БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Юрий Трусов
Золотые эполеты. Часть третья. ЗОЛОТЫЕ ЭПОЛЕТЫ

Горькая правда

   Тифозная огневица внезапно подкосила Кондрата. Болезнь проявилась в самой жестокой форме. Капитан Бутаков, как только доложил ему боцман Звеняга о болезни мичмана Хурделицы, тотчас сошел с боевого капитанского мостика на бак, где недалеко у кормового орудия матросы положили на палубе больного.

   Капитан дотронулся до головы мичмана. Лоб Кондрата был горяч. Капитан понял, что мичман болен серьезно и с лечением его медлить нельзя. Бутаков вернулся на мостик, изменил курс судна и повел пароход-фрегат к Северной стороне. Там пришвартовался у пристани Михайловской батареи и позаботился, чтобы больного быстро доставили в госпиталь и сдали в надежные, добрые руки сестер милосердия — Богданы Ивановны и Екатерины Александровны.

   Сестры милосердия пришли в ужас — Кондрат не приходил в сознание. Он метался в жару, задыхался, рвал на себе рубашку, бредил, все звал покойного Нахимова. Умолял его отдать ему свои золотые адмиральские эполеты, чтобы он, мичман, одел их и вместо адмирала вышел в них под пули и бомбы на бастион...

   Врачи госпиталя, осмотрев Кондрата, решили, что жизнь больного в опасности и спасти его может только хороший уход, строгий режим. Они поручили заботу о нем родному ему человеку — сестре милосердия Богдане. По доброму совету Екатерины Александровны решили их обоих отправить немедленно из осажденного города в Одессу, а там далее — домой, до полного выздоровления Кондрата.

   В тот же день Богдана торопливо простилась со своими коллегами-медиками и повезла тряской дорогой в санитарной повозке не приходящего в сознание Кондрата обозом в Херсон, а оттуда домой, в родной черноморский край...

   В Одессе их уже ожидал извещенный письмом постаревший Виктор Петрович, вместе с еще более облысевшим доктором Францем Павловичем.

   Кучер Скаржинского, Анлюс, лихо помчал их в запряженной шестеркой лошадей карете-избе в Трикраты.

   ...Хотя Богдана, Наталья Александровна и Франц Павлович использовали для исцеления больного мичмана все достижения тогдашней медицинской науки, болящий выздоравливал очень медленно. Тиф, видимо, дал осложнение, да и сказались незалеченные раны, контузии, мелкие ранения и травмы, полученные Кондратом во время обороны Севастополя. Открылась от высокой температуры рана на голове, совсем некстати начала снова гноиться, зарубцевавшаяся рана на ноге. Особенно томила Кондрата высокая температура, от которой у него мутилось сознание, болела голова. Он все время находился в бредовом состоянии. Это пугало окружающих. Ему представлялось, что он опять то на пароходе-фрегате "Владимир" вместе с Бутаковым и Корниловым участвует в обстреле османского парохода "Перваз-Бахри", то с лейтенантом Бирюлевым ночью атакует французские ложементы. А чаще вместе с Нахимовым выходит на открытый банкет четвертого бастиона, и вокруг, над головой, словно ветер, шумят летящие пули.

   — Ваше благородие, дайте мне золотые эполеты, они так и притягивают к себе пули, а не то вас опять убьют.

   — Тогда убьют вместо меня вас, — отвечал ему Нахимов.

   — Но вы же нужнее меня!..

   — Прекратите разговорчики, мичман! — хмурился Нахимов. — И не мешайте мне выполнять свой долг.

   Адмирал, как обычно, спокойно, не спеша, опять выходил в золотом блеске своих эполет на открытую площадку бастиона. — Опять!.. Опять убили Нахимова. Опять! — кричал, метался в постели Кондрат.

   Он как бы видел, как по золотой бахроме эполет алой змейкой струится кровь.

   — Успокойся! Успокойся, Кондратушка! Успокойся, милый, — упрашивает, вытирая струящийся пот с лица больного, Богдана.

   Обычно вмешивались или доктор Франц Павлович, или Наталья Александровна.

   — Дайте ему капель. Успокоительных капель датского короля, — говорили они, протягивая Богдане склянку с лекарством.

   Только и концу зимы у Кондрата спал жар и он стал медленно поправляться. Он сразу стал спрашивать о матери, о судьбе Севастополя.

   Окружающие уже были подготовлены доктором Францем Павловичем, как отвечать на его вопросы. И Богдана, и Наталья Александровна, и Виктор Петрович очень волновались о том, как удачнее выполнить сию тягостную миссию. Потому что их ответы на эти вопросы были самые неутешительные. А врач говорил, его нельзя волновать, пока он не поправится окончательно.

   Поэтому Богдана первая решилась на святую ложь. Она сказала, что врага от Севастополя отбили...

   — Но как отбили?

   На помощь Богдане пришел Виктор Петрович.

   — Успокойтесь, уже закончились военные действия. В Париже идут переговоры о мире, — сказал он каким-то неуверенным голосом.

   Это была правда. Вернее, полуправда, потому что, Севастополь был взят, но в Париже действительно шли переговоры о мире. Кондрат спросил:

   — Я нахожусь в Трикратах?

   — Да. Ты долго болел и тебя перевезли в Трикраты. Сейчас ты в усадьбе.

   — А где мама? — спросил он очень слабым голосом.

   — Успокойся... есть и мама.

   - Где же она? — спросил он.

   Это был самый страшный вопрос. И как к нему ни готовилась Богдана, она растерялась. Ее выручила Наталья Александровна.

   — Ваша мама поехала в Одессу купить вам лекарство, — сказала она.

   Кондрат кивнул ей головой, но глаза его заблестели каким-то особенным, лихорадочным огнем. Он заметил растерянность Богданы и слишком торопливый ответ Натальи Александровны. И первый раз усомнился в правдивости этих слов.

   Ему показалось, что хозяйка Трикраты, говорит неправду. И хотя Кондрату трудно было говорить, так измотала проклятая болезнь, все же ему, наверное, хватило бы сил докопаться до правды. Он понял, что они обманывают его, потому что жалеют. Не хотят его волновать. Им, верно, запретил это делать врач.

   Еле повинующейся от слабости рукой он по привычке провел по голове, чтобы откинуть свой пышный, густой чуб. Но волосы на голове исчезли. Вместо них он нащупал жесткий ежик. Значит, он вправду сильно болел, что даже не заметил, как отстригли ему волосы.

   — А что же с матерью? Что с Севастополем? Говорите же... — Он сердито глянул на доктора и понял, что тот ему все равно правды не скажет. Он в отчаянии закрыл глаза и опустил голову на подушку...

   ...Через несколько дней исхудавший Кондрат все же заставил себя подняться с постели. Шатаясь от слабости, сделал несколько шагов.

   — Ты куда? Тебе же еще нельзя подниматься, — сказала Богдана.

   — Дай мне лучше мундир мой. Я домой хочу.

   - Ты и так тут дома. А вот Франц Павлович запретил тебе ходить. Он говорит, что тебе еще лежать надобно.

   — Мало ли что он говорит. Я к маме пойду.

   — Ой, Кондрат, милый. Не гоже так поминать ее, — вдруг побледнела Богдана и слезы полились у нее из глаз.

   — А ты не обманывай! И не плачь, лучше прямо говори. Когда умерла мама? — догадался Кондрат.

   Богдана молчала. Только слезы струились у нее по лицу. Он провел по привычке ладонью по стриженой голове, словно смахивая со лба воображаемый чуб.

   — Значит, умерла... А теперь, давай-ка мундир и веди меня к ней на могилу. Знаешь ведь, где она похоронена.

   — Конечно, знаю. Ведь каждый день хожу к ней на могилу.

   Богдана вынула из шкафа его боевой, вычищенный и отглаженный мундир. Места, где сукно прострелили пули и были порваны штыком, теперь были тщательно заштопаны, так, что сразу и не приметишь. Он угадал, что это сделано рукой его жены.

   Они пошли на кладбище, которое находилось недалеко от усадьбы.

   Тут, как и во всей степи, окружавшей поселок, рос высокий бурьян, уже начавший желтеть. В нем утопали деревянные некрашеные кресты. На могиле матери стоял такой же деревянный крест, почти скрытый в этом море дикой травы. Дерево на кресте уже успело почернеть от отшумевших весенних дождей.

   Богдана положила на могилу, в изголовье, васильки, которые она нарвала по дороге на кладбище.

   — Вот так я и не смогла, замаявшись от горя, даже крест покрасить. И краски не было, да и времени. Когда под новый год мать померла, ты еще в огневице без памяти лежал. Все эполеты какие-то вспоминал, с покойным адмиралом беседовал, с ним в бой на бастион рвался. Страх. Я все глаза тогда выплакала. А матушка твоя у твоей постели сидела день и ночь. Однажды бедная не выдержала, упала и все... Я с Натальей Александровной бросилась ее поднимать, а она уже мертвая. Знать, не выдержало ее материнское сердце твоей боли. Вот теперь ты уже здоров, и у меня хлопот будет поменьше. Как достану краску, в первый воскресный день крест покрашу, — говорила Богдана.

   Кондрат, не слушая ее лепета, молча опустился на колени перед могилой.

   — Виноват я, мама. Ой, сильно виноват, бросил тебя, невесту поехал шукать по свету, а потом воевать с врагом по своей воле пошел и не уберег тебя... Прости меня, родная... — Он трижды поклонился кресту, стоящему на могиле.

   — Я тоже виновата перед твоей мамой. Ведь ты из-за меня на поиск пошел. Из-за меня... — сказала Богдана.

   — Не винись зря, — оборвал ее Кондрат. — Здесь, перед ее могилой, скажу то, что говорил тебе не раз: в ее смерти я виноват. Моя вина. И грех великий говорить неправду на месте этом, потому что мать моя была справедливая, и мне, ее сыну, тоже надо в этом схожем на нее быть. За справедливость она и в бой ходила, как и батько мой, Иван Хурделица, что за свободу Эллады там, на чужбине, свою жизнь отдал, — он задумался. — Вот видишь, — сказал он после паузы, — как оно получилось. Они как бы друг с другом и здесь своими судьбами поделились. Он в ее стране, в Греции, у Эгейского моря зарыт, а она вот здесь — на его родной земле. Вот оно, как вышло! — Он вытер ладонью набежавшие на глаза слезы и обнял Богдану: — Тебе, родная, спасибо, что чтишь ее память...

   Лишь к вечеру, когда стали густеть сумерки, они отправились домой, в усадьбу. Там уже их затянувшееся отсутствие вызвало беспокойство. Когда затеплились свечи в комнате, у его покинутой кровати собрались встревоженные хозяева усадьбы, пришедшие проведать Кондрата: кузнец Варавий и доктор Франц Павлович. Он волновался больше всех.

   — Я же предупреждал, что больному после такого серьезного недуга полагается для восстановления сил постельный режим. Нельзя было разрешать вставать с кровати, — обратился врач с упреками к Наталье Александровне.

   — Да я не разрешала ему, — оправдывалась та.

   — Как не разрешали?! Ведь он же ушел.

   — Да, но на могилу матери.

   — Зачем же вы сказали ему о таком страшном событии?

   — Я ему не говорила.

   — Кто же тогда? Богдана?

   — И она не говорила, ручаюсь.

   — Кто же тогда?

   — Кондрату Ивановичу и говорить не надо было. Он и без слов все понимает, — вмешался сидевший в углу кузнец Варавий.

   — А почему бы, господин доктор, не сказать человеку о постигшем его горе? Смерти матери?! Ну зачем было скрывать?

   — Потому что, я уже говорил, он от болезни очень ослаб. Волновать его опасно. Да вы и не знаете состояния его здоровья.

   — Это-то я не знаю? — возмутился Варавий. — Да я с малолетства знаю здоровье Кондрата. Крепкое оно. Во всей округе нашей такого богатыря нет. Он любое горе сдюжит. Не барышня он какая-то.

   — Вы просто грубый человек, — огрызнулся доктор.

   — Конечно, грубый! С железом дело имеем, с железом нежным быть нельзя. Кузнецом Варавием меня зовут.

   Доктор покраснел, его рассердило неожиданное вмешательство кузнеца, и он решил, как говорится, этого грубияна "поставить на место", но в дверях показался виновник всех тревог — бледный, исхудавший. Он вошел в комнату, поддерживаемый Богданой.

   — Ох, и переволновали же вы всех нас! Разве можно так долго гулять после болезни? Ведь доктор недаром запретил вам вставать с постели, — с укором встретила его Наталья Александровна.

   — Мы были на кладбище.

   Франц Павлович выразительно поднял к потолку руки.

   — Вот видите, они были на кладбище.

   — Я посчитал своим сыновним долгом побывать на могиле матери.

   — Кто не пожалел вашего сердца и оповестил вас о сей горестной утрате? — начал было допрос Франц Павлович.

   — Ваше лицо, господин доктор...

   — Не понимаю...

   — Тут и понимать не надо. Когда я давеча спросил у Богданы, где моя матушка? Она побледнела. А Наталья Александровна ответила за нее, что моя мама уехала за лекарствами. Я тогда посмотрел на лица всех, кто стоял у моей постели. Все переглянулись, а вы, доктор, даже не выдержали и палец поднесли к губам. Подали знак к молчанию...

   — Я же не зря сказал, что он догадливый, — торжествующе воскликнул Варавий.

   Кондрат продолжал:

   — Ах, доктор, доктор. Этот ваш жест меня чуть не убил. Ведь я сразу понял, что с матерью моей какая-то страшная беда случилась... У меня душа еще болела о моих боевых товарищах по обороне Севастополя, и когда я спросил, что с этим городом, то меня тоже успокоили на этот счет, но я по лицам окружающих понял, что дела там обстоят плохо. А когда вы, Виктор Петрович, мне про мирные переговоры сказали в Париже, я понял, что Севастополь взят захватчиками. Ведь это так?

   Все молчали. Первым заговорил кузнец Варавий.

   — Эх, Кондрат Иванович, была не была. Нельзя вам не знать правды. Сдали Севастополь. Вот недавно оттуда Бурлаченко вернулся. Он там тоже во флотском экипаже воевал. Тоже, как вы, раненый да контуженый. Он говорит, что измена приключилась. Лишь Малахов курган взяли, а остальными бастионами и укреплениями супостаты овладеть не смогли. Моряки, солдаты, офицеры, что на них стояли, уходить не хотели. Насильно их уводило начальство высшее с Горчаковым во главе. Никогда бы, коли бы не измена, не сдали врагу города. Вот как!

   — Да, — вмешался Виктор Петрович. — Это точно, не хотели солдаты и офицеры сдавать город. Что правда, то правда. Сейчас по всей России по этому поводу траур. Новый государь император наш за оборону Севастополя награды всем дал. Да вот и вам, Кондрат Иванович, от вашего командира капитана второго ранга Григория Ивановича Бутакова письмецо пришло с посылкой. Медаль вам серебряную прислал командир с пожеланиями скорейшего выздоровления. Сейчас принесу сие письмо и награду. — Он вышел на минуту из комнаты, вернулся с письмом и протянул Кондрату серебряную медаль на георгиевской ленте.

   Кондрат взял медаль, долго рассматривал ее, прочитал слова: "За оборону Севастополя" и вдруг бросил на стол.

   — Слабый наш царь, — сказал он, — и слабодушный главнокомандующий Горчаков. Пропади пропадом предатели! Нет на них Нахимова!





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ