БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Юрий Трусов
Золотые эполеты. Часть вторая. СЫН КАЗАКА

Как солдат солдату

   Скаржинский не ошибся. Он перед этим говорил Кондрату, что исправника ожидает неприятность — так экстренно в канцелярию градоначальника не вызывают без какой-то неувязки по работе. Насупленные рыжие брови на лице Василия Макаровича убедили, что дело обстояло именно так. Ему, видно, попало от начальства.

   Собственно, ни губернатор, ни полицмейстер, ни чиновники губернаторской канцелярии его ни в чем не упрекнули, не сделали ему никаких замечаний. Начальство просто изволило не заметить его усердия ни одним словом, ни одним намеком. Его никто не похвалил за ликвидацию шайки контрабандистов, торговцев живым товаром, но упрекнули, что он напрасно жестоко обошелся с хозяйкой постоялого двора Анькой-Щукой. Затем ему сказали, что не след покровительствовать человеку, прискакавшему неизвестно откуда на коне в Одессу. Этого было достаточно, чтобы исправник почувствовал, что им недовольно начальство.

   Василий Макарович хорошо знал, с какой стороны подул на него этот прохладный ветер. Он ведал, что Анька-Щука и его заместитель Аркадий Михайлович нашли тропку к местному начальству. Что начальство от них постоянно получает солидный "хабар". Так как ликвидация шайки никакой материальной выгоды на принесла, денег у Василия Макаровича для "хабара" или "барашка", как называли деньги, вложенные в конверт, не было.

   Поэтому исправник должен был лишь оправдываться, что он и сделал, заметив секретарю полицмейстера, что человек на коне есть не кто иной, как посланец от самого господина камергера Виктора Петровича Скаржинского. Эта фамилия мгновенно заставила полицейское начальство переменить тон по той причине, что никому не хотелось связываться с господином камергером — богатейшим помещиком Украины. Однако начальство изволило по-прежнему хранить молчание и как бы не заметило подвига Василия Макаровича, ликвидировавшего шайку контрабандистов. Такое отношение могло обернуться и бедой, грозило потерей должности, а этой должностью исправник дорожил, как собственной жизнью. Поэтому он вернулся домой полный самых мрачных мыслей.

   Виктор Петрович, убедившись в правильности своего предположения о том, что визит исправника к начальству был не очень удачным, тем не менее не отказался от беседы с Василием Макаровичем. Скаржинский считал, что плохое настроение исправника является самым подходящим для того, чтобы вызвать его на откровенный разговор и выведать то, что можно было бы узнать о положении дел в городе. И это был вовсе не праздный интерес Скаржинского. Ему, как самому крупному помещику на Юге Украины, было необходимо знать, что делается в Одессе, которая являлась не только основным рынком, где он сбывал выращенную на полях своего имения пшеницу, но и главным базаром и магазином, где закупали все необходимое жители Трикрат. Здесь находилось и губернское военное начальство. От его злой или доброй воли зависело в той или иной степени существование всех жителей черноморского края. Всех, в том числе даже привилегированного сословия, к которому принадлежал Виктор Петрович. Затем ему хотелось, чтобы о делах в городе узнал и его воспитанник, которому такая информация могла бы в дальнейшем быть полезной. Скаржинский смотрел в будущее и не оставлял надежды со временем сделать из Кондрата дельного помощника Пьеру. Он и на этот раз усадил воспитанника рядом с собой, чтобы тот присутствовал при беседе, к которой сразу приступил как только исправник пообедал.

   — А скажи-ка, любезный Василий Макарович, как ты до такого попустительства к беспорядкам докатился в вверенном тебе городе?

   Василий Макарович ожидал от своего бывшего командира этого неприятного вопроса. Но тот его пока не задавал, и Василий Макарович даже думал: слава Богу, пронесло. Своего бывшего эскадронного он не только уважал, но и боялся. Даже более, чем самих градоначальника или полицмейстера. Боялся потому, что именно по воле этого бывшего эскадронного он и занял в свое время должность исправника, и ему было понятно, что Виктор Петрович мог не только его "поставить" на такое место, но и убрать. Исправнику были памятны слова, сказанные тогда эскадронным о том, чтобы он исправлял свою должность честно. Чтобы порядок был такой, как когда-то в эскадроне, и он твердо обещал исполнить все это. А теперь унтер чувствовал перед своим бывшим эскадронным большую вину, потому что, если градоначальник и полицмейстер на него иногда нагоняли только страх, то перед бывшим командиром он испытывал и какое-то угрызение совести... Начальство Василий Макарович еще мог и обмануть, в крайнем случае, "умаслить" очередным "хабаром", а вот с Виктором Петровичем дело обстояло сложнее. И он чувствовал перед ним какую-то вину. Что это такое? Что? Василий Макарович точно и сам не знал. Может быть, заговорила солдатская совесть. Она пробуждалась в бывшем унтере при встрече со своим бывшем командиром.

   Вот и сейчас, когда Скаржинский попросил его, чтобы он рассказал обо всем без утайки, Василий Макарович не смог слукавить и, как провинившийся школьник перед учителем, только растерянно и смущенно хмурил жесткие, клочковатые брови.

   — Да ты говори спокойно, Василий Макарович, но только правду, — сочувственно сказал Скаржинский.

   — Ведь я не за весь город в ответе, он, город-то, агромадный, а я только за свой участок в ответе. За два базара, за торговый Александровский ряд, за Практическую гавань, будь она неладна, — выдавил из себя Василий Макарович. — Только за часть города, а не за всю Одессу.

   — Ладно, хотя бы и за часть, но ведь в твоей части города тоже разбой. Вон у Кондрата чуть моего Бурана не свели, а это у самой гостиницы, у самой твоей части. А второй раз на постоялом дворе чуть не убили человека. Да что же это такое?!

   — Виноват, ваше благородие, — поднялся со стула исправник и вытянулся по стойке "смирно".

   — Что виноват, я понимаю. Но почему, почему такое творится? Ранее вроде такого разбоя не было.

   — Да и ранее было, еще при их превосходительстве дюке Ришелье...

   — Постой, братец, на Дюка, конечно, теперь легко валить. Он ведь бронзовый, все вытерпит.

   — Ей-богу, не соврал, еще при Дюке это повелось, но тогда так в глаза не бросалось.

   — Постой, братец, не завирайся. Когда Дюк в Одессе появился? В 1803 году? Разве тогда у него порядка не было?

   — Ох, ваше благородие, и тогда не особенно спокойно было, но и народу в Одессе не так много проживало. Погодите, я вам сейчас прочитаю. — Исправник подошел к полке и взял в руки небольшую засаленную книжечку. — Вот тут все есть. Тогда в Одессе находилось: три фабрики, тринадцать заводов, 23 мельницы, 171 лавка, а всего в городе — 192 дома. Все это я тогда и записал, когда в должность вступил.

   — Молодец, Василий, но я спрашиваю о порядке.

   — С той поры, ваше благородие, порядок у нас в городе на убыль пошел.

   — Как на убыль? Объясни.

   — Извольте-с. Я тогда в городе жил и, какой был порядок, хорошо знаю. С Турцией тогда война была, Дюк беспошлинный транзит установил через Одессу для крымских купцов. Ох, сколько тогда сразу открылось магазинов иностранных товаров, меняльных контор, коммерческих домов-банков, и созданы были магазины, где продавались беспошлинно все привезенные заморские товары. Да еще Ришелье добился разрешения после русско-турецкой войны 1806-1812 года прихода турецких судов в Одессу и введения торговли с нашими бывшими противниками. С той-то поры и завелась в Одессе бешеная спекуляция хлебом, пошло кругом крупное и мелкое воровство. Все мировое ворье, все спекулянты и мошенники хлынули к нам на поживу.

   — Да ты, Василий Макарович, как летописец какой... Откуда ты сие все постиг?

   — А я, ваше благородие, хочу знать, откуда пакость эта завелось, что мне теперь поручено выводить. Вот у меня тут и записано кое-что, я сейчас и прочту.

   — Эй, Палашка, — крикнул он жене, — вынь из комода мою другую тетрадь и подай.

   Полина Ермолаевна тотчас принесла тетрадку в сером переплете. Исправник надел очки и стал запинаясь читать: "Тогда из-за войны Турция не могла переправлять товары, и она их стала возить через Австрию во Францию. Ришелье выхлопотал для этой страны дорогу через Одессу Европу1. Одного только хлопка и тканей отправлено было 33131 кипа на сумму 11 миллионов рублей. Из Германии, Австрии и Франции товары в Турцию тоже шли через Одессу1.

   — Выходит, мы дрались с турками, а купцы усиливали нашего противника. На крови казаков и солдат прибыли наживали, — сказал с сарказмом Скаржинский.

   — Все верно. На крови солдатской купечество отлично нажилось. Свыше двух миллионов рубликов пошло в ихние карманы. Недаром один литератор писал, что наша Одесса напоминает, скорее, какую-нибудь пиратскую контору, нежели благоустроенный порт. А другой историк города нашего отмечал, что общественное управление находилось в руках шайки мародеров, смотревших на общественное достояние как на источник наживы2. Вот так-то вернее и богатели некоторые в нашем городе. Цены на хлеб поднимали, а простой люд мер с голоду, затем тут и появилась черная болезнь — чума.

   — Ну, это мы с тобой, Василий, знаем. То был 1812 год, война с Наполеоном. Мы тогда в боевых седлах сидели, под вражеские пули и картечь на лошадях с обнаженными саблями мчались.

   — Точно, ваше благородие. Рубили врагов, живота не жалея.

   — Ладно, Макарыч. Ты мне лучше скажи, что теперь у тебя творится. Хватит о прошлом, — прервал его Виктор Петрович. — Историки разберутся. Думал ли бессмертный Суворов, когда 10 июня 1793 г. приказал возвести при Хаджибее крепость, что она не уединенно будет стоять... Что она сделается важной частицей города — его Карантином, — пояснил Скаржинский и добавил: — В бытность свою на этой земле он вместе с Деволаном определил: "Здесь быть городу купно с гаванью..." И написал об этом в Петербург... Почему-то некоторые историки об этом замалчивают. Но народ будет помнить...





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ