БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Юрий Трусов
Хаджибей. Падение Хаджибея. Часть первая
XXV. ГОСТЬ

   Хмурые, темнее ночи, вошли в осиротевшую понору Хурделица с Бурилой. Выломанная дверь напоминала им о набеге татар. А каждая вещь — о Маринке, о ее страшной неведомой судьбе. Хотя Кондрат и Бурило не говорили о Маринке, все время она стояла перед глазами у каждого из них, и они хорошо без слов понимали друг друга. Острая боль обжигала сердце Кондрата и при малейшем напоминании о матери, замученной ордынцами. Она терзала мо­лодого казака сильнее ран, полученных в бою. Душевные страдания и раны обессилили Кондрата. Сейчас о поисках девушки не могло быть и речи. Сознание собственной беспомощности для молодого казака было тяжелее всего. Он перестал общаться с товарищами, целые дни проводил в постели, почти не притрагивался к пище. С мрачным равнодушием Кондрат относился ко всему — даже к лечению собственных ран. Его молчаливое отчаяние стало трево­жить Бурилу. Старик решил при первом удобном случае поговорить с крестником. Такой случай скоро представился.

   Стальной наконечник татарской стрелы глубоко засел в предплечье Кондрата. Его так и не удалось вытащить. Бурило прикладывал к раненому месту примочки из лечебных трав, надеясь, что железо выйдет с гноем, но это не помогало.

   Предплечье покраснело, вздулось, и тогда Бурило расковырял кинжалом рану и вытащил из нее наконечник стрелы. Старик долго копался в ране, но Кондрат не издал ни звука. Только раз заскрипел он зубами, когда, выжигая скопившийся гной, старый запорожец приложил к телу раскаленный докрасна кусок железа. Перевязав Кондрата, Бурило вытер чистой тряпицей крупные капли пота, выступившие на его побледневшем лице.

– Молодец, сынку! Терплячий ты, — сказал ему старик.

   Дрогнули в усмешке губы молодого казака.

– Что эта боль, деду, когда вся душа моя огнем горит. Я, лишь бы внучку твою, Маринку, выручить, не такие бы муки принял.

– Коли сердце такое имеешь, найдешь ее, вызволишь! Может, всех пашей тебе побить придется, но Маринку найдешь! Тогда вспомни меня, старого, — горячо заверил его старик.

   Молодой казак ничего не ответил деду, но Бурило заметил, что после этого разговора Хурделица стал не таким угрюмым и грустным. Он теперь вступал в разговор с товарищами и начал лечить свои раны. Иногда даже подолгу расспрашивал о способах их исцеления.

   Кондрат стал поправляться. Рана на лбу затянулась, стала заживать и простреленная рука. Он уже помогал ста­рику по хозяйству, доглядывал за овцами и лошадьми.

   Однажды, зимним вечером, когда Кондрат жарил на очаге убитого им зайца-русака, в слюдяное окно поноры кто-то постучал. Бурило, взяв пищаль, отворил дверь и увидел заснеженного ордынца, который держал под уздцы коня.

– Где Кондратка живет? — спросил ордынец.

– Я тебе покажу Кондратку, — прогудел Бурило, подымая пищаль.

   Но Кондрат, услышав свое имя, подскочил к двери и удержал старика. В ордынце он узнал Озен-башлы.

– Дед, да это кунак мой! Пусть в хату идет. — Он взял коня у Озен-башлы и отвел лошадь на конюшню. Когда Кондрат вернулся в понору, там уже сидели Бурило с татарином и вели разговор.

– Это, значит, ты Ураз-бея тогда от наших сабель спас? — спросил старик.

– А разве иначе можно? Позор мне был бы не помочь в бою, — ответил Озен-башлы.

– А где пленники?

– Всех пленных Ураз-бей паше очаковскому продал.

– Всех?

– Всех, — подтвердил ордынец.

– Я так и думал, — вздохнул Бурило. — А теперь скажи, чего ты от Ураз-бея бежал?

– Не могу у него служить. Я жизнь ему спас, а он снова обидел меня. Сильно обидел, — сказал ордынец и глаза его вспыхнули недобрым огнем. — Воевать с вами я не хочу!

– А зачем воевать? — спросил Кондрат.

– Как зачем? Разве не знаете — войну турки ведут с вами, русскими, уже какой месяц…

   Эта весть потрясла обоих казаков. Хотя войны ждали давно, все же не думали, что она разразится так быстро.

– Война? Тогда все ясно, — сказал Бурило. — Вот почему ордынцы на набег осмелились. А мы здесь живем и не ведаем, что на белом свете творится.

– Где же ордынцы ваши?

– Все под Очаков ушли, к туркам. Скоро, говорят, там бой большой будет, — ответил печально татарин.

– Послухай, кунак, а что ты делать будешь? Ведь ты джигит! Супротив своих воевать не пойдешь?

– Против своих не пойду, но и против русских не буду. Мой отец давно на земле осел. У него в Крыму сад, огород. Меня насильно Ураз-бей малым увез от отца.

– Так ты же сейчас в Крым не доберешься. Заневолят тебя наши, а то и свои убьют. Туда ехать после войны надо.

   Озен-башлы упрямо покачал головой.

– Все равно поеду в Крым.

– Это когда будет! — усмехнулся Бурило. — А пока что с нами поживи. До весны.

   Кондрат снял с очага поджаренного зайца, разрезал его на три части. Гость и хозяева молчаливо поужинали и легли спать. Дед уложил ордынца возле очага на мягкие бараньи шкуры. Гость, блаженно развалившись на теплой постели, сразу захрапел. Но хозяевам не спалось.

   Кондрата взволновали слова Озен-башлы о войне с турками. Не спал и Бурило. Старик долго ворочался с боку на бок и, наконец, чувствуя, что не заснет, встал с постели, набил трубку табаком, высек огонь и стал тормошить Кондрата.

– Слухай, крестник! Война с басурманами — дело серьезное. Надо нам добре подумать об этом.

– Я думаю, дед, ох, как думаю! — ответил Кондрат.

– Так вот. Надо тебе с казаками, как в силу войдешь, в Бериславль ехать. Перед набегом слышал я, что там сбор назначен для нас, сечевиков. Собирают там войско верных казаков.

– Дед, я ж неверный…

– А ты слухай, крестник, старого… Коли война, то с казака все грехи снимаются прежние. Езжай туда, и ничего тебе не будет от начальства. Понял?

– А как же с Маринкой? — спросил Кондрат старика. — Выручать ее надо — сердце болит.

– Коли турка побьем, то и Маринку вызволим. А не побьем, так все пропадем: и Маринка, и мы. А сердце болит — так ты уйми его, крестник. Не время теперь сердцу по девке болеть. Война. Мне тоже в молодости нелегко было, — раскурил трубку Бурило. — Но с пути верного я не сворачивал. В молодости мне пришлось хорошую дивчину бросить, когда с Орловщины, из России самой, от помещика лютого бежал я на Низ, на Сечь, значит. Там-то я казаком вольным стал. Ивашкой Авиловым я тогда звался. Это на Запорожье за горячий нрав нарекли меня Бурилой.

   И как ни болело сердце мое, но когда война была, всегда я за нее, за Россию, значит, воевал… Вот оно дело какое. Поэтому, как в силу войдешь, крестник, немедля езжай на казачий сбор да товарищей своих прихвати. А я с Лукой в Хаджибей пойду, буду искать след внучки.

   Далеко за полночь, позабыв о сне, беседовали они.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ