БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Юрий Трусов
Золотые эполеты. Часть вторая. СЫН КАЗАКА

Пушки, врытые в землю

   Продолжить на другой день поиски Богданки Кондрат не смог. Словно снег на голову, ночью, перед самым рассветом, появился Виктор Петрович. Он приехал в той же громадной карете, в которой они добирались домой из Петербурга. На тех же гривастых битюгах, запряженных цугом, с тем же возницей Анлюсом.

   Кондрат первым услышал шум подъезжающей кареты. Он уже проснулся, готовился к подъему, чтобы оседлать Бурана, и вдруг услышал такой знакомый стук окованных железом колес. Стук, который никак не мог перепутать ни с каким другим. "Неужели Виктор Петрович пожаловал? — подумал он. — Или мне со сна померещилось?" Но стук колес по булыжнику явственно повторился.

   Кондрат бросился отворять ворота. Не успел он их открыть, как попал в объятия вышедшего из кареты Скаржинского. Тот крепко обнял его и по-отцовски поцеловал.

   — Ах ты мой дружочек!.. — Первый раз он его так назвал, словно сына родного. Кондрат почувствовал прилив от этого радости.

   И не успели войти в дом исправника, как Скаржинский сразу в упор поведал.

   — Понял я, Кондратушка, что трудненько тебе будет тут, в Одессе...

   — Знаю, Виктор Петрович, — ответил Кондрат, вздыхая.

   — Значит, и Богдану не сыскал?

   — Не сыскал...

   — Неужели и следов нет?

   — Насчет следов, так они есть.

   И он поведал о своей встрече со сторожем на причале.

   — Ну а он-то помог тебе? — спросил Скаржинский и увидел не пришедшего в себя ото сна Василия Макаровича. — Говори честно, помогал или нет? — повторил он свой вопрос.

   Исправник хотел было подать руку Виктору Петровичу, чтобы поздороваться, но хозяин Трикрат отстранился.

   — У меня с тебя спрос особый, Макарыч, — искоса посмотрел он на исправника, словно опять он, Скаржинский, был его эскадронным командиром.

   — Слушаю, ваше благородие, — вытянулся тот по стойке смирно.

   — Отставить, Макарыч, — слегка улыбнулся Виктор Петрович, — вызови немедленно своих гайдуков-ярыжек1 и поедем искать Богдану. Лучше в моей карете, и не откладывая. Понял?

   — Понял, ваше благородие. Только отдохнуть бы вам с дороги. Отдыхать после смерти будем, Макарыч. Тогда всласть наотдыхаемся. Это вы завсегда такое еще на войне говорили, — ухмыльнулся исправник. — Но позавтракать можно?

   — Только быстро, и без водки.

   И началась бешеная гонка. Лошади три дня мчали громыхающую карету по всем улицам, площадям, переулкам, проспектам Одессы. Карета иногда останавливалась. Из нее выскакивали переодетые в цивильные платья полицейские, заходили в каждый дом, спрашивали жильцов: нет ли у них молодой женщины по имени Богдана. Но все поиски были тщетны. Богдану нигде не удалось найти. Осматривали тщательно и лекарни, и тюрьму, и церкви, и рынки, и почтовые станции, гостиницы, трактиры, места призрения, задержанных в полицейских участках, но не находили ее следов. Осматривали и вынюхивали ищейки Шмонь и Шонь.

   Поиски продолжались с раннего утра и до сумерек, возвращались они усталые, измазанные подвальной и чердачной пылью, всегда очень удрученные и не только Кондрат и Виктор Петрович, но и исправник и даже его подручные полицейские. Их всех угнетала безрезультатность поисков. Виктор Петрович и исправник повидали сторожа на причале и подвергли старика строгому допросу, но ничего от него добиться так и не смогли. Сторож лишь повторил то, что они уже знали из прежних рассказов Кондрата: ее увезли две барыни... А что это за барыни, сторож толком припомнить не мог: "А бис его знает, какие... Сам уже точно не припомню, барыни как барыни", — испуганно шамкал старик.

   Кондрат, хотя все его внимание было сосредоточено на поисках Богданы, не мог однако не подивиться своеобразию южного города, особенно там, где его широкие, уже частично замощенные площади и улицы выходили к морю. Они въехали на Приморский бульвар, откуда открывалась красивая панорама на гавань.

   — Строился-то город по чертежам необыкновенным: самого архитектора талантливого инженера генерального чина Франца Павловича де Волана, — пояснял ему Виктор Петрович.

   — Вы знали сего Франца Павлович? — спросил Кондрат.

   — Де Волана? — Скаржинский рассмеялся. — Мы его с твоим дедом хорошо знавали и звали, знаешь как? Деволантом — так для нашего уха привычнее. Понимаешь, Франц Павлович великого ума человек, и душевный, и доступный был, как Суворов.

   — Де-во-лан, — произнес по слогам иностранную фамилию Кондрат и спросил: — Он француз?

   — Франц Павлович не француз, а голландец, обнищавший дворянин из города Брабанта. Но в отличие от всяких других чужеземцев, стал для нашей страны родным. Он принял наше подданство, служил не за страх, а за совесть и с самим Суворовым, и так преотлично Одессу распланировал...

   — С Суворовым?

   — С ним. Я сам этот план видел, он ими подписан 22 июня 1793 года. А главное, что на плане сем изобразили они город наш так, как потом в натуре построили. Все в точности. И вот эту Карантинную гавань, где сейчас стоят корабли, прибывающие из разных стран, и вот эту, что носит название Практической, потому что в ней корабли подходят к причалам, выгружают из своих трюмов привезенные товары, а также наполняют свои трюмы нашим добром. А вот видишь гряду каменную, где волны морские, набегая, разбиваются в брызги? Это военный мол.

   — Как здорово тут придумано! Камни охраняют корабли от бури. В мелкую пыль дробят волны, а в гавани тихо, — восхитился Кондрат.

   Понравилась Кондрату и колоннада Хлебной биржи, Бульварная лестница, с несчетным количеством ступеней, а также здание самой биржи.

   — Красиво как... Это тоже Деволан мастерил?

   — Нет, это уже построено по проекту других архитекторов.

   Долго осматривал молодой казак бронзовую статую у Потемкинской лестницы, огромного, величественной осанки, дородного мужа в венке, установленного картинно на постаменте. Он несколько раз обошел бронзового истукана.

   — Это статуя герцога Армана дю Плесси Ришелье, по прозвищу Дюк, — пояснил Виктор Петрович.

   — Дюк?

   — Дюк — это титул. Будет выше графского, но вроде ниже владетельного князя. А сработана статуя добрым скульптором Иваном Петровичем Маркосом, которого называют представителем русского классицизма. Сей мастер изображает персон в древнегреческих или римских одеждах, подражая античным художникам. Вот так он изобразил и Минина с Пожарским в Москве, что установлены на Красной площади, и статую Александра Васильевича Суворова у моста в Питере, где наш полководец одет в боевые доспехи римского легата.

   — Видел я памятник Суворову с голыми коленками.

   — Да, с голыми коленками. И ничего не поделаешь, такова была боевая форма одежды римских полководцев, — улыбнулся Виктор Петрович... — Зато античные одежды придают величие наряженным в них героям. Вот посмотри, как плавно и величественно ниспадают складки туники на статуе Дюка.

   Они сошли по Бульварной лестнице, ведущей к гавани. Тут толкалось много пестро одетого люду. По одежде можно было определить людей разных национальностей и разного сословного звания: офицеров, в расшитых золотом и серебром мундирах, в эполетах и аксельбантах, торговцев в сермяжных кафтанах, портовиков-матросов в рабочих куртках. Все это было непривычно для Кондрата. Все куда-то спешили, толкались. Их овевал легкий ветер, пахнущий смолой и соленой свежестью моря.

   Зимний день выдался погожим. Из разверстых облаков выглянула солнечная синь и на толпу падали с высоты ее бледно-желтые лучи.

   Хорошей погодой воспользовались торговцы, которые тут же, в приморской толпе, предлагали свой товар, всякую всячину. Бабы, смуглые, с обожженными солнцем лицами, торговали пирожками с изюмом, чесноком, яблоками. Греки в фесках — сладким кунжутом и губками, матросы с иностранных судов — ярко-зелеными и розовыми попугаями, обезьянками. Тут же обосновались, разложившиеся на табуретках под зонтиками, уличные банкиры — менялы. У них в ящичках звенели монеты всех стран света: английские шиллинги и пенсы, французские франки, итальянские лиры, голландские гульдены, австрийские дукаты, турецкие серебряные пиастры. Тут же шел обмен русских денег на иностранные. Менялы долго обследовали каждою монету, данною им для обмена, опасаясь фальшивых, пробовали их достоинство зубами. Тут же мальчишки продавали газеты не только местные — одесские, но и иностранные, доставленные кораблями зарубежных столичных и портовых городов.

   Скаржинский купил несколько английских, французских и итальянских газет. Надев очки, он тут же на ходу стал рассматривать газетные страницы. Его взгляд остановился на сообщении английской газеты о том, что 5 февраля 1853 года британский кабинет отозвал из Константинополя посла полковника Роза и назначил послом лорда Стрэтфорда-Редклифа, личного врага русского царя, который его когда-то оскорбил, запретив ему даже приехать в Петербург, когда английское правительство назначило его послом в Россию.

   Теперь это назначение лорда — заклятого врага России — послом в Турцию говорило о многом. Такой шаг был не только недружественным со стороны английского правительства лорда Паль-мерстона, но и свидетельствовал о том, что Англия сбросила маску и отныне будет решительно противостоять нашему государству на Ближнем Востоке. Недаром английские и французские эскадры в боевой готовности стоят на якорях в Дарданеллах. Об этом Виктор Петрович сказал Кондрату.

   — Это пахнет войной на Черном море, которое еще в стародавние времена называли Русским морем.

   — Что ж, защитим родную землю, коли надобно, — ответил Кондрат.

   — Значит, тебе не страшна война?

   — Мой дед и отец за родную землю тоже воевали.

   — Не только за родную землю. Твой отец греков от неволи спасал. За их свободу жизнь отдал.

   — Знаю, — сказал хмуро Кондрат.

   Они подошли к самому морю, где в мокрый грунт были врыты крупные, массивные металлические причальные тумбы. Виктор Петрович, утомленный ходьбой, присел на одну из них, но тотчас вскочил с нее. Его лицо покраснело. Он гневно, грубо выругался. Кондрат никогда еще не слышал от него такого грубого ругательства. Он даже не подозревал, что всегда сдержанный Виктор Петрович может так выражаться...

   — Сволочи, какие сволочи!

   — В чем причина вашего гнева? — спросил Кондрат, когда у того несколько иссяк поток ругательств.

   — Ну разве ты не видишь? Ты посмотри хорошенько, что в землю врыто, посмотри! — Виктор Петрович хлестко ударил ладонью по тумбе. — Ведь это врыта в землю пушка, настоящая, 68-го фунтового калибра. Ей бы на лафете стоять в боевой готовности. Одессу от вражьего вторжения с моря защищать, а они ее в землю врыли и кричат, что Одессу нечем защищать. А пушки-то зарыли в землю, сволочи. А англо-французская армада вот-вот двинется к нашим берегам.

   Кондрату стал понятен гнев Виктора Петровича. Забегая вперед, скажем, что через год, когда к Одессе подойдет вражеский флот, защитники города выроют эти орудия, очистят их от грязи, поставят на лафеты и меткой пальбой отобьют вторжение вражеских кораблей.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ