БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Юрий Трусов
Золотые эполеты. Часть третья. ЗОЛОТЫЕ ЭПОЛЕТЫ

Встреча в аду

   Севастополь, который он видел до бомбардировок и теперь, когда они стали повседневными, сильно изменился. Из белого, чистенького он стал открываться серыми полуразрушенными домами, между которыми мрачно темнели черные, опаленные пламенем, развалины. Мокрый от зимнего моросящего дождя воздух рокотал как бы громами пушечной канонады. На улицах зияли глубокие воронки от залетавших сюда конгревовых ракет и бомб. Проломы в крышах и стенах зданий свидетельствовали, что сюда долетали и пушечные ядра. Жилые кварталы города, как и бастионы, носили следы артиллерийского обстрела. Артиллеристы не жалели город. Разрушали его с варварской жестокостью. Днем дальнобойные усовершенствованные пушки интервентов без успеха пытались подавить крепостную артиллерию русских фортов и бастионов. А ночью тяжелые бомбы и ракеты били по кварталам, стараясь навести ужас на жителей города.

   Севастопольцы адаптировались в условиях бесконечных бомбардировок. Как говорится, привыкли к опасности, которая угрожала каждому. Эта привычка наложила какой-то особый отпечаток на лица всех, с кем встречался Кондрат в городе. Люди приспосабливались к опасностям и даже к возможностям внезапного штурма осаждающих город. В уцелевших домах окна были превращены в бойницы, некоторые улицы перегораживали баррикады, выросли батареи на площадях и перекрестках.

   В кварталах, близких к бастионам и позициям, разместили палатки и бараки, где на матрасах из соломы лежали раненые, ожидавшие медицинской помощи. Раненых было столько, что порой люди умирали, не дождавшись помощи. С линии обороны города круглосуточно поступали новые партии раненых. Все места в госпиталях были забиты. Теперь главный перевязочный пункт разместился в большом здании бывшего дворянского собрания. В поисках Богданы Кондрат не преминул заглянуть и сюда. Какой-то госпитальный страж попытался было преградить ему путь, но мичман так решительно открыл дверь и шагнул через порог, что страж ретировался. Видно, на стража произвели впечатление то ли морская военная форма мичмана, то ли его рослая богатырская фигура, потому что, шагнув в покой, Кондрат уже беспрепятственно пошагал из палаты в палату, стараясь не задеть плотно прислонившиеся друг к другу ряды кроватей, на которых под серыми одеялами лежали раненые. Кондрат закашлялся от спертого воздуха, пропитанного лекарствами. Он глянул на раненых, которые стонали, кричали в забытьи, просили помощи, и вдруг почувствовал, что у него от увиденного закружилась голова. Чтобы не задохнуться от спертого воздуха, он, собрав все силы, быстро пересек эти палаты, вошел в следующую комнату и очутился в помещении, где уже не было кроватей, а прямо на паркете стояли носилки с ранеными, а невдалеке стояли два стола, возле которых суетились мужчины и женщины в коричневых, похожих на монашеские рясы, балахонах. Лежащие на носилках раненые, так же как и в других комнатах, стонали, молили о помощи. Кондрат опять почувствовал ужас перед этими бесконечными человеческими страданиями. Он хотел было быстро уйти из этой комнаты, чтобы не видеть, как на столе оперировали очередного больного, но его внимание отвлек сильный мужской голос коренастого, лысоватого человека, который стоял у стола и властно командовал двум женщинам.

   — Скорее следующего, живее! — говорил врач.

   Женщины расступились, и два дюжих санитара положили на стол обнаженного раненого. Санитары умело распластали на столе стонущего от боли раненого, а две женщины протянули врачу похожий на нож инструмент, а затем лопатку, на которой были комочки какой-то белой массы. Врач быстро осмотрел раненого, приказал сестрам вытянуть его руку и стал быстро ее обмазывать белой массой, которая была у него на лопатке.

   — Надо ампутировать пальцы. Скорее хлороформ, — и обратился к санитарам: — Держите его крепче.

   Когда в руках лысоватого блеснула острая сталь, Кондрат не выдержал и отвернулся, и в этот момент он увидел женщину, стоящую к нему спиной, в коричневом широком платье. У него вдруг учащенно забилось сердце. Коричневое широкое платье скрывало очертания ее фигуры, но все же что-то очень знакомое заставило его вскрикнуть. В этот момент женщина повернула к нему лицо. И у него уже не было сомнений.

   — Богдана! Богдана! — окликнул он ее так, что все в операционной: доктора, санитары и сестры — все вдруг обернулись на его голос.

   Да, это была она. И она тоже узнала Кондрата. Им было нелегко сразу узнать друг друга, потому что оба были в незнакомой одежде. Он в форме мичмана, а она в широком, похожем на рясу платье, в белом переднике и белой шапочке.

   Оба, изумленные неожиданной встречей, несколько мгновений разглядывали друг друга, после чего бросились друг к другу в объятия. Но объятие было недолгим. Богдана через мгновение метнулась к операционному столу и стала перевязывать окровавленную руку раненого. Она успела только крикнуть: "Подожди, Кондратушка. Подожди, милый!" — косясь на врача, который строго указывал ей:

   — Вы только не очень-то туго стягивайте повязку.

   Наконец, Богданка забинтовала руку раненого и снова подошла к Кондрату, хотя врач уже властно командовал санитарам:

   — Скорее, скорее давайте следующего!..

   И санитары уже потащили на операционный стол нового раненого.

   — Вот так-то, Кондратушка, я работаю и день и ночь. Вчера перевязала сто пятьдесят раненых, а их тут пропасть.

   Она говорила своей ласковой, певучей скороговоркой, а он смотрел на нее, похудевшую с появившейся горькой складочкой в уголках губ, которой раньше у нее не было. И глаза ее, показалось ему, ныне стали больше, пристальнее, чем прежде. От ее коричневого платья шел какой-то совершенно чужой запах. Это была смесь запахов лекарств, которым здесь было пропитано все: и воздух, и люди, и операционный стол, на котором лежали раненые.

   — Мне надо еще немного гипса, — сказал хирург.

   — Сейчас, — ответила Богдана и бросилась исполнять повеление врача.

   — Извольте скорее, — продолжал требовать хирург.

   Богдана очень ловко подбежала к бочонку, в котором находился гипс, набрала его на лопатку и подала хирургу.

   — Извините меня, Николай Иванович, что задержала. Извините. Это вот Кондрат, — пролепетала она.

   — Понимаю, что Кондрат. Очень даже понимаю-с, — ответил он. — Но поймите, идет операция. Есть только оперируемый раненый. — Хирург обмазал гипсом руку раненого. — Да, Богдана Ивановна, вы можете быть свободны минут эдак на пять. Слышите? Минут на пять и ни одной больше. — Хирург посмотрел на Кондрата и вежливо улыбнулся: — Честь имею, мичман, как там у вас дела?

   — Воюем, господин врач.

   — А раненых много нам доставите?

   — У нас на пароходе пока потерь нет, хотя врагов бьем.

   — Вот это примечательно, мичман! А как называется ваш корабль?

   — Пароход-фрегат "Владимир".

   — О, знаю. О нем в английских газетах писали, что его уже утопили турки.

   — Врут они!

   — Согласен. — Что-то вроде улыбки мелькнуло на сухом, строгом лице хирурга. — Ну что ж, господин мичман, вручаю вам Богдану Ивановну. Только, пожалуйста, на пять минут, не больше, а то раненых у нас нынче много.

   — Понимаю, господин врач.

   Девушка успела вымыть руки, подвела к Кондрату полную женщину, одетую, как и она, в коричневое платье. У нее, как и у Богданы, было усталое, приветливое лицо.

   — Это, Кондратушка, моя наставница и благодетельница Екатерина Александровна Хитрово.

   Кондрат представился Екатерине Александровне, а она сказала:

   — Вы уж нас извините, господин мичман, мы здесь на перевязочном, как началась эта бомбежка, с ног сбились, ухаживая за ранеными. Их сюда доставляют много, да и не только раненых, а и болящих. В городе нашем не переводятся эпидемии. Заболевают и тифозными горячками, и даже холерой. А идет это от союзников. У них от азиатской холеры в армии люди мрут. А у него, — она показала в сторону хирурга, который присел в кресло, склонил голову на край стола, — у него адская круглосуточная работа. Он замучен ею, и вы на него не обижайтесь. А знаете, кто он? Вы видите самого Пирогова Николая Ивановича.

   — Неужели Пирогов? — удивился Кондрат.

   Фамилия знаменитого хирурга была уже знакома всем севастопольцам. Конечно, Кондрат и представить не мог, что знаменитый профессор в генеральском звании так прост, а главное, так тяжело работает над исцелением раненых.

   — Да, это Николай Иванович. Вот он и нам всем, кто его окружает, пример подает, как спасать людей, — сказала Екатерина Александровна, и голос ее зазвучал как-то по-особенному тепло. — Извините, что я заняла своей болтовней столько времени. Вам совсем с Богданой Ивановной не останется времени поговорить. — Она кивнула и оставила Кондрата вместе с его возлюбленной.

   А тот не знал, с чего начать свой рассказ о том, что он испытал и пережил в разлуке. То же замешательство испытывала и Богдана. Им обоим хотелось сразу поведать друг другу обо всем без утайки, хотя и нет у них сейчас для этого времени, потому что Богдане надо бежать к операционному столу, оказывать помощь раненым, что несколько минут, отпущенных им для свидания Пироговым, слишком незначительны для того, чтобы высказать все, что скопилось за время разлуки. Влюбленным осталось только одно: крепко, крепко прижать друг друга к груди и послушать удары собственных сердец. Кондрат уткнул лицо в складки широкого платья Богданы.

   Перед его глазами встало измученное от бессонницы и надрывного труда лицо Богданы. Такое же измученное лицо было и у великого врача Пирогова, у Хитрово и у всех его других помощников, что спасали раненых, искалеченных, страждущих.

   Простившись с Богданой и всеми, кто был в операционной, мичман Хурделица вышел из госпиталя. На улице накрапывал дождь. Кондрат снял фуражку, его пылающую голову освежили прохладные капли. После госпитальной духоты он полной грудью вдохнул прохладный, влажный воздух. Ему казалось, что он вырвался из самой раскаленной преисподней. "Не дай бог мне попасть сюда. Лучше убитым быть, лежать в сырой земле, чем тут лечиться". Он посмотрел на широкие распахнутые окна госпиталя. Ему показалось, что он видит, как из этих окон вырываются струи жаркого душного смрада, который скопился в этом здании.

   "Бедная, бедная Богданка, каково ей сутками маяться в этом душном, жарком аду, среди человеческих мук и страданий", — подумалось ему, и он поспешил на свой пароход-фрегат. Подходил срок заступать на вахту.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ