БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Юрий Трусов
Золотые эполеты. Часть вторая. СЫН КАЗАКА

Неожиданно — Рылеев

   — Что же это за умнейшие у тебя люди? Разрешите поинтересоваться? — насмешливо покосился на исправника Скаржинский.

   — Извольте-с, — Василий Макарович погладил вислые усы, приложил к ним раструбом свою медвежью ладонь и сказал: — Капитаны-с. Настоящие, из иностранцев... Я с ними некоторыми уже много лет дружбу вожу. У меня по полицейской части — надзор за портом. Вся Практическая гавань. По моей службе без этого никак нельзя-с. Я к ним на корабли в каюты по должности захожу. С ними пью-с. Если они английские, то джин-с, а ежели греческие или итальянские, или французские — то вина разные. А иногда они ко-мне, значит, сюда на квартиру заходят, тогда, конечно, мы водку нашу употребляем. Капитанам тоже по морям таскаться несладко. Им тоже душу отвести с кем-нибудь в разговорах потребность имеется, так вот, они мне кое-что и рассказывают. Недавно мне один с английского фрегата "Антилопа" Смит после четвертой стопки посмотрел на меня жалостливо и сказал: "Плохие у вас дела Билл, очень паршивые". Он мое имя Василий на английский манер завсегда на Билла переиначивает. Ну, я его и спрашиваю: "А почему у нас, Смит, такие дела паршивые?"

   — Потому что в Дарданеллах, у самого входа в Черное море, большой великобританский флот прячется. А командует им наш главный адмирал Дондас. Флот состоит из громадных пароходов и вооружен пушками дальнобойными, бомбическими1. Плохо от них будет всем вашим городам черноморским: и Одессе, и Севастополю.

   — А не ошибается ли твой Смит? Может, ему с пьяных глаз померещилось.

   — Я тоже сначала не поверил, хотя Смит мне никогда ранее не врал. Я потом спросил и капитана с французского парохода. Тот тоже сие подтвердил. Он сказал, что французских кораблей, что стоят на якорях у входа в Черное море, поболее английских. И еще, что появление их очень благоприятно отразилось на понижении цен на продажу рабов и рабынь в Константинополе. Мол, до прихода иностранных военных кораблей черкесские рабы, и особенно черкешенки, рабыни с Кавказа, предназначенные для гаремов и публичных домов Турции, очень было вздорожали. Потому что русские военные корабли перехватывали на море турецкие и греческие суда, которые везли с Кавказа на продажу живой товар. Но с момента появления на Черном море английских и французских кораблей русским судам уже стало не до ловли работорговцев, которые теперь без всякой помехи стали провозить в достаточном количестве людей. И цена на рабынь и рабов в турецких городах сразу снизилась2.

   — Что ж, это похоже на правду, — сказал Скаржинский. — Я в иностранных газетах на сей предмет тоже читал такие статьи. Выходит, мы снова воевать будем. А чем? Мы ведь совсем не готовы к большой войне. Отстали в вооружении от иностранных держав. Мало пароходов. А людей, что паровыми машинами управлять умеют, и того меньше. А главное — ружей у солдат нарезных нет. Есть старые гладкоствольные, годные только для парадов. Пушек большого калибра тоже нет. А те, кои имеются, как у вас в Одессе, вместо причальных тумб в землю врыты. Батарейные команды существуют только на бумаге, в отчетах. Солдаты и матросы распущены по домам. Голодают, босые, без обмундирования, потому что их провиант и обмундирование разворовало начальство.

   — Значит, и вы, Виктор Петрович, об этом воровстве все знаете.

   — Как не знать? Ведь это не секрет. Вся наша Российская империя разворовывается. Только вот наш государь Николай Павлович изволил до сей поры этого не замечать.

   — Неужели государь император об этом не ведает? — воскликнул Кондрат.

   — Уже, как говорят, проснулся. Тридцать лет без малого за время своего царствования спал и не замечал, а разбудили его недавно два скандала. В 1852 году государь император обнаружил, что его самый разлюбезный министр, граф Петр Андреевич Клейнмихель, присвоил огромную сумму денег, ассигнованных на приобретение мебели для большого Зимнего дворца... Это был как бы первый сигнал царю о том, что самое ближайшее его окружение не что иное, как свора оголтелых воров и взяточников. А вторая — своеобразная побудка царского сознания — произошла совсем недавно. Открылось, что директор канцелярии инвалидного фонда господин Полинтковский украл из казны около миллиона двухсот тысяч рублей серебром. Царь был потрясен не столь огромной суммой кражи, а тем, что она совершилась на глазах всего сановного Петербурга. В кутежах Полинтковского участвовали все аристократы, вельможи, лично доверенные императору генерал-адъютанты, шефы жандармов. Под суд угодили самые преданные царю, те, кому он доверял, как самому себе. Например, главный тюремщик империй, комендант Петропавловской крепости барон Мондерштерн. Тут государь император схватился за голову и неожиданно произнес фразу, которая ошеломила всех его придворных:

   — Конечно, Рылеев и его сообщники со мной не сделали бы этого1. Ты, Василий Макарович, знаешь, кто Кондратий Федорович Рылеев?

   Исправник смущенно потупил глаза.

   — Откуда мне знать? Помилуйте. Мне ведомо только, кого по приказу начальства надо хватать и сажать. А все другое не моего ума дело.

   — Ладно оправдываться, — махнул рукой Скаржинский. — А знать это надобно каждому. Подпоручик в отставке Кондрат Рылеев был главою и руководителем тайного общества декабристов, которое хотело освободить крестьян от крепостной неволи, свергнуть царя, дать всем свободу и установить в России республиканское правление. Наш государь император подавил их восстание 25 декабря 1825 г. Огромное количество офицеров и солдат сослал в Сибирь на каторгу, а пятерых главных руководителей восстания, в том числе и Рылеева, повесил. Чтобы забыли казненных, приказал их тела тайно зарыть на пустынном острове, в яме с гашеной известью, и так завалить и заровнять яму, чтобы от их могилы и следа не осталось. Имя Рылеева и имена его других товарищей до сих пор под запретом. Только одно упоминание о нем наш государь считал преступлением.

   — Коли такие строгости, значит, боялся, — сказал исправник.

   — Совершенно верно, боялся государь император.

   — Как не бояться: за волю крепостной живота своего не пожалеет. Я-то сам из крестьян, хорошо это понимаю. А в России крестьян огромная сила. Ты только расшевели наших крестьян, — задумчиво произнес Василий Макарович.

   — То-то и оно. Пугачевщина начнется... Поэтому государь император ни разу о Рылееве, как повесил его 26 июля 1826 года, так и не вспоминал. А тут на него как бы просветление нашло. Понял, что самых лучших, самых честных людей он погубил, а себя окружил казнокрадами и холуями. Не на кого в трудный момент опереться. А война-то на носу. Ни Суворова, ни Кутузова уже в живых нет, как нет и способных генералов. Кругом одни бездарные карьеристы, ничтожества...

   — Вот видите, ваше благородие, а вы на меня напали-с. Что я, дескать, такой да сякой. Не могу с нашим одесским вертепом управиться. Даже царь у нас ничего не в силах сделать с этой наглой сволотой.

   — Все же ты — исправник, старайся порядок наладить.

   — Это я, конечно, буду стараться. Но вот трудная у нас война будет, Виктор Петрович.

   — Да, наверное, не миновать нам войны. А вдруг поражение потерпим...

   — Ну, нет. Тут вы не то говорите, ваше благородие.

   — Почему же, Макарыч, не то?

   — Уж больно солдат наш упертый. Не даст он себя победить, и Россия-то уж очень велика. Подавятся ею супостаты. И есть у нас еще из начальства люди суворовской выучки.

   — Может быть, ты и прав? А на какое же ты начальство намекаешь?

   — Морское у нас начальство справное имеется.

   — Думаешь, князь Меньшиков, командующий флотом?

   — Не тот, но есть.

   — Ох и хитер ты, исправник. И совсем не прост. Однако согласен. Ежели война начнется, то будет трудная.

   — До чрезвычайности. Как в двенадцатом году, но ежели все навалимся на противников, то выдюжим.

   — А я, Виктор Петрович, пойду механиком на пароход, раз такое дело, обязательно пойду, — решительно промолвил Кондрат.

   — Вот тебе и раз, а Богдану кто будет разыскивать?

   — Как найду ее — так и пойду. Ведь я паровую машину добре знаю.

   — Ну, конечно, знаешь, — нехотя согласился Скаржинский. —

   — Но ведь я тебя учил механиком по другому делу, а ты вдруг — "пойду на пароход".

   — А воевать надо кому-то?

   — Конечно, но сначала Богдану отыскать.

   — Непременно.

   — Сначала поедем со мной в Трикраты. Там же у тебя дом родной. Матушка осталась, тебя ожидает. Кроме того, пароходов у нас маловато, и трудно будет тебе найти место.

   Кондрат выжидающе посмотрел на исправника и спросил:

   — Сколько пароходов у нас, Макарыч?

   — Ну, думаешь, я все знаю? — усмехнулся исправник. — Кроме того, сие есть государственная тайна, за разглашение коей — каторга... Но так как ее знает в Одессе каждый бродяга на "Привозе", я, так и быть, тебе скажу по секрету — 12 штук у нас этих пароходов — фрегатов или, как их называют, самоваров1.

   — Помогите мне устроиться на пароход, — вдруг попросил Кондрат.

   Василий Макарович вопрошающе глянул на Скаржинского. Тот отрицательно качнул головой.

   — Сие для меня трудновато, ибо большая часть пароходов прописку имеет в Николаеве, там ими управляет особое начальство. А вам бы, Кондратий Иванович, и в самом деле надо было бы поиск Богданы продолжить в Трикратах.

   — Не может она в Трикратах находиться, да и я не поеду туда. Она где-то в Одессе, ежели не увезли куда-нибудь. Мне в этом деле господин исправник и поможет, ведь он должен ведать, где эти лекарки жилье имеют.

   — Это не просто сделать. Одесса ныне раздалась до предела. Сколько сюда народу наехало — просто гибель. И военного, и штатского. Оказывается, что и бабы есть военного звания — сестры сострадательные, наехали за солдатами ранеными ухаживать. Да и простых девиц тоже много. И все, оказывается, на войну. Расселились по новым госпиталям в разных местах и в черте нашего города, и за ее пределами. И в Бендерах, и в Симферополе, и в Феодосии, и в Алешках, и в Измаиле, и в Тирасполе. Попробуй найди! А все эти госпиталя, их лекаря, фельдшера да сестры милосердия, как они себя величают, — едут через Одессу.

   — А зачем в Крым? — недоуменно поднял брови Кондрат.

   — Да потому что нынешняя война так распространяется. С дунайских берегов аж до самого Кавказа. Я тоже сначала не верил, да вот моряки знакомые с парохода "Бессарабия" рассказывали подробно, что турки в больших силах ночью подло напали на пост Святого Николая. Вырезали его весь гарнизон, а заодно и жителей, ну а сам пост сожгли. Поэтому везде война на Черноморье начинается.

   — Так, значит, мне по всему побережью морскому поиск вести?

   — А ты думал как? — выцветшие глаза Василия Макаровича насмешливо блеснули, но, увидев горькую складку у губ своего молодого собеседника, пожалел его.

   — Ты не очень убивайся. Все же сторож правду тебе сказал. Богдану твою из моря живую вытащили и увезли лекарки. Значит, жива она, а это главное. Никуда она не денется — найдется, — успокаивал его Скаржинский.

   — Так что же вы мне ранее не сказали? Сейчас помчусь искать этих лекарок, — вскочил Кондрат.

   — Стоп, хлопче, сначала надо знать точно, чтобы не мыкаться зря. Я по этому следу Шоня и Шмоня направил. Они все узнают, разнюхают. Понял?

   — Точно направили? — недоверчиво спросил Кондрат.

   — Ты уже мне не веришь? Разве я тебе, братец, ворог какой!

   — Не то, что не верю. Тут дело серьезное. Ведь о жизни жены моей речь идет.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ