьму, – однако хорошо известно, что Котовский был криминальным авторитетом в предреволюционное время, что достать карту Одесского укрепрайона ему помогли одесские уголовники, что революционная власть и во многих других вопросах прибегала к помощи криминальных группировок. В романе это доказано несколькими эпизодами, например, просьбой чекиста Лёвки Черноморского, в прошлом исполнителя куплетов, о выходном дне для одесских уголовников с целью успешного проведения благотворительного концерта в фонд помощи детям-сиротам, фактом “аренды” большевиками у бандитов типографского оборудования. “Чистили” же город революционеры всех мастей похлеще Мишки Япончика, предвещая своим непрофессионализмом полный крах экономики, торговли и социальной сферы. Характерный пример в романе – мародёрство в магазине Павловского красноармейцами-антисемитами. И лишь как исключение из общего правила автор отмечает непрекращающуюся работу, вопреки революционной “логике” разрушения, мельницы Вайнштейна на Пересыпи и пекарни Каттарова, выпекавшей одесские бублики семитати.
   Показателен собирательный образ непотопляемого приспособленца-флюгера Тищенко, “верой и правдой” служившего царскому режиму и одновременно получавшего мзду от блатных, защищавшего петлюровскую власть от белогвардейцев, а деникинскую – от красных, а потом воевашего в бригаде Котовского и погибшего в одной из операций по экспроприации как герой революции. А сколько улиц, домов культуры, школ, колхозов, заводов, пароходов... носили, а некоторые и до сих пор носят имена таких “героев”! Красноречива оценка топонимии Одессы 1920-х отнюдь не святым вором в законе Эрихом Шпицбауэром: “Он пришёл до моря улицами, переделанными под клички воров и мокрушников, догоняя: далеко не всем блатным выпадает такой фарт”. И чем же отличался одесский держиморда Тищенко от сотен (а может, и тысяч) “солдат правопорядка”, продолживших его “подвиги”? Взять хотя бы следователя Махонченко и тех безымянных милиционеров, которые занимались гробом, не торопясь объявлять его народным достоянием.
   Чем больше был очевиден непрофессионализм новой власти, тем сильнее были её репрессии. Как и сегодня, тогда использовалась технология модификации поведения граждан: одних, поверивших в революцию, кормили обещаниями, а других, отрицавших её, – страхом. Автор пишет: «Советская власть шмонала город такими темпами, какие не снились… Всем прежним властям рядом с очередной нечего было делать… Хотя трёхглавая власть [петлюровцы] тоже немножко постреляла население города…, большевики старались не отставать. Местная газета «Известия» печатала списки расстрелянных за страшные преступления перед революцией – от нарушения комендантского часа до изготовления самогона, и Винницкому впервые в жизни стало слишком любопытно: откуда такой высокий профессионализм у неизвестных ему мокрушников, льющих кровь, что всем бандам вместе – слабо даже себе представить».
   Осознание автором антидемократичности революционных действий, так или иначе приводящих к насилию и попранию естественных общественных норм и традиций, выражено в третьей части романа путём столкновения революционеров со считавшейся до революции наиболее мерзкой своим цинизмом бандитской средой. Цинизм любого вора, рассуждающего о пользе своего занятия, очевиден. Однако этот цинизм – ничто в сравнении с тезисом о революционной целесообразности. И вряд ли можно представить себе более ёмкую характеристику действиям революционеров, чем оценка самого криминального авторитета Михаила Винницкого: «До власти дорвались блатные. Все при кличках, как мы. Все прошли через кичман. Но они вытворяют такое паскудство, за которое бы им на каторге сделали правилку [самосуд]. Может поэтому так называемых политических не мешали с остальными блатными, чтоб люди не перенимали от них зверств? …Мы тоже живём с налётов, но не позволяем себе стрелять людей из развлечений. Мы снимаем золото, стараясь не делать покойников. Потому что живой человек заработает ещё раз, может, до нашей пользы. А что они? Грабят лучше нас, но убивают. Ни один уркаган не позволит себе стрелять у живого человека, если не спасает шкуру. За женщин нет речи. Костя Тютюн шлёпнул сам себе у голову после того, как случайно попал одной мадам в спину при налёте… Закона воров он не нарушил. А они бьют людей по-чёрному, только за то, что фраера дышат воздухом. У них нет слова и чести».
   В романе освещён хорошо известный факт из истории Одессы – многовластие, когда город был разделён между «союзниками»: интервентами-французами, петлюровцами и белогвардейцами. Для проникновения из одной зоны в другую нужны были пропуска, а для провоза товаров следовало платить пошлины: воздушно-разрешительный заработок – наилегчайший путь пополнения любой казны, даже мифической. Живой организм города парализовали путём его рассечения. Долгое время одесситы сравнивали то состояние своего города с Берлином 1945-1990 гг. Но после падения Берлинской стены снова ощутили и продолжают ощущать на себе все «прелести» дилетантизма и сверхжестокости политхирургов, вонзивших скальпель в живое тело всей родной страны.
   В связи с торжеством дилетантизма, спутником всех отечественных революционных властей, стоит отметить образ народного целителя Брежнева, успешно лечившего одесситов, несмотря на гонения на нетрадиционную медицину, поскольку основным средством лечения всех недугов у него были цитаты из партийных документов и трансформы революционных песен и стихов. Например, больному импотенцией Цукеру предлагалась для самолечения такая речёвка: «Нас не побить, не взять нас в плен, не растоптать марксизма грядки. Как мощный пролетарский член тверды гарантии разрядки». При всей гротескности образа этого знахаря, в реальность которого трудно поверить многим читателям, смею заверить, что списан он, скорее всего, с реальной личности. В 1979 году мне довелось побывать в Беляевке в гостях у одной из таких врачевательниц. И хотя уровень идеологической подготовки этой пожилой женщины уступал брежневскому, основные способы шаманства были аналогичными: двуликие иконы с изображениями Иисуса Христа и Ленина, цитаты из Библии и ленинских работ, а в придачу – травяные настойки.

Идиостиль Валерия Смирнова и язык его персонажей

   Идиостиль – это совокупность индивидуальных особенностей речи индивида в его авторских текстах. Чаще всего в филологии говорят об идиостилях авторов художественных произведений. Например, если писатель долгое время занимался определённой профессиональной деятельностью – был или является врачом, военным, моряком, инженером, юристом, – в языке его произведений часто встречаются художественные тропы, созданные на основе профессиональной речи (чистый, как руки хирурга перед операцией; горячий, как радиатор, в который вместо антифриза налили масло; я лагом к Дерибасовской стою и под.). Если писатель вырос в специфическом климатическом или социальном окружении, в его произведениях нередко используется знакомый ландшафт, место действия, появляются персонажи из понятного или близкого ему социального окружения. Так, у К.Станюковича, выросшего в Севастополе, Амурский залив в «Гибели «Камчадала»» именуется не иначе как Амурский лиман, хотя феномен лиманов географически ограничен зоной Северо-Западного Причерноморья; в произведениях Н.В.Гоголя действия, место которых конкретизируется, происходят обычно в левобережных сёлах Украины или в Петербурге, там, где жил сам писатель; персонажи произведений Л.Н.Толстого, как правило, русские дворяне и крестьяне со свойственными им особенностями общественного и речевого поведения; а персонажи произведений А.М.Горького – рабочие и люмпены.
   Идиостиль писателя даёт свой вариант текстовой модели, создаёт свою разновидность модели речевой деятельности персонажа, которая программируется писателем и восстанавливается читателем по авторским сигналам, конвенциональным ожиданиям, фонду общекультурных знаний с той или иной степенью полноты.[1] Валерий Павлович Смирнов родился и полвека живёт в Одессе. Здесь, в старых одесских дворах, прошли его детство, юность, тут проходят его зрелые годы. Одесское многоязычие и специфика русской речи коренных одесситов, привычки и экономическое мышление европейского приморского портового города, обострённое чувство малой родины, присущие одесситам, морской и степной пейзаж – далеко не полный перечень факторов, влияющих на идиостиль одесского писателя.
   Лингвистическое пространство художественного произведения является частью пространства языка и текста, в котором функционирует конкретная текстовая модель и вырабатывается её типология. Каждое произведение Валерия Смирнова имеет своё лингвистическое пространство, однако сводятся они к нескольким текстовым моделям. Так, в книгах из серии “Библиотека рыболова” функционирует одна текстовая модель, в “Большом полутолковом словаре одесского языка” – другая, в романе “Гроб из Одессы”, который, по нашему мнению, написан в духе современного трагифарса, функционирует текстовая модель, отличная от первых двух. Мы не ставим перед собой задачу конструирования этой модели, а лишь остановимся на некоторых особенностях речи автора и персонажей этого произведения, идиостилистика которого наряду с “Операцией “Гиппократ””, легендами из книги “...Таки-да!” и некоторыми другими произведениями автора создаёт своеобразный колорит основного неподражаемого смирновского идиостиля, по которому безошибочно узнаётся сам автор и формируется совершенно разное отношение читателя к нему и его произведениям: от влюблённости, желания подружиться с автором, сделать его своим кумиром и стремления заговорить языком понравившегося персонажа до полного отвержения, неприятия и осуждения за использование жаргонизированной речи, грубого просторечия, табуированной лексики, воровского арго.
   Выше отмечалось, что для Валерия Смирнова высшей ценностью является авторитет жизненной правды, в том числе настоящей звучащей речи персонажей, без купирования, без кастрации языковой картины мира персонажа, какой бы откровенно неприличной она ни казалась интерпретатору. Ведь языковая картина мира любого человека – прежде всего порождение его социального опыта и, лишь отчасти, психических способностей. А кто же они, эти персонажи романа “Гроб из Одессы”, речь которых нередко затрудняет восприятие лингвистического пространства текста? В первую очередь, это уголовники (блатные), представляющие теневой мир, живущий по своим воровским законам, концептуально отличающимся от законов легального мира, представленного в романе лишь эпизодическими персонажами, и посредники между миром теневым и легальным – “солдаты правопорядка”. Известно, что воровское арго (блатной жаргон) – это тайный язык, создаваемый и используемый криминалитетом специально для того, чтобы сделать речь данной социальной группы, во-первых, непонятной для посторонних, во-вторых – экспрессивно окрашенной, в-третьих – способной выразить магическое отношение уголовников к миру.[2] Те, кто борется с преступностью, по долгу службы тоже хорошо владеют воровским арго. Вот и пестрит в романе речь Михаила Винницкого, его адъютантов, Грини Кота, Кольки Цукера, Лёвки Быка и других их коллег по воровскому цеху воровскими арготизмами, элементами общеупотребительной жаргонизированной речи и просторечия. Например: “...Самый последний раз вы резко покинули кичу как раз потому, что продули Симону Левому на честное слово, а отдавать было нечем, а, Кот?” (Михаил Винницкий); “Зорик, вы сильно марафетитесь”; “У, падлы, фуцыны бараные” (Сеня Вол); “У меня есть редкая бимба” (Лёвка Бык); “Одессой командуют деловые при власти. Нас раньше терпели с трудом, но мы были сильные, а они фраера”, “Они рубили своими длинными швайками тех, кто подымал руки. Какой урка замочит поднявшего до горы ладони?”; “...Мишкин подарок фарт гонит” (Эрих Шпицбауэр) и под.
   Непрерывная устремлённость к гармонии читателя с тем миром, в который его переносит автор, к пониманию этого мира, непрекращающийся отбор языковых и прагматекстовых средств приводит Валерия Смирнова к необходимости “срастания” авторского комментария с речью персонажей. Именно поэтому, комментируя речь воров, писатель не спешит резко изменять стиль изложения, оставляя читателя в данной ауре. Например: “Этот газетный деятель будет рыть Одессу до второго пришествия порто-франко, – сказал Антиквар, не зная пока, что Колька снял с пенсионера чалму по поводу гроба”. Всё то же стремление не выводить читателя из конкретной социальной среды движет писателем соответствующим образом стилизовать речь рассказчика, которым сам и является, когда он повествует о мыслях и непосредственных действиях персонажей. Это создаёт эффект отсутствия автора, усиливающий реальность и объективность описываемых событий.
   Так, показывая в первой части романа “трамвайные подвиги” Кольки Цукера в эпоху развитого социализма, а во второй части “биндюжно-таможенные подвиги” братьев Гохманов и Гарьки Брауна в эпоху одесского порто-франко, автор ни разу не обращается к прямой речи: ведь в их деле главное – работа мысли, рук, ног, но не языка. Зато читатель постоянно ощущает присутствие этих персонажей, читает их мысли на их языке, поскольку рассказчик подстраивается под языковую картину мира данной социальной группы. Основными структурно-языковыми средствами, способствующими созданию эффекта присутствия говорящего персонажа в таких текстовых отрезках являются несобственно-прямая и косвенная речь как фигуры экспрессивного синтаксиса. Иногда эти построения прерываются парцелляцией или содержат присоединительные конструкции. Например: “И в самом деле, зачем был нужен трамвайщик Цукеру, если он мог не только элементарно сработать шмеля из заднего кармана жирного фраера, но и расписать лифчик...”; “Цукер признал за коллегой высокий класс работы, но еле стерпел, что соперник нагло называл шмеля по-московски лопатником. А потому решил во что бы то ни стало доказать: он уже забыл за методы работы, каких Косой ещё не знает. Причём без кани на цырлах, с чего начинает бомбёжку даже гезель”; “Тищенко в конце концов сфаловал сам себя, что состоит на государственной службе и, менжуясь, рискнул попереть на Мясоедовскую. Конечно, можно было сбегать по начальству и разнуздать звякало за нычку убийцы Брауна... Но что будет, если зуб за два шнифта Хлава прогнал туфту из-за решётки ради жменьки кокаина...”.
   Идиостиль Валерия Смирнова близок стилю народного сказа, в котором рассказчик не задумывается о соответствии используемых лексических и грамматических средств литературной норме. Таковы, например, сказы Михаила Зощенко (“Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова”), где рассказчик ориентируется на диалектную норму, которой владеет с детства, и на усвоенное в процессе языкового опыта городское просторечие. Кстати, и о рыбалке Валерий Павлович, будучи истинным знатоком рыбачьего дела, рассказывает языком рыбака-одессита, а не стороннего наблюдателя.
   Другой яркой особенностью идиостиля Валерия Смирнова является использование как регулярных, так и нерегулярных лексических и грамматических единиц, характерных для такого регионального варианта русского языка, каким является одесское городское койне.[3] Причём автор учитывает, что каждая из эпох, в которых живут персонажи “Гроба из Одессы”, обладает своим инвариантом коллективного идиостиля и своими нормами городского койне. Так, в середине XIX в. русская речь одесситов пестрила разноязычными вкраплениями: украинскими, греческими, итальянскими, французскими, немецкими, еврейскими, польскими, молдавскими… Параллельно с разноязычной литературно нормированной речью коренных одесситов в городе функционировало городское койне, возникшее на базе русского языка как языка межнационального общения одесситов и некоторые пиджины, питавшие это койне. Например, в семейном диалоге Гохмана-старшего со своей женой Леей вполне естественно использование русско-еврейского пиджина, возникшего в результате смешения русского языка с украинизированным идиш и широко использовавшегося тогда в еврейских семьях Одессы: – Ты, вшивый йотер лепетутник – нежно ворковала Лея, – дети хочут немножко кушать. Давай гроши...
   Ой, вэй, в их годы я уже кормил семья, – начинал врать сам себе Гохман, потому что этим словам Лея давно не верила, – а твои дети… Два здоровых шибеника, не считая аппетит их момула – это чересчур для одной моя больной цавар. Вы все просто хочите сделать мине гэтеркэф лев миокорда… Лея, ты же купила свежий фиш неделя назад… Может твои гоныфы хочут ликэр мидэ хумус, а? А ацирут их не нападёт? Но чего не сделаешь заради родная кровь… На десять копеек, купи им картошки и селёдка, болячка тебе на рош
   Региональный одесский колорит присутствует в речи одесситов в эпоху революции и гражданской войны. В это время уже редко можно было встретить носителей пиджинов, разве что украинско-русского, больше известного как суржик. Однако в городском койне регулярно использовали калькированные из разных этнических языков коренных жителей города фразеологизмы, а также специфически одесские сравнения, эпитеты, метафоры, фразеологизмы, кальки, трансформы, топонимы и антропонимы, оттопонимные образования… Например: “Молдаванка изменилась, Эрих, как цвет моря перед зимой”; “Клёвый талисман! – показал Моте свою новую игрушку Винницкий, – потянет за собой фарт, как морская волна пену до берега”; “Лазарь шёл по улице в длинном лапсердаке без ничего под низом”; “Где [= куда] мы едем, Мотя?”; “Он такой рассеянный, его кажный может сделать обиду” “Мене цикавит только, кто будет собирать мусор у помещении”; “…Надо на всякий случай уноситься отсюда по системе бикицер”; “Я всегда говорил: «Одесса – это большая деревня»”; “Или вы имеете сказать, что всё, как раньше?”; “Если не хочешь, чтоб эти волки догрылзи Молдаву, беги с Одессы, Эрих”; “А французы всё равно не верят, что их корона – не Фонтан”; “Соня Золотая Ручка вскарабкалась до загромождения Прохоровской, с понтом Свобода, ведущая народ”; “Шё вы себе позволяете в нашем общем городе?”
   Работа по искоренению всего одесского из Одессы и одесситов, начатая в 1920-е, всё-таки не смогла уничтожить всего, что отличает речь коренного одессита от речи москвича, киевлянина, харьковчанина, курянина, волгаря, сибиряка... И в период развитого социализма персонажи Смирнова не перестают говорить с одесским «акцентом»: “А божий одуванчик барыга мадам Степовая, которая в своё время уверенно гоняла на гоп-стоп, скупала у Волка товар на корню”; “В этих случаях Игорь с нездешней силой продолжал гнать пену насчёт своих высоких чувств”; “Бесфамильный начинает срывать внутри себя нервы по поводу сделки… А хабло Цукер… чувствует себя при этом великим пурицем”; “Я дико извиняюсь, товарищ”; “Эй, кореш, – свистнула ему фигура в рябчике” и под.
   Актуализаторами любой текстовой модели выступают единицы разных языковых уровней, составляющие лингвистическое пространство идиостиля писателя. Как мы могли убедиться, в приведённых примерах присутствуют некоторые фонетические особенности речи одесситов (смягчение шипящих ж и ш, а также аффрикаты ц; соноризация звука в, вариативно звучащего вплоть до у под влиянием южнорусских диалектов и украинского языка и некоторые другие), ради демонстрации которых автор иногда прибегает к нарушению правил правописания, лексические, фразеологические, грамматические особенности. Думается, не лишним будет обратить внимание на мастерство передачи В.П.Смирновым одесского каламбура, в основе которого чаще всего сочетание в синтаксически однородном ряду неоднородных понятий, лексическая многозначность и нарушение порядка слов. Например: “Ростислав Московский поставил на краплёную карту свою репутацию, использовал кое-какие связи и даже вертолёт, попутно откровенничая с доверенным лицом некоего Андропова...”; “Роющиеся в мусорных баках коты бросались врассыпную при виде выскакивающих гадить псов и их хозяев, даже если это суки”; “Её царь Пётр подарил одной из своих мадам, которую любил между рубкой стрельцовских голов и леса для нужд российского флота”; “Петя долго шевелил губами на морде и куском кирпича по асфальту за будкой...”; “...Наши люди любят старинные вещи и на них выходить в море” и под. Нередко читатели говорят, что у Валерий Смирнов нарочито использует глагольные конструкции, в которых некоторые непереходные глаголы ведут себя как переходные (так называемая транзитивизация), а некоторые переходные глаголы – как непереходные (т.н. детранзитивизация). Сравните: “И в зоне Брежнев сумел выздоровить донельзя пораненную ногу”; “Если бы Браун стрельнул у кого-то руку или ногу”; “Молдаванка иногда любит пошутить гостей” и под. – “Выяснить дополнительных данных по поводу гроба”; “А также дайте отдыха с содержанием своим приказчикам” и под. Но, во-первых, одесское многоязычие во все времена способствовало существованию в городском койне данного явления, поскольку не всем переходным французским, еврейским, итальянским, греческим, немецким глаголам соответствуют русские переходные глаголы и не всем непереходным – непереходные; а во-вторых, давайте подслушаем речь обывателя. И не только в Одессе. Нетрудно понять, что сегодня эти конструкции в речи чаще всего возникают в связи с действием универсального закона экономии речевых средств, как, впрочем, и многие трансформированные способами подстановки или контаминации фразеологизмы. Например: “явление кота народу” (вместо Христа); “мокнуть носом” (шмыгать носом + быть с мокрым носом); “расплеваться с долгами” (= рассчитаться с долгами + расплеваться с друзьями); “делать детство среди работы” (= впадать в детство + делать работу) и под.
   Эффект отсутствия автора и присутствия в любой речевой ситуации персонажа достигается не только путём сохранения речевых особенностей персонажей в авторском комментарии, но и благодаря передаче персонажам полномочий делать некоторые умозаключения, выводы, необходимые для понимания авторской концепции. Так, упоминавшийся уже бандит Эрих Шпицбауэр, выполняя роль народного философа, делает вывод об антигуманности революции и цинизме тех, кто призывает выступать под её знамёнами. А появившийся из небытия нетленный образ старика в латаном рябчике и старом кушаке, похожего на ломовика и грузчика-банабака одновременно, предсказывает родному городу упадок и забвение в новых общественных условиях: “Мне... нечего делать в этом городе, которого уже нет. Он будет стоять, но осыпется и сгинет. Он будет жить, но жить воспоминаниями. Он захочет возродиться, но не сможет. Потому что среди него не останется тех, кто сумел бы этого сделать. Одесса остаётся без своего духа. А значит от города будет только название. Пустой звук...” Эти слова – свидетельство глубокой трагичности событий, описываемых в романе “Гроб из Одессы”. А образ старика-труженика, покинувшего наш город, – это то духовное наполнение золотого скелета, надолго покидавшего наш город вместе с Эрихом в 1920-е и так и не обретшего здесь себе места после возвращения в 1970-е.
   Всякая народная мудрость имеет обобщённое авторство. Рассказчик, писатель выступает лишь посредником между разными группами людей. И поскольку одна и та же идея по-разному интерпретируется разными слоями общества, автор оставляет за читателем право сделать свой вывод.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ