БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Юрий Трусов
Золотые эполеты. Часть третья. ЗОЛОТЫЕ ЭПОЛЕТЫ

Грязь

   После окончания войны, названной Крымской, прошло много лет. Уходило со всеми своими противоречиями и трагедиями XIX столетие. Философы и политики подводили итоги и делали прогнозы на новые времена. Слышалось нетерпеливое дыхание спешащего, страшного, кровавого XX века.

   Кондрат с Богданой продолжали жить неторопливо, как будто у них впереди было бесконечно много времени.

   Обосновались они на окраине тихого соседнего городка, все в том же домике, заботливо когда-то построенном для них Виктором Петровичем Скаржинским.

   Самого хозяина Трикрат уже не было на свете. Ушел в небытие командир партизанского отряда, успешно воевавшего с войсками Наполеона в Отечественную войну 1812 года. Не стало ученого-лесовода, великого труженика — строителя ставков и запруд, селекционера, новатора-агронома. Он умер сразу после смерти супруги, как говорили, от тоски по ней. Похоронили его в облицованном гранитом склепе, у церкви, стоящей рядом с его усадьбой1.

   При новых его наследниках, не очень деловых помещиках, процветавшее имение Скаржинского пришло в упадок. Только огромный лес после смерти его создателя по-прежнему набирал силу. Дубовые деревья с каждым годом все глубже запускали корни в плодородную черноморскую почву, и их стволы все выше поднимали в небо густые кроны.

   Никогда не забывали покойных Скаржинских супруги Хурделицы. Отставной мичман Черноморского военного флота Кондрат и его жена — сестра милосердия Богдана — каждый год летом ходили пешком из своего городка в Трикраты, на их могилы. Не забывали они посетить там могилы легендарного казака Кондратия Хурделицы, который как бы передал свое славное имя внуку, греческой бунтарки Елены Ксантус — матери Кондрата, и его друга кузнеца Варавия.

   Такое паломничество в Трикраты к могилам родных и близких супруги совершали на протяжении всей своей долгой жизни. Это была не только своего рода дань уважения к усопшим, привычный ритуал и даже не волнующие воспоминания, а нечто большее. Это была как бы встреча с теми, кто даже после своей смерти продолжал жить в их сознании, всегда был в их душах. Особенно они ощущали это, когда проходили громадный дубовый лес, выращенный Скаржинским. В шуме его деревьев им каждый раз казалось, что они явственно слышат голос Виктора Петровича и других безвозвратно ушедших. Что это — звуковая галлюцинация? Своеобразный самогипноз? Ни Кондрат, ни Богдана не пытались разобраться в этом странном явлении. Они воспринимали его так, как оно было. Наверное, всему этому было название — неугасимое чувство истинной, глубокой любви, которое они испытывали к тем, кто ушел безвозвратно.

   Однажды Кондрат, когда они шли по лесу, попытался по-своему объяснить такое "наваждение".

   — Понимаешь, милая, чудится мне, что сам Виктор Петрович где-то поблизости. И не только я слышу его голос, но прямо чувствую, что вот-вот он выйдет из-за деревьев и я увижу его... Причем увижу, каким он мне запомнился еще в детстве, когда я мальчишкой видел, как он в ямки саженцы тут закапывал. Те самые саженцы, из которых поднялся этот лес. А запомнил я Виктора Петровича на всю жизнь — веселым и молодым...

   Богдана поняла его. Ведь давно, совсем давно миновала их молодость! Вот им перевалило уже за семьдесят, и хоть они сохранили стройность, но седина коснулась их волос. И ранее черный и густой чуб, как конская грива, у Кондрата побелел и поредел. Однако он по-прежнему шагал широко и быстро, ступая по земле уверенно и твердо.

   Моложавости способствовала его работа на заводе, где он, как механик, заведовал всем производством. Он добросовестно отдавал все силы заводу, остальную часть своей жизни, главную, как он считал, он посвятил другому. До сих пор он не мог забыть войну, в которой участвовал, и ему хотелось разобраться в своих впечатлениях, иногда очень противоречивых, вынесенных им с поля боя. Он приохотился читать книги, газеты, журналы, чтобы найти в них ответы на мучившие его вопросы. С увлечением прочитал тоненькую книжечку, выпущенную в свет в Петербурге в 1856 году. Это были "Севастопольские рассказы" — сочинение доселе неведомого автора Льва Николаевича Толстого. В рассказах было описано то, что он пережил сам, очень убедительно. Они обжигали своей правдой. Читая эти рассказы, он словно снова испытал то, что пережил сам на огненном рубеже, когда находился как бы между жизнью и смертью там — на знаменитом четвертом бастионе. Видимо, автор этого сочинения сам был фронтовиком и вдоволь понюхал порохового пушечного дыма. Не во всем Кондрат был согласен с Толстым. Ему казалось, что в этом писателе чересчур уж много снисходительности и добродушия... Но книга Толстого открыла ему глаза на многое. Он понял, что война — это дело важное. Дело народа, который отвоевывал свою землю от захватчиков. Уже одно это помогло Кондрату кое в чем разобраться.

   Разобраться ему хотелось и в другом: как изменила отгремевшая война многоликий облик Одессы? Он считал себя потомственным одесситом. Все же это его родной дед, казак Хурделица, что с саблей в руке первым отвоевал турецкую крепость Хаджибей от захватчиков, на месте которой возник этот город. У Кондрата в душе всегда жило чувство хозяйской заинтересованности в судьбе этого города. Теперь у него появилась возможность часто бывать в одесских мастерских, он время от времени заказывал для заводских машин детали. Ему надо было контролировать их изготовление, поэтому в ожидании выполнения этих заказов ему порой приходилось неделями жить в гостиницах Одессы, и Кондрат свободное от работы время посвящал осмотру города. С тех времен, когда он разыскивал Богдану, тут многое стало совсем иным, но он эти изменения сразу замечал, потому что хорошо узнал весь город в поисках пропавшей невесты, каждую улицу, переулок, каждый дом. Одесса выросла почти вдвое. Если до войны в ней проживало около ста тысяч жителей, то ныне их количество выросло почти в два раза1. Разрослись предместья, бывшие хутора — Пересыпь, Слободка,

   Молдаванка, Бугаевка, Ближние и Дальние Мельницы, Воронцовка, Малые, Средние и Большие Фонтаны, Чубаевка. Эти предместья соединились с центральными улицами. Такой стремительный рост города стал результатом бурного развития торговли. Резко возрос вывоз зерна за рубеж. Недаром Одессу называли "громадным амбаром" — складом пшеницы. Вывоз хлеба из Одесского порта год от года увеличивался и скоро опередил все остальные отечественные гавани, в том числе и Петербургскую. После Крымской войны экспорт зерна резко поднялся.

   Кондрат не мог не подивиться, как преобразились знакомые очертания Одесского залива. Выросли молы — рейдовый, новый, нефтяной. Возникли новые набережные, соединившие Платоновский мол с Военным. Появилась Каботажная и Андросовская набережные...

   Погрузка хлеба в трюмы судов шла день и ночь. Он увидел у причалов и на рейде сотни пароходов: под английскими, австрийскими, итальянскими, греческими флагами. Ожидая своей очереди на погрузку у брекватера, терпеливо стояли десятки других иноземных судов.

   Центральные улицы так похорошели, что не узнать, особенно ночью, когда их освещали только что установленные газовые фонари1. Под их лучами, как навощенный, натертый паркет, сверкали тротуары, замощенные отполированными каменными плитками, привезенными из Триеста.

   В самом деле было чему радоваться и чем гордиться. Тогда эти центральные одесские улицы считались самыми благоустроенными в мире, и Кондрат, увидев вечером такую иллюминацию, даже не удержался и воскликнул:

   — Ай да Новосельский! Молодец, городской голова!..2

   Однако, отправившись утром на Пересыпь в мастерскую, изготавливающую детали для механизмов завода, он был разочарован. Все отрадные одесские впечатления как бы заканчивались за чертой центральной части города. Если в центре мостовые были замощены добротным клингером, камнем, привезенным с Буга, то на окраинах, на Молдаванке, на Пересыпи, на Слободке, — мостовые не имели никакого покрытия, а улицы ни одного фонаря. Зато он увидел здесь много канав для стока нечистот. Особенно на него страшное впечатление произвела Пересыпь. Тут воздух был пропитан удушливым смрадом от широкой, длинной канавы, которая тянулась вдоль всей улице. Подойдя ближе, он заметил, что в этой канаве копались какие-то существа, измазанные черно-лиловой зловонной грязью. Присмотревшись, он увидел, что это были свиньи, а среди них копошились дети, совсем голые малыши, сыновья и дочери тех, кто жил в убогих землянках и хибарах, застроивших эту длинную улицу. Дети грузчиков, рабочих и работниц заводов и фабрик, предприятий, расположенных тут же в предместьях. Сердце Кондрата заныло какой-то странной болью.

   Разве для этого он выходил под вражьи бомбы и пули на бастион? Рискуя жизнью, отстаивал Севастополь, а с ним и все Черноморье, в том числе и Одессу, от интервентов. Разве для этого, чтобы потом дети вместе со свиньями копались в зловонной грязи? Такая картина ему показалась намного страшнее тех, которые он увидел в Севастополе во время ожесточенных боев...

   Его зашатало, как будто снова контузило пролетевшим рядом с головой ядром. Задыхаясь, он поднес платок к лицу, вытирая навернувшиеся слезы, и тяжело пошел вверх от зловонной окраины к центру города.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ