БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Юрий Трусов
Золотые эполеты. Часть третья. ЗОЛОТЫЕ ЭПОЛЕТЫ

Торжество неправды

   Кондрат вышел на Дерибасовскую, перпендикулярную Александровскому проспекту, который когда-то был спроектирован Деволаном как главная магистраль Одессы. Проспект был задуман великим архитектором как подобие парижских Елисейских полей. Здесь было просторно и красиво. Он осью выходил на гавань и продувался вольным морским ветерком. Его ширину недаром мудрый зодчий сделал больше, чем вместе сложенные две корабельные грот-мачты линейного корабля — аж 80 метров! Вот сейчас Кондрат и выйдет с Дерибасовской прямо на этот красавец-проспект... Но что это?.. Что перед ним встало на пути? Он наткнулся на какое-то круглое, словно внезапно выросшее из земли массивное здание, закупорившее вход на проспект. Из расспросов прохожих отставной мичман узнал, что это два немецких промышленника-толстосума, купившие тут участок земли, соорудили свои дома. Гер Моль соорудил громадину на Греческой площади, а другой, Ведде, — полукруглый дом, выходящий фасадом на Дерибасовскую. Этим был нанесен удар по осуществлению гениального проекта Франца Деволана, который задумал Александровский проспект как торговый центр города. Постройка домов Моля и Ведде не давала возможности проспекту выполнять ту роль, которая ему предназначалась, как бы заглушала его... "Как мог магистрат дать разрешение на такое вредительское строительство?" — с болью в сердце подумал Кондрат. Но тут же он ухмыльнулся своей наивности. А что такое магистрат торгового города? В нем правят те же толстосумы, которым, видно, на все наплевать, кроме собственных интересов, собственной выгоды. Они готовы пойти на любое самодурство, на любые пакости, лишь бы это им было выгодно, даже на любую фальсификацию. Видно, все здесь готовы жить по таким правилам. А продажная пресса готова пышными фразами прикрыть любую фальсификацию. Все, даже подлинную историю Одессы. Им, почему-то невыгодно сейчас писать правду о героическом прошлом города, а те, кто боролся за изгнание иностранных захватчиков из этих мест — полководцы украинского казачества, — забыты. Обида, как заноза, уколола сердце Кондрата. Ведь не чей-то дед, а его собственный, родной дед Кондрат Хурделица стоял у истоков рождения этого города со своими товарищами казаками-черноморцами и суворовскими солдатами.

   Этим заправилам-толстосумам совершенно чужды и правда, и справедливость, и славная история народная, но самое обидное, что в Одессе возник центр фальсификации. Здесь, оказывается, каждый день совершаются самые невероятные аферы. Фальсифицируется не только прошлое города, но и все, вплоть до продуктов питания. В пиво примешивается салициловая кислота, в конфеты — тальк, в сельтерскую воду вместо сахара подмешивают сахарин. Тут процветает компания мошенников-дельцов по переработке использованного чая, собираемого дворниками из помойных ям. Этот так называемый "одесский чай" специально обрабатывался, сушился и отправлялся партиями в другие города Украины.

   Мошенничество и обман процветал также и во многих отраслях промышленности и торговли. Здесь хорошо было налажено печатание фальшивых денег, изготовление поддельных драгоценностей, фальшивых жемчугов, фальшивых алмазов, бриллиантов, сапфиров, рубинов. Весь мир был изумлен мастерством одесских мошенников. Они ловко подделывали археологические "находки", чем вводили в заблуждение опытных ученых-антикваров Парижа и других ученых мужей запада1.

   Самое тягостное впечатление на Кондрата все же производила фальсификация пищевых продуктов и товаров первой необходимости, которые потребляли беднейшие жители Одессы. Обувь, одежда, хлебные изделия. Их покупали на последние гроши бедняки. Кафтан из гнилого сукна, который расползался на плечах работяги в лютую стужу, часто это было причиной простуды. Сотни людей отравлялись некачественными продуктам питания и после тяжело болели.

   Все это казалось Кондрату таким страшным, как зловонная канава на Пересыпи, где вместе со свиньями копошились маленькие дети. Увиденные картины нищеты и бедности, которые в Одессе бок о бок жили с роскошью и богатством, для него были страшнее пуль и бомб, под которыми он находился в Севастополе на четвертом бастионе. Обо всем этом он рассказал, встретившись с человеком, с которым можно было говорить обо всем откровенно, не боясь доноса, — Григорием Ивановичем Бутаковым. Встреча произошла случайно в ресторане, во время ужина, хотя прошло не одно десятилетие со времен их последней встречи, оба сразу узнали друг друга. Располневшее лицо адмирала, ныне уже обрамленное не золотыми, а серебристыми бакенбардами, расплылось в приветливой улыбке. Видимо, адмирал искренне был обрадован встречей с отставным мичманом. Он сделал было приглашающий знак Кондрату, но видя, что он медлит подойти к его столу, где он восседал со свитой своих высокочиновных сотрапезников, Григорий Иванович запросто подсел к мичману.

   — Мало нас, севастопольцев, осталось в живых. Ох, мало, мичман, таких, как ты и я, кто с Нахимовым и Корниловым на кораблях плавали да на бастионах врага отражали, наверное, уже никого нет. Все уже там... Нас, поди, дожидаются, — без всякого предисловия сказал Бутаков, стиснув руку Кондрата.

   Адмирал был сильно растроган неожиданной встречей с бывшим своим подчиненным, потому что он впервые с ним стал говорить запросто, на "ты". И Кондрата не обидело такое обращение. И видно было по всему, что хотя Бутаков много лет уже его не видел, но часто вспоминал о нем. А когда они выпили по стакану шампанского за встречу, потом за то, что в Петербурге построен и спущен на балтийские волны новый броненосный крейсер водоизмещением восемь с половиной тысяч тонн, названный "Нахимов", адмирал прослезился. Тут Кондрат почувствовал, что настало ему время выложить Бутакову все, что у него накопилось на душе. Сказать правду истинную про Одессу, и он сказал ему все, что он мог сказать откровенно только еще одному человеку — своей жене Богдане. Ведь перед ним сейчас сидел не грозный адмирал, а душевный друг, Григорий Иванович. И мичман выложил ему все, не торопясь. Сказал и то, что в Одессе прочно забыли основателей, и о том, что город стал центром фальши и воровства, и о том, что фальсификация и ложь отравили жизнь здесь во всем, на каждом шагу. Помянул и о зловонных, грязных окраинах, где погибают и взрослые, и дети...

   Бутаков, не перебивая Кондрата, задумчиво и сочувственно глядел на него, казалось, ловил и запоминал каждое его слово. Потом сказал:

   — Бесстрашный ты человек, мичман.

   — Ну что вы!

   — Не спорь. Я тогда еще, в бою, когда на "Владимире" вместе плавали, за тобой эту смелость приметил. И по-моему ты поступил правильно, когда мое приглашение поступить обратно на флот не принял. Трудно было бы тебе сейчас. Кривить душой ты не умеешь.

   — Это точно.

   — Экий ты молодец! Все еще со стены бастиона на всех взираешь... С "большого редана", как говорят англичане, т. е. с нашего родного бастиона.

   — А ведь его, наш родной бастион, если бы не предательство, никакие враги у нас не отняли бы.

   — Верно, мичман, никакие враги.

   Они попрощались и на этот раз навсегда.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ