БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Юрий Трусов
Золотые эполеты. Часть первая. БОГДАНА

Обида

   Трудовой день в мастерских начинался ровно в шесть часов и продолжался до самых сумерек с получасовым перерывом на обед. Многие рабочие, чтобы не опоздать и не быть за это оштрафованными Фоком, приходили на работу намного раньше. Сам Фок тщательно следил за тем, чтобы не было опозданий. Он установил самую строгую дисциплину. Не нарушал ее и Кондрат. Он втянулся в трудовой ритм мастерских. Даже не ходил похлебать щей — так увлекла его работа: сборка хитрой машины, тщательная подгонка заменяемых деталей. В его сознании все механизмы и их части превращались в единый гармоничный механизм, созданный мыслью его создателя. Ему казалось, что такую же машину он и сам мог бы придумать и построить.

   В мастерской стояла такая чадная духота, что даже у него к концу бесконечно долгого рабочего дня начинала кружиться голова, но несмотря на усталость и духоту, он чувствовал удовлетворение. Ведь каждый день он узнавал что-то новое о механизмах-самокатах. Мастер Фок не очень-то был охоч рассказывать об их устройствах. А самый опытный слесарь-ремонтник Глеб Крылов, настоящий отличный мастеровой, был на редкость неразговорчив и к тому же совершенно неграмотен. Из него, как говорится, клещами каждое слово надо вытаскивать. Его удивительная сосредоточенность на порученном деле, прилежание и аккуратность, черты открытого лица, изуродованного оспой, чуть сутуловатая фигура понравились Кондрату. "Ну, прямо богатырь какой-то", — подумалось, и, когда встретились, заправляя инструмент у точила, Кондрат спросил Крылова:

   — Откуда ты? Здешний?

   Глеб как-то косо глянул на него, наклонил голову и молча отвернулся. "Важничает. Не хочет разговаривать с учеником. Считает себя великим мастером", — решил Кондрат.

   Но когда часа через два они снова сошлись за тем же делом, Глеб вдруг по-доброму плеснул на него взглядом серых печальных глаз и басовито буркнул:

   — Давеча ты спрашивал, откель я. Да из Новгорода. На верфи там слесарничал. Верфь возьми да закройся. Вот я и сюда, значит... — На этом разговор Глеба иссяк.

   А когда Кондрат в свою очередь стал ему рассказывать о себе, он опять наклонил голову, отвернулся, и было непонятно — слушает он его или нет. Такая манера Крылова отбила у Кондрата желание вступать с ним в беседу. Но оказалось, что сам молчаливый богатырь, при всей своей необщительности, имел потребность изливать то, что накапливалось у него в душе. Кондрата удивляло, что работники мастерских иногда на час раньше положенного являлись на работу. Он объяснял это страхом перед мастером Фоком, который наказывал опоздавших штрафом.

   — Неужели так боятся потерять пару копеек?.. — сказал он Глебу.

   — Нет, Кондратий. Не штраф заставляет людей спозаранок прибегать сюда.

   — А что?

   — Вот ты знаешь, как живут наши работники? Был хоть раз у них? Кондрат покачал головой.

   — Не знаешь... Так вот. В грязище они живут. Спят по двое на койке, а то на полу на соломе, где всю ночь их грызет вошь да клопы. Вот они и выбегают, едва отдохнув, из нор своих — жилищ, значит, на волю вольную. Да и тут... Вот и я думаю — бежать куда глаза глядят или удавиться. Разве это жизнь?..

   Кондрат понял и сочувственно посмотрел на Крылова. Но поговорить с ним как следует на эту тему не успел, потому что раздался повелительный резкий голос Фока:

   — Приступай к работе! Приступай!

   Все в мастерской встали на свои рабочие места, а ученика-практиканта Кондрата все более и более стала интересовать жизнь и работа мастерских. И не потому, что он быстро приобщился к рабочему люду, и не потому, что его любознательная натура постигала каждый день новое в ремонтном ремесле. Кондрата всерьез стали интересовать люди. И особенно такие, как Глеб Крылов. После работы он пошел с ним одной дорогой, они оба, как теперь оказалось, жили в одной стороне. Брели медленно, оба были изнурены тяжелой работой. И откуда только появлялись силы для жаркой беседы.

   Тут как бы прорвало молчуна Крылова. Шатаясь от усталости, он вдруг, положив руку на плечо Кондрата, спросил:

   — Вот ты парень грамотный. В чертежах разбираешься. Книги читаешь, так вот, скажи мне, темному, а зачем-то жизнь такая, которой мы живем? Ну скажи, кому нужна она? Кому? Богу? Ну скажи, для чего ему всемогущему, — он тут снял с себя шапку и три раза перекрестился. — Да прости меня, Боже, за такие речи, ну, кому такая поганая наша жизнь нужна? Может, барам, начальству? Может, Фоку? Ведь не глупый же наш Фок и дело знает и любит, а он, как злая собака, лает и лает.

   Кондрата это сравнение Фока со злой собакой рассмешило.

   — Ну чего ты так развеселился? Тут смешного-то совсем нет.

   — А меня твои слова о Фоке, что он, как собака, позабавили. Очень правильно. Только добавить надо — умная он собака. Понимаешь, на нас рабочих лает, а сам хуже нас на хозяйской цепи сидит.

   — Ты думаешь, не замечает Фок свою цепь? Еще как замечает! Ты прав — он умный. Все понимает. Ему от своего лая и злости еще более тошно, чем нам. Мы хоть в Бога верим, а он в кого? В машину эту паровую? Она все силы из человека тянет, и верить-то в нее нельзя, и жить для нее нельзя. Надо в Бога верить. И в землицу родную. Ой, как хороша она, земля наша Новгородская, особливо весной.

   — А у меня есть мать и невеста. Можно сказать, жена, родная по-настоящему, — ответил Кондрат. Тут он почувствовал свое преимущество перед Глебом.

   — Понимаешь, жена у меня и родная очень, — он не мог точно выразить свои чувства, но Глеб его сразу понял.

   — Неладно у меня приключилось от черной болезни, — сказал он со вздохом, — почти все село повымерло. И отец и мать, почитай, вся семья наша. Один я выжил, да лучше бы меня Бог прибрал, видишь, лицо у меня какое? Харя страшная, никакая девка за меня не пойдет...

   Кондрату стало его жалко:

   — Ничего, Глеб, красивый ты, и лицо твое, несмотря на оспу, мне очень нравится. А фигура какая ладная, прямо богатырская. Ты мне более всех в мастерской пригляделся, вот те крест...

   — А не врешь?

   — Я же забожился.

   В серых глазах Глеба появилась радость.

   — Мне этого еще никто не говорил, — сказал он глуховатым голосом.

   "Хороший он человек, видно, душа у него, как у ребенка малого", — подумал Кондрат и невольно вспомнил, как на него, якобы за медлительность в работе, орал Фок, называя самыми обидными словами.

   "Как можно обижать такого", — подумалось Кондрату. И чтобы переменить тему разговора, он сказал:

   — Все же ты неправ, Фок злой, подлый пес, но мастер.

   — Ты думаешь, я его обозвал собакой за обиду? Нет, я не от обиды. Это он от беды своей на меня сегодня орал. А беда его — горше моей. Вот он и злится, и орет. Страшная жизнь у него, страшная. Я гляжу на него, и мне порой даже жалко его.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ