БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Юрий Трусов
Золотые эполеты. Часть третья. ЗОЛОТЫЕ ЭПОЛЕТЫ

Мост

   "Гибелью Нахимова была потрясена вся Россия" — так писали газеты того времени. Более точно и проникновенно сказал один из защитников осажденного города, офицер Вельяминов: "Только одна рана и одна смерть заставили застонать весь Севастополь".

   Кондрату смерть Нахимова показалась болезненней новой раны, полученной опять в ночном бою. На этот раз его ранило в ногу во время очередной вылазки, но боль от раны была не такой сильной, как та, которую он испытал во время гибели любимого адмирала.

   Богдана во время его очередного визита заметила, что он хромает, и заставила показать рану не только ей, но и присутствующему здесь в ординаторской опытному хирургу профессору Гюббенету, который заменял отозванного в Петербург Пирогова. Гюббенет тщательно осмотрел рану, заметил, что она воспалена, и сказал:

   — Для заживления раны нужен покой. Я сейчас же положу вас в госпиталь.

   Такое решение профессора испугало Кондрата. Этого он боялся больше всего. Поэтому решительно отказался.

   — Ведь в госпитале нет мест, господин профессор... Нет мест для более болящих, чем я. Нет, я не могу. Мне совесть не позволяет.

   Гюббенет удивленно взглянул на него.

   — Гм... это очень трогательно, что вы проявляете такой альтруизм. Но могу успокоить вашу совесть: воспаление вашей раны совсем не исключает гангрены, а тогда... Придется ампутировать всю ногу. Вот почему я предложил вам госпитализацию. Да, господин мичман, только из таких соображений.

   Кондрат понял серьезность того, что высказал ему Гюббенет. Но все же перспектива лежать на койке в этом смрадном аду ужасала его. Но как отказаться, чтобы не обидеть профессора, который является к тому же начальником его Богданы. И он решил прикинуться непонимающим.

   — Что вы, господин профессор... Как можно, чтобы я потеснил действительно болящих... Нет, я не могу-с. Я лучше еще потерплю.

   Гюббенет пожал плечами.

   — Смотрите, мичман, как бы потом не было поздно. Богдана, присутствовавшая при этом разговоре, была удивлена.

   Она-то хорошо знала понятливость своего возлюбленного. Знала его открытость, а тут... Она была очень щепетильна к любой мелочи, что касалась Кондрата. Поэтому, как только они остались наедине, она сказала:

   — Не знала я, что ты, милый, так умеешь хитрить. Ранее за тобой такой дипломатии не водилось...

   Кондрат смущенно прищурился.

   — Правильно, не водилось ранее за мной такого, а вот за два года, что тебя искал, и хитрить научился. А ежели правду, то уж очень боюсь на госпитальную койку угодить. Не выдержу я. Просто задохнусь. Ну, а теперь насчет хитрости и дипломатии: ничего я в этом худого не вижу. Кроме того, это в природе нашей. Ведь мы оба хохлы, и недаром говорят "хитрый хохол". — Он улыбнулся.

   Но Богдана хмуро приняла его улыбку.

   — Не шути, Кондрат. Рану твою лечить надобно и срочно.

   — У нас на пароходе-фрегате боцман один есть — Звеняга. Он лечит добре, травами. Получше Гюббенета вылечит.

   — Только ты, Кондратка, опять в ночную вылазку не ходи. На корабле лежи, пока рана не заживет.

   — Что ты?! Пока рана не заживет — никуда. У нас раненого даже Бирюлев в отряд не возьмет. Так что ты, милая, не волнуйся понапрасну, — успокоил ее Кондрат. Он простился и пошел на судно, стараясь не хромать, зная, что Богдана смотрит ему вслед.

   По дороге на корабль рана разболелась сильнее. Его хромоту приметил капитан Бутаков, когда он поднимался по трапу.

   — Вас опять ядром или пулей задело? — осведомился он у него.

   — Да так, пустяки, — ответил Кондрат.

   Войдя в каюту, он, не раздеваясь, с облегчением повалился на койку, но к нему в это время уже подошел боцман Звеняга со своей медицинской кошелкой.

   — Его благородие Григорий Иванович вас лечить меня прислали. Кондрат обнажил рану. Звеняга сразу облепил ее компрессами, намоченными в соках каких-то растений. Словно ветер в каюту с лугов ворвался — хлынули запахи степных трав. Этими настоями из растений боцман действовал уверенно и скоро, словно по волшебству, перестала ныть рана. Хотя судно вздрагивало время от времени от рвавшихся неподалеку бомб и ракет, потому что в это время уже началась ночная бомбардировка, Кондрат, избавленный от боли, вскоре заснул.

   Звеняга два раза приходил к нему ночью, будил, чтобы поменять примочки на ране. И это помогло. Воспаление вокруг раны, которое вызывало тревогу профессора Гюббенета, прошло.

   Утром Кондрат поблагодарил вошедшего Звенягу. На душе у боцмана была радость, потому что Кондрат, кроме спасибо, дал ему целковый.

   Тут мичман глянул на часы и стал торопливо одеваться.

   — Вы куда, ваше благородие? — спросил Звеняга.

   — Как куда? Воевать.

   — Э-э. Вам пока нельзя. Вам надо еще денька два подлечиться. Пусть рана хоть немного затянется.

   На меня ныне капитан Григорий Иванович рассчитывает. Потому что я из бомбического дальнобойного орудия, что на баке стоит, стрелять должен. Ясно?

   — Ясно!

   — А коли так, боцман, за мной! — Кондрат успел к построению...

   "Владимир" почти вплотную подошел к плавучему мосту. Кондрат мог его хорошо разглядеть. Каскад поднятой взрывом воды, словно холодным душем, окатил его горячую голову. Он снял промокшую фуражку, отряхнул воду, и его холодная, мокрая рука коснулась лба. Он почувствовал, что лоб буквально пылал под его прохладной, мокрой ладонью. И тут у него вдруг закружилась голова, а ноги стали слабыми, подкосились и заскользили по металлическому покрытию палубы. Он бы упал, не поддержи его руки стоявших рядом матросов.

   — Вам плохо, ваше благородие? — спросил его боцман Звеняга.

   — Что-то зашатало меня, и голова кружится, — он с трудом выдавил слова.

   Звеняга дотронулся до его головы.

   — Да у вас жар! Настоящая горячка!

   — Да какая там горячка. Сейчас все пройдет. Только подведите меня к борту, чтобы ветерком освежило. Продует ветерком и пройдет, — сказал он матросам.

   Матросы подвели его к борту.

   — Держитесь, ваше благородие, крепче за поручни держитесь. А вы, братцы, не отходите от его благородия и тоже, в случае чего, держите его, чтобы он за борт не свалился, — приказал боцман.

   Боцман Звеняга немедленно побежал к капитану Бутакову, чтобы доложить о болезни Кондрата.

   А Кондрату от свежего ветра и в самом деле стало легче.

   Пароход-фрегат, шлепая плицами, шел вдоль плавучего моста. Кондрат, склонившись над бортом, сейчас хорошо видел, как по дощатому, длинному сооружению двигались пешеходы, ехали фуры, санитарные телеги с ранеными. Резвые волны захлестывали дощатую поверхность моста, и пешеходы порой шагали по колено в воде. Это были армейские артельщики и интенданты, которые тащили в корзинах и мешках продукты для ротных кухонь с Северной стороны на Южную. А с Северной — двигались им навстречу телеги с ранеными. Лошади тревожно ржали, они чувствовали себя неуверенно на зыбком мосту, копыта их скользили по мокрым доскам, от страха они шарахались резко в сторону, задевая мокрыми боками толстые канаты, натянутые по краям плотов, заменяющие оградительные перила. Телеги с ранеными так же бросало и трясло, как и лошадей. Их колеса, казалось, вот-вот соскользнут с настила в беснующиеся волны.

   Вглядываясь в этот поток, текущий по зыбкому мосту, Кондрат вдруг вспомнил слова адмирала Нахимова, который, узнав о решении главнокомандующего построить этот мост, буквально взорвался от негодования. Прямой и честный адмирал, тогда прозорливо разгадал замысел князя Горчакова: построить мост, чтобы вывести войска из Севастополя и сдать захватчикам родной город. Видя строительство этого моста, Нахимов назвал это подлостью. Тогда Горчаков успокоил возмущенного адмирала и сказал, что у него даже и в мыслях нет замысла — отдать врагу город без боя...

   Сейчас Кондрату ясно припомнились эти слова адмирала, и он, как бы в этом потоке, снова разглядел то, что взволновало покойного Нахимова. Он понял, что он сейчас присутствует при настоящей репетиции будущего вывода армии из Севастополя, который главнокомандующий решил сдать без боя врагу. После самых продолжительных, героических боев отдать эти, омытые кровью героев, неприступные бастионы захватчикам, отдать, чтобы не рисковать собственной карьерой, собственной персоной, чтобы не было больше хлопот, потому что ему, князю Горчакову, просто не по плечу драться за эти овеянные славой бастионы...

   И тут Кондрат почувствовал, как у него в груди, возле сердца, вдруг нестерпимо горячо словно вспыхнуло и разгорелось жгучее пламя и раскаленная струя огня вдруг подступила к самому горлу.

   Он гулко выплеснул свой горячий гнев на весь простор бухты, заглушая гром канонады:

   — Я сын казачий, внук есаула, запорожца Кондрата Хурделицы, того самого, кто Хаджибейскую крепость взял, на месте коей потом Одессу воздвигли. Я... ныне, как отец мой, как дед, с захватчиками земли черноморской воюю и поэтому никогда на сей мост предательской подлости не взойду. Уж лучше честной смертью в бою с врагами погибну, но не отдам им Севастополь...





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ