БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Юрий Трусов
Золотые эполеты. Часть третья. ЗОЛОТЫЕ ЭПОЛЕТЫ

Последние минуты

   Стойкость защитников Севастополя, отразивших атаки противника с большим уроном, все же не смогла их заставить убраться восвояси. Хозяева интервентов, банкиры лондонского Сити и Парижа, вложили слишком большие деньги в это кровавое предприятие. Англо-французские, турецко-сардинские войска по-прежнему окружали Севастополь. Не умолкала ни пушечная, ни ружейная стрельба. Еще бы! Кровавая неправедная война приносила их организаторам баснословные прибыли, и они готовы были ее продолжать. Моряки и солдаты у раскаленных орудий вели артиллерийскую дуэль с батареями интервентов. Стреляли очень метко, но противник, несмотря на свои потери, методично, упрямо рыл свои траншеи, приближаясь к укреплениям черноморцев.

   Начало сказываться численное и материальное превосходство захватчиков. Пользуясь нехваткой снарядов у черноморцев, они добивались преимущества, но защитники города нашли выход. Если нельзя ударить врага бомбой или снарядом, его можно достать штыком. Черноморцы опять стали проводить ночные вылазки. Кондрат и многие члены экипажа с парохода-фрегата "Владимир" снова стали отпрашиваться у Бутакова на сушу в ночные бои. Григорий Иванович разрешал, но всегда не забывал произнести отеческое напутствие.

   — Вы, мичман Хурделица, конечно, идите, но... — он делал паузу и, понижая голос, говорил: — Чтобы только на рожон не лезть, помните — береженого и Бог бережет.

   Но как это не вязалось с характером тех, кто, подобно Кондрату,по своей доброй воле, участвовал в ночных боях! Ведь такая ночная экспедиция всегда была основана на безумной отваге, на отчаяннейшем риске. Кондрат ходил на вылазку в отряде только самого отчаянного командира Бирюлева. В каждой такой вылазке отряд терял половину своего состава. Нередко после ночного боя Кондрат отдыхал в блиндаже бастиона, часто задерживаясь надолго только для того, чтобы встретиться, поговорить или просто увидеть того, кто вызывал не только уважение и любовь, но какое-то необъяснимое преклонение. Это был Нахимов. Впрочем, такие чувства адмирал вызывал почти у всех жителей Севастополя, особенно у его активных защитников — моряков. Матросы, офицеры флота — все готовы были по первому же его слову отдать жизнь за этого сутуловатого, высокого адмирала. Такое доверие и любовь к себе он вызывал не красивыми или умными речами или обещаниями (он начисто был лишен красноречия), а делами. Только делами, лишенными всякого позерства, показухи. Ежедневно адмирал пунктуально совершал обход каждого бастиона, каждого редута, каждой батареи. Осматривал их тщательно, деловито. Рослый, в длинном из черного сукна сюртуке, с большим белым крестом на шее, в сверкающих на солнце золотыми эполетами, в белой форменной фуражке, он неторопливо шагал по открытым для пуль, бомб площадкам бастионов и редутов. Поднимался на бруствер, являясь, как вспоминает один из очевидцев, для вражеских стрелков превосходной мишенью1. Так же хладнокровно он обходил бастионы и в дни, когда они подвергались самому яростному и страшному обстрелу. В этом нечеловеческом умении спокойно и деловито встречаться накоротке со смертью он превосходил самых отважных и храбрых воинов.

   Исключительная отвага проявилась в нем давно, 26 лет тому назад, во время его боевого крещения — знаменитого Наваринского сражения. Тогда молодой лейтенант (он командовал батареей флагманского корабля "Азов") вел артиллерийскую дуэль с пятью кораблями противника. Молодой Нахимов все сражение провел на боевом посту с матросами, направляя орудия и корректируя их огонь. В результате такой точной стрельбы азовцев удалось уничтожить все пять неприятельских кораблей. Этот бой был не только боевым крещением, но и испытанием на отвагу, первой встречей его со смертью — отличная закалка характера будущего адмирала. В этом бою корабль "Азов" получил более ста пятидесяти пробоин в корпусе под градом вражеской картечи и ядер, но молодой Нахимов хладнокровно действовал на боевом посту. За смелость и военную выучку он был награжден первым Георгием и чином капитан-лейтенанта. Так началась удивительно прямая, под стать его характеру, боевая линия биографии Нахимова, которая привела его к знаменитой Синопской победе. Вызывало уважение не только его искусство как руководителя сражения, умение принимать верные решения на командном посту под градом бомб и ядер, но и то, что до сих пор удивляет всех флотоводцев мира — его шестинедельное крейсерство по зимнему шквальному морю с эскадрой тяжелых парусных кораблей в поисках вражеского флота. Этот подвиг, как и все его другие боевые дела, свидетельствует о несгибаемой его натуре. Она была отмечена природой и на его внешности, в обыденности его облика, в морщинах его доброго, неприметного лица, в голосе, естественности его манер и поведения. Он был всегда доступен для подчиненных: и для командиров, и для рядовых. С особенным участием он относился к матросам, их просьбам. Это не мешало ему, когда он видел непорядок, повысить голос. Но, странное дело, моряки не обижались на него за такие проявления его гнева. В этих вспышках негодования они улавливали нечто отеческое — боль отца за нерадивость сына. Недаром матросы говорили про него: "батька зря не ругает" — и по-прежнему любили и уважали его, называя по-свойски то Нахимычем, то просто Степанычем...

   Офицеры и матросы на бастионах, зная о его каждодневном посещении самых опасных мест фронта, договаривались между собой, чтобы как-то уберечь адмирала, завести его в укрытие. Кондрат тоже пытался укрыть Нахимова от пуль и ядер. Это было совсем нелегко, потому что, заметив, что его так оберегают, адмирал сердился и говорил такому "оберегателю":

   — Идите по своим делам, я вас больше не задерживаю.

   Своих сопровождающих он обычно оставлял за бруствером, запрещал следовать за ним, а сам в одиночестве выходил на банкет бастиона и там долго разглядывал неприятельские укрепления.

   Однажды матросы не выдержали и, несмотря на протесты, схватили адмирала, и насильно увели в укрытие.

   Точно так же в подобных случаях говорил своим подчиненным и его покойный друг, адмирал Корнилов. Недаром Кондрат и другие офицеры, знавшие лично обоих адмиралов, считали, что они своей отчаянной смелостью как бы дублируют друг друга. А один из адъютантов Нахимова, постоянно сопровождавший его в повседневных рискованных смотрах укреплений, сделал даже обобщение: "Не подлежит сомнению, что Павел Степанович, как и адмирал Корнилов, больше собственной жизни любят Родину. Вот поэтому им не страшны никакие вражеские пули и бомбы".

   С таким утверждением Кондрат был не согласен, и Корнилов и Нахимов все отлично понимали. Другое дело, что Нахимов, как и Корнилов, считал своей обязанностью, своим святым долгом всегда показывать защитникам Севастополя пример мужества и отваги. Оба адмирала знали, как важен их личный пример в бою, и не уклонялись от выполнения этой нелегкой обязанности.

   Кондрат, как и все черноморцы, всегда переживал, когда Нахимов не спеша выходил из укрытия на открытую площадку, как ее тогда называли, "банкет" бастиона. Выходил во всем блеске своих золотых эполет. На это никто из генералов и адмиралов не отваживался. Никто, кроме Корнилова. Кондрат любил адмирала и потому ненавидел эти золотые эполеты, которые, словно магнит, притягивали к себе вражеские пули. Однажды он не выдержал и с криком: "Что вы делаете, ваше превосходительство!" — выбежал вслед за Нахимовым, когда тот вышел на бруствер, но не успел его схватить и утащить в укрытие как уже раз поступили с ним матросы на Камчатском люнете. На этот раз беда миновала. Это было утро 22 июня 1855 года. Затем Нахимов отправился верхом на своей белой неказистой лошадке осматривать бастионы. По дороге стало известно, что лейтенанту Виккерсу оторвало ногу, и он тут же послал дежурного офицера с приказом назначить замену раненому. Он узнал, что третий бастион сейчас подвергается яростному обстрелу, и направил лошадь туда, где грохотала артиллерийская канонада. Нахимов, как вспоминал сопровождавший его адъютант Котловский, несмотря на шквальный огонь, подбадривал адъютантов, следующих за ним.

   Осмотрев батареи бастиона, он отправился на четвертый бастион. Здесь он встретился с начальником вице-адмиралом Панфиловым. Сел на скамейку у входа в блиндаж, позвал еще офицеров и стал их расспрашивать о сложившейся обстановке. В это время дежурный крикнул: "Бомба!" Нахимов прервал разговор и скомандовал всем спрятаться. Все, кроме него, укрылись в блиндаже. Бомба разорвалась рядом и присыпала его землей. Когда миновала опасность, Нахимов очистил от земли мундир и продолжал беседу. Затем Нахимов обратился к окружившим его матросам:

   — Здорово, молодцы! Батарею ныне вы хорошо укрепили. За новые работы и за то, что вы здорово деретесь, — спасибо.

   Простившись с матросами, он пошел к банкету, на верхнюю площадку бастиона. Вице-адмирал Панфилов знал, что там очень опасно, попытался его остановить и сказал, что там все в порядке, можно не утруждать себя осмотром. Но Нахимов молча продолжал свой путь к открытой площадке. Тогда капитан Керн, стараясь все же как-то задержать его, сказал, что в покое бастиона сейчас начался молебен в честь праздника Петра и Павла. Поздравил Нахимова с наступающим завтра днем его рождения и пригласил зайти на молитву.

   Нахимов понял, что его оберегают. Он строго нахмурился и направился к банкету. Взял подзорную трубу у дежурного сигнальщика и неторопливо зашагал к открытой площадке.

   Его окружение ахнуло от ужаса, когда он неторопливым, решительным шагом вышел на открытую верхнюю площадку бастиона.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ