БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Юрий Трусов
Золотые эполеты. Часть первая. БОГДАНА

Практикум

   Усталые, проголодавшиеся, пассажиры вернулись в Петербург. Выйдя из вагона, Виктор Петрович вынул из жилетного кармана часы на золотой цепочке, взглянул на них, покачал головой.

   — Все приличные люди давно уже отобедали, а мы путешествовали в Царское Село и обратно, потратили на это ни больше ни меньше семи с половиной часов, проехали в два конца, туда и обратно, сто верст.

   Затем Виктор Петрович доверительно сказал Кондрату:

   — Ты, братец, прости меня, но я еще помучаю тебя голодом. Придется нам пройти еще по одному делу, чтобы не опоздать.

   Он пригласил Кондрата в экипаж, который поджидал их у ворот вокзала. Ехать было недалеко. На втором квартале они остановились у длинного, похожего на конюшню, строения. У него была одна примечательность — длинная из красного кирпича труба.

   Виктор Петрович распахнул дверь и пригласил Кондрата. Они вошли в просторное помещение, где стояли рядом слесарные, токарные, строгальные и сверлильные станки, на которых трудились в замасленных серых и черных блузах работники. В синей дымке малиновым светом мерцал горн, возле которого на наковальне по раскаленной подковке били кувалдами, высекая искры, молотобойцы. В помещении было душно и дымно. Волнами шел звон, скрежет от ножовок и напильников, от вращающихся вручную шпинделей, планшайб и трансмиссий.

   — Ба, да тут настоящая мастерская! — сказал Виктор Петрович. От гари, плавающей в душном воздухе, он чихнул, смешно наморщил нос, но подбодрился и быстрым шагом направился мимо станков к небольшой конторке, стоящей посреди помещения. За ним последовал и Кондрат.

   "У нас, в Трикратах, в кузне и посветлее, и вольного воздуха поболее. А тут от дыма и гари не передохнуть", — подумал он и сочувственно посмотрел на бледные, изможденные лица рабочих.

   В конторке, хотя она была отгорожена, как и везде в помещении, стояла полутьма, поэтому она освещалась плошкой, которая дымила на большом, сколоченном из тесаных досок, столе. За ним с важным видом в кресле сидел похожей на шар, лысый рыжеусый господин, а рядом с ним на краешке табуретки — тощий остроносый в железных очках чухонец. Шарообразный господин был затянут в новенький, обшитый желтыми галунами вицмундир. На его розовощеком лице застыло самодовольное выражение. Но при виде камергерской звезды на сюртуке Виктора Петровича он почтительно приподнялся со своего кресла и начальственное выражение лица сменил на любезное.

   — Что вам угодно, милостивые государи? — сказал он, покосившись на Кондрата. — Я, милостивые государи, готов вам служить, — сказал он с глубоким поклоном.

   Скаржинский представился и представил Кондрата.

   — Я на предмет устройства у вас для прохождения краткого практикума по механике и постижения ремесел моего воспитанника — господина Хурделицу Кондратия Ивановича, офицерского сына, — сказал Виктор Петрович.

   — Нам намедни его превосходительство изволили передать указание на счет принятия в ученики некоего юноши.

   — Да вот он сам перед вами, — показал на Кондрата, усмехаясь, Скаржинский.

   Шарообразный и чухонец с удивлением посмотрели на юного гиганта, который был на голову выше Скаржинского.

   — Гм!.. — промычал начальник и после паузы спросил: — Позвольте узнать, а кто будет вознаграждать за труд сего ученика, прокармливать его и вообще содержать? У нас все штаты заполнены и денег нет-с.

   — Да, денег у нас нет-с, — подтвердил слова начальника, впервые нарушив молчание, чухонец.

   — Вознаграждение за труды ученика Кондратия Хурделицы я берусь оплачивать, как и за прочее содержание, — ответил Виктор Петрович. — Ну, а если вы в его обучении проявите заботу и нужное рвение, я вас тоже не забуду.

   Последние слова Виктора Петровича, видимо, растопили ледок в сердцах и господина начальника, и его сподручного чухонца. Их лица явно просветлели.

   — Что ж, пусть приходит ученик Хурделица завтра с утра на обучение, — изрек шарообразный. — И не извольте сумлеваться, ваше превосходительство, — добавил он, раздвинув в улыбке рыжие усы. — Не извольте сумлеваться, мы устроим ему хороший практикум.

   Он и остроносый чухонец, оба, как по команде, низко поклонились.

   ...На следующий день Кондрат начал свою ученическую страду. Он понял, что главное лицо в мастерской не шарообразный господин в вицмундире начальника, а чухонец, который в действительности оказался по национальности немцем — Карлом Оттовичем Фоком, хорошим механиком, мастером, умеющим из любого работника мастерских выжать до последней капли пота все силы. У Карла Фока никто в мастерских, кроме его шарообразного начальника, не бездельничал. Через свои железные очки он подмечал проявления любой нерадивости среди работников и даже намеки на таковую. Не обошел он своим вниманием и нового ученика. Сначала он поставил Кондрата к слесарному станку, дал ему в руки старый драчевый напильник, поручив зачищать заусеницы на железных полосах. Увидев, что тот легко справляется с порученным делом, бесцеремонно пощупал его бицепсы на руках и, сказав "гут", повел к наковальне, где работали кузнецы. Фок взял у молотобойца двенадцатифунтовую кувалду, молча протянул ее новому ученику и велел ему бить по лежавшей на наковальне раскаленной поковке.

   В сильных руках ученика тяжелая кувалда запорхала, как легкий молоточек. Кондрат нанес несколько хлестких мастерских ударов по поковке. Карл Фок остановил его. Ему было уже все ясно. Он увидел в этом юноше первоклассного молотобойца. Он был доволен. Расчетливый немец едва удержался от похвалы. Но все же удержался, чтобы ученик не зазнался. Надо сказать, что ремонтные и котельные работы считались самыми тяжелыми. Они проводились тогда исключительно вручную. При замене прогоревших топок стальные листы гнули, прилагая огромные физические усилия, при примитивном оборудовании, которым была оснащена мастерская. И поэтому в кузнечно-котельном ремесле физическая сила человека, умело работающего молотом, ценилась очень высоко. Новый здоровила-ученик оказался очень подходящим работником, и Фок стазу решил поговорить с Кондратом откровенно. Он отвел его в сторонку и спросил:

   — Ну скажи, что тебе дает это ученичество? Что?.. А ведь я вижу, — тут у него на строгом остроносом лице появилось добродушное выражение, — ты создан для работы молотом. Понимаешь? Ты тут заработаешь по самому высокому тарифу, если я с сегодняшнего дня зачислю тебя молотобойцем. Целый рубль будешь получать в день... Пока... А потом, может, два рубля. Но работать надо на совесть.

   В те времена два рубля в день платили за труд только самым высококвалифицированным промышленным рабочим на самых ответственных и тяжелых работах. Соблазняя Кондрата, Фок рассчитывал его сразу завербовать в число нужных работников мастерских. "Такой здоровый, сильный парень — за двоих потянет, а то и за троих", — думал он. Тем более что скоро на паровозах надо менять котлы, а его поднимать без мостового крана, ой, как трудно. А такой здоровила в мастерских нужен как воздух. Карл ожидал, что от его предложения ученик придет в восторг, но лицо Кондрата будто окаменело. Он смотрел на мастера и молчал. И даже не пожал его протянутую руку, в знак согласия. Фок решил, что он не понял выгоды сделанного ему предложения и повторил его. Но тот лишь отрицательно покачал головой.

   — У меня договор с господином Скаржинским. Он за мою учебу к тому же деньги платит. Я должен у вас, как и условились, практикум пройти.

   — Понимаю, — перебил его Фок. — Ну и что? Тебя принимают на более выгодную работу. Это тоже повышение. Это тоже практика. К тому же ты не крепостной господина Скаржинского, — не сдавался Фок. — Мы ему все объясним.

   — Неловко это как-то, господин мастер.

   — Он платит за твое жилье и содержание. Ну, жилье мы тебе найдем. А содержание — ведь пока рубль будем платить, а потом, может, и два.

   — Но я механиком стать хочу, а не молотобойцем. Кроме того, уговор дороже денег, и, заметьте, господин Скаржинский камергер — с ним шутки плохи.

   Упоминание о чине господина Скаржинского сразу как бы отрезвило Фока. "Он, видимо, еще и не глуп", — решил про себя мастер.

   — Жаль, что тебе не подходит мое предложение, — сказал он Кондрату. — Что ж, иди к станку, зачищай заусеницы.

   "Эдак он меня всю практику на зачистке заусенец продержит. А ведь не для этого меня сюда привели". И Кондрат решил сразу постоять за себя.

   — Меня сюда, господин Фок, прислали, чтобы я с механизмами знакомился. Особливо с кривошипным, да и золотниками парораспределителя и цилиндрами, — сердито, словно он был не учеником, а мастером, сказал Кондрат. — Так мне повелел сам господин камергер.

   Громкий голос Кондрата пробрал Фока. Никто уже много лет так непозволительно громко не говорил с ним. Лицо мастера стало пунцовым от гнева. Он был готов поддаться своему порыву и выгнать ученика из мастерской. Но потом подумал и взял себя в руки. Ведь за этим здоровилой-юнцом стоял его благодетель, сам камергер. Опрометчиво сориться с начальством такого ранга.

   Карл Фок подавил свой гнев, поправил очки и сказал спокойно:

   — Раз так, иди вон туда, где лежат цилиндры. Разбери их и помой детали в керосине.

   Так началась учебная страда-практикум будущего механика в мастерских.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ