БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Людмила Владимирова

«Сторожи над собою и спасай себя от гордости заранее…»

   Неудержимо уходит 2015-й год. В России обозначенный как Год Литературы.

   В связи с «круглыми» датами и юбилеями мы вспоминали Д.И. Фонвизина (270 л.), П.П. Гулак-Артемовского (225 л.), А.С. Грибоедова и К.Ф. Рылеева (220 л.), Е.А. Баратынского (215 л.), Д.В. Веневитинова (210 л.), А.А. Фета (195 л), А.Н. Плещеева (190 л.), А.Н. Апухтина (175 л.), И.К. Карпенко-Карого (170 л.), В.М. Гаршина и И.Ф. Анненского (160 л.), А.П. Чехова (155 л.), И.А. Куприна и И.А. Бунина (145 л.), А.С. Грина, А. Белого и А.А. Блока (135 л.), Б.Л. Пастернака и В.М. Инбер (125 л), С.А. Есенина, Э.Г. Багрицкого и М.Ф. Рыльского (120 л.), Ю.К. Смолича (115 л.), М.А. Шолохова (110 л.), А.Т. Твардовского и О.Ф. Берггольц (105 л.), К.М. Симонова, В.М. Тушнову. Л.К. Татьяничеву (100 л.), Л.В. Костенко (85 л.), В.А. Симоненко (80 л.), И.А. Бродского (75 л.)

   Простите, если упустила кого-либо, но все русские (русскоязычные) лауреаты Нобелевской премии оказались в списке. Не случайно это…

   Отметили мы и 120-летие М.М. Бахтина – выдающегося русского философа, культуролога, теоретика европейской культуры и искусства, литературоведа, лингвиста, стилиста.

   Но подзабыли, похоже, Н.С. Трубецкого, 16 апреля 2015-го исполнилось 125 лет со дня его рождения. А в наше, поистине, смутное, а если – откровеннее: жестокое время, но и – время выбора путей развития культуры, литературы на Украине, не стоило бы забывать, замалчивать.

   В прошлом году мы отметили и 205-летие Н.В. Гоголя.

   И вот я – читаю, слушаю, смотрю… И так часто, к сожалению, вспоминаю:

   «Вооружился взглядом современной близорукости и думаешь, что верно судишь о событиях! Выводы твои – гниль; они сделаны без Бога. Что ссылаешься ты на историю? История для тебя мертва – и только закрытая книга», – начинает Николай Васильевич Гоголь своё письмо «Близорукому приятелю» (1844). Продолжая, пишет: «Стыдно тебе, будучи умным человеком, не войти до сих пор в собственный ум свой, который мог бы самобытно развиться, а захламостить его чужеземным навозом. <…> Ты горд чужим, мертвым умом и выдаешь его за свой. Смотри за собой: ты ходишь опасно». И – снова, и снова: «А ты горд: ты и теперь уже ничего не хочешь видеть; ты самоуверен: ты думаешь, что уже все знаешь; ты думаешь, что все обстоятельства России тебе открыты; ты думаешь, что уже никто и поучить тебя не может. <…> Ты горд, говорю тебе, и вновь повторяю тебе: ты горд; сторожи над собою и спасай себя от гордости заранее. Начни с того, что уверь самого себя, что ты всех глупее и что с этих только пор следует серьезно поумнеть тебе…»

   И призывает он приятеля слушать любого дельного человека, «как бы ровно ничего не знал и всему от него хотел поучиться» [1].

   35 лет было в 1844 году Николаю Васильевичу, рожденному 1 апреля (20 марта ст.ст) 1809-го в селе Сорочинцы Полтавской губернии. Прожил он всего 42 года.

   А 16 апреля (4 апреля ст.ст.) 1890-го в Москве родился князь Николай Сергеевич Трубецкой, он проживет 48 лет.

   Апрель 1809-го и 1890-го, пред- и пост- пасхальные дни… Согласитесь, в этом что-то есть. «Бывают странные сближения», – писал А.С. Пушкин [2].

   Приглашаю вспомнить наших двух Николаев: может, всем нам сегодня и в России, и на Украине стоит прислушаться к их словам?..


«Русский и малоросс – это души близнецов»

   Вспоминаю из «пасхального» письма Н.В. Гоголя матери и сестрам, написанного 3 апреля 1849 года (1851?): «Довольство во всем нам вредит. Мы сейчас станем думать о всяких удовольствиях и веселостях, задремлем, забудем, что есть на земле страдания и несчастья; заплывет телом душа, – и Бог будет забыт. Человек так способен оскотиниться, что даже страшно желать ему быть в безнуждии и довольствии. Лучше желать ему спасти свою душу. Это всего главней» [3].

   Да, оскотиниться очень просто, уж нам ли, в наше время, не знать?.. И сегодня, когда иные, вслед за одним из власть имущих, смеют называть русский язык «собачою мовою», я хочу вспомнить из заметок «Знакомство с Гоголем» Г.П. Данилевского (1829-1890), русскоязычного украинского писателя и публициста, автора романов из истории Украины и России XVIII-XIX веков. Вспомнить приводимые им слова Гоголя, сказанные за четыре месяца до его кончины московскому профессору О.М. Бодянскому, поклоннику Т.Г. Шевченко, разделявшему страстную любовь Н.В. Гоголя к родной земле, к украинской народной песне. Привожу в транскрипции оригинала:

   « – Намъ, Осипъ Максимовичъ, надо писать по-русски, – сказалъ онъ: – надо стремиться къ поддержкЂ и упроченію одного, владычнаго языка для всЂхъ родныхъ намъ племенъ. Доминантой для русскихъ, чеховъ, украинцевъ и сербовъ должна быть единая святыня – языкъ Пушкина, какою является евангеліе для всЂхъ христіанъ... <…>

   – Намъ, малороссамъ и русскимъ, нужна одна поэзія, спокойная и сильная, – продолжалъ Гоголь, <…>, – нетлЂнная поэзія правды, добра и красоты. Она не водевильная, сегодня только понятная, побрякушка и не раздражающій личными намеками и счетами, рыночный памфлетъ. Поэзія – голосъ пророка... Ея стихъ долженъ врачевать наши сомнЂнія, возвышать насъ, поучая вЂчнымъ истинамъ любви къ ближнимъ и прощенія врагамъ...»

   Нелицеприятно заметил Гоголь о «наших умниках», натолкнувших Шевченко «на произведенія, чуждыя истинному таланту. Они все еще дожевываютъ европейскія, давно выкинутыя жваки. Русскій и малороссъ – это души близнецовъ, пополняющія одна другую, родныя и одинаково сильныя. Отдавать предпочтеніе одной, въ ущербъ другой, невозможно. НЂтъ, Осипъ Максимовичъ, не то намъ нужно, не то. Всякій, пишущій теперь, долженъ думать не о розни; онъ долженъ прежде всего поставить себя передъ лицо Того, Кто далъ намъ вЂчное человЂческое слово...» [4].

   В одном из писем, обозначенном Гоголем «Споры», он засвидетельствует явление, ныне вновь активное и – чреватое. Стоит, наверное, прислушаться:

   «Споры о наших европейских и славянских началах, которые, как ты говоришь, пробираются уже в гостиные, показывают только то, что мы начинаем просыпаться, но еще не вполне проснулись; а потому не мудрено, что с обеих сторон наговаривается весьма много дичи. Все эти славянисты и европисты, или же староверы и нововеры, или же восточники и западники, а что они в самом деле, не умею сказать, потому что покамест они мне кажется только карикатуры на то, чем хотят быть, – все они говорят о двух разных сторонах одного и того же предмета, никак не догадываясь, что ничуть не спорят и не перечат друг другу. Один подошел слишком близко к строению, так что видит одну часть его; другой отошел от него слишком далеко, так что видит весь фасад, но по частям не видит. Разумеется, правды больше на стороне славянистов и восточников, потому что они все-таки видят весь фасад и, стало быть, все-таки говорят о главном, а не о частях. Но и на стороне европистов и западников тоже есть правда, потому что они говорят довольно подробно и отчетливо о той стене, которая стоит перед их глазами; вина их в том только, что из-за карниза, венчающего эту стену, не видится им верхушка всего строения, то есть главы, купола и всё, что ни есть в вышине. Можно бы посоветовать обоим – одному попробовать, хотя на время, подойти ближе, а другому отступиться немного подалее. Но на это они не согласятся, потому что дух гордости обуял обоими. Всякий из них уверен, что он окончательно и положительно прав и что другой окончательно и положительно лжет. < …> Все эти споры еще ничего, если бы только они оставались в гостиных да в журналах. Но дурно то, что два противоположные мнения < …> переходят уже в головы многих должностных людей». А если – «в одно и то же время один действует совершенно в европейском духе, а другой старается подвизаться решительно в древнерусском, укрепляя все прежние порядки, противуположные тем, которые замышляет собрат его», беда – неминуема: «как делам, так и самим подчиненным чиновникам приходит беда: они не знают, кого слушаться». И, естественно, – «этим пользуются всякого рода пройдохи» [5].

   Чрезвычайную актуальность принимают сегодня мысли Гоголя об односторонности, односторонних людях. Они нередко цитируются, но глубоко ли мы вникаем и принимаем ли их мудрость? «Односторонние люди и притом фанатики – язва для общества, беда той земле и государству, где в руках таких людей очутится какая-либо власть. У них нет никакого смиренья христианского и сомненья в себе; они уверены, что весь свет врет и одни они только говорят правду» [6:13].

   «Односторонний человек самоуверен; односторонний человек дерзок; односторонний человек всех вооружит против себя.

   Односторонний человек ни в чем не может найти середины. Односторонний человек не может быть истинным христианином: он может быть только фанатиком. <…> Словом, храни вас Бог от односторонности! Глядите разумно на всякую вещь и помните, что в ней могут быть две совершенно противуположные стороны, из которых одна до времени вам не открыта» [6:14].

   Николай Васильевич и сегодня обращает наше внимание на непреходящий долг, обязанность любого, любящего Отчизну, и этой истинной любовью призванного к роли миротворца: «Спаситель оценил его едва ли не выше всех других: Он прямо называет миротворцев сынами Божьими. А миротворцу у нас поприще повсюду. Все перессорилось…» «Даже честные и добрые люди между собой в разладе; только между плутами видится что-то похожее на дружбу и соединение в то время, когда кого-нибудь из них сильно станут преследовать». «Не бойтесь, – наставляет он, – примирять не трудно. <…> В природе человека, и особенно русского, есть чудное свойство: как только заметит он, что другой сколько-нибудь к нему наклоняется или показывает снисхождение, он сам уже готов чуть не просить прощенья. Уступить никто не хочет первый, но как только один решился на великодушное дело, другой уже рвется как бы перещеголять его великодушьем. Вот почему у нас скорей, чем где-либо, могут быть прекращены самые застарелые ссоры и тяжбы, если только станет среди тяжущихся человек истинно благородный, уважаемый всеми и притом еще знаток человеческого сердца. А примиренье, повторяю вновь, теперь нужно: если бы только несколько честных людей, которые, из-за несогласия во мнении насчет одного какого-нибудь предмета, перечат друг другу в действиях, согласились подать друг другу руку, плутам было бы уже худо».

   «Очнитесь! – призывает Поэт и нас, сегодняшних, – Куриная слепота на глазах ваших! Не залучить вам любви к себе в душу. Не полюбить вам людей по тех пор, пока не послужите им. Какой слуга может привязаться к своему господину, который от него вдали и на которого еще не поработал он лично? Потому и любимо так сильно дитя матерью, что она долго его носила в себе, все употребила на него и вся из-за него выстрадалась» [7; здесь и всюду выделено мною – Л.В.]

   Разве – не актуально?

   Не стоит ли сегодня услышать и слова Николая Васильевича о необходимости милосердия, сострадания, истинно братской любви к человеку, о позорной гордости мнимой чистотой своею, весьма сомнительным умом? Так страстно, с неистовой болью сказанные в главке «Светлое Воскресение». И – в частности:

   «Все позабыто. Позабыто им то, что, может, оттого развелось так много подлых и презренных людей, что сурово и бесчеловечно их оттолкнули лучшие и прекраснейшие люди и тем заставили пуще ожесточиться. Будто бы легко выносить к себе презренье! Бог весть, может быть, иной совсем был не рожден бесчестным человеком; может быть, бедная душа его, бессильная сражаться с соблазнами, просила и молила о помощи и готова была облобызать руки и ноги того, кто, подвигнутый жалостью душевной, поддержал бы ее на краю пропасти. Может быть, одной капли любви к нему было достаточно для того, чтобы возвратить его на прямой путь. Будто бы дорогой любви было трудно достигнуть к его сердцу! Будто уже до того окаменела в нем природа, что никакое чувство не могло в нем пошевелиться, когда и разбойник благодарен за любовь, когда и зверь помнит ласкавшую его руку! Но все позабыто человеком девятнадцатого века, и отталкивает он от себя брата, как богач отталкивает покрытого гноем нищего от великолепного крыльца своего…» [8].

   А уж как позабыто человеком XXI века! – все мы горькие свидетели. Но только ли – свидетели?.. Вечные, уже банальные вопросы – «Кто виноват?» и – «Что делать?»

   Пытается на них ответить наш Поэт, в каких только грехах не обвиняемый! И многим, увы, покажется его «Авторская исповедь», её «рецепты» наивными, если не глупыми. А у меня болит сердце, и вновь, и вновь прошу услышать его Боль, его искреннейшее, выстраданное Слово:

   «Стоит только всех тех людей, с которыми происходят у нас частные неприятности наищекотливейшие, обратить именно в тех самых ближних и братьев, которых повелевает больше всего прощать и любить Христос. Стоит только не смотреть на то, как другие с тобою поступают, а смотреть на то, как сам поступаешь с другими. Стоит только не смотреть на то, как тебя любят другие, а смотреть только на то, любишь ли сам их. Стоит только, не оскорбляясь ничем, подавать первому руку на примиренье. Стоит поступать так в продолжение небольшого времени – и увидишь, что и тебе легче с другими, и другим легче с тобою, и в силах будешь точно произвести много полезных дел почти на незаметном месте» [9: 51].

   Сегодня, в страшных, диких распрях, преступлениях поистине гражданской войны на Украине, я вспоминаю и вышесказанное, и – ответ Н.В. Гоголя А.О. Смирновой в 1844 году: «Скажу вам одно слово насчет того, какая у меня душа, хохлацкая или русская, потому что это, как я вижу из письма вашего, служило одно время предметом ваших рассуждений и споров с другими. На это вам скажу, что сам не знаю, какая у меня душа, хохлацкая или русская. Знаю только то, что никак бы не дал преимущества ни малороссиянину перед русским, ни русскому пред малороссиянином. Обе природы слишком щедро одарены Богом, и как нарочно каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой, – явный знак, что они должны пополнить одна другую. Для этого самые истории их прошедшего быта даны им непохожие одна на другую, дабы порознь воспитались различные силы их характера, чтобы потом, слившись воедино, составить собою нечто совершеннейшее в человечестве» [10].

   Владимир Воропаев свидетельствует, что – «В записной книжке Гоголя 1846 - 1851 годов находим следующее его замечание: "Обнять обе половины русского народа, северную и южную, сокровище их духа и характера". Эта мысль, возможно, является программой какого-то неизвестного сочинения, где писатель намеревался обрисовать, охватить в целом жизнь русского народа» [10].

   Да, умеренный панславизм и желание синтеза славянских культур были присущи Н.В. Гоголю.

   Сегодняшним украинским и русским «европистам» стоит, наверное, помнить и эти слова:

   «И прежде и теперь мне казалось, что русский гражданин должен знать дела Европы. Но я был убежден всегда, что если, при этой похвальной жадности знать чужеземное, упустишь из виду свои русские начала, то знанья эти не принесут добра, собьют, спутают и разбросают мысли, наместо того, чтобы сосредоточить и собрать их. И прежде и теперь я был уверен в том, что нужно очень хорошо и очень глубоко узнать свою русскую природу и что только с помощью этого знанья можно почувствовать, что именно следует нам брать и заимствовать из Европы… <…> Мне казалось всегда, что прежде чем вводить что-либо новое, нужно не как-нибудь, но в корне узнать старое; иначе примененье самого благодетельнейшего в науке открытия не будет успешно» [9: 45].

   Конечно же, вспоминается:

… У чужому краю
Не шукайте, не питайте
Того, що немає…

   Позвольте небольшое отступление…


«Доборолась Україна…»

   …Да об этом самом писал и Т.Г. Шевченко – его 200-летие мы, в горечи раздора, но отметили в прошлом году! Вспомним из хрестоматийного «І мертвим, і живим, і ненародженим землякам моїм в Украйні і не в Украйні моє дружнєє посланіе»:

А ви претеся на чужину
Шукати доброго добра,
Добра святого. Волі! волі!
Братерства братнього! Найшли,
Несли, несли з чужого поля
І в Україну принесли
Великих слов велику силу,
Та й більш нічого. Кричите,
Що Бог создав вас не на те,
Щоб ви неправді поклонились!..
І хилитесь, як і хилились!
І знову шкуру дерете
З братів незрящих, гречкосіїв…
…Доборолась Україна
До самого краю.
Гірше ляха свої діти
Її розпинають.
Замість пива праведную
Кров із ребер точать.
Просвітити, кажуть, хочуть
Материні очі
Современними огнями.
Повести за віком,
За німцями, недоріку,
Сліпую каліку.

Добре, ведіть, показуйте,
Нехай стара мати
Навчається, як дітей тих
Нових доглядати.
Показуйте!.. за науку,
Не турбуйтесь, буде
Материна добра плата.
Розпадеться луда
На очах ваших неситих,
Побачите славу,
Живу славу дідів своїх
І батьків лукавих.
Не дуріте самі себе,
Учітесь, читайте,
І чужому научайтесь,
Й свого не цурайтесь.

   И вся-то разница, что Т.Г. Шевченко писал, что «Учитель великий» – «куций німець узловатий», а нынешние «недолюди, / Діти юродиві», что «Правдою торгують. / І Господа зневажають, / Людей запрягають / В тяжкі ярма. Орють лихо, / Лихом засівають», ищут «учителей» и «братьев» в Европе, Америке, etc. А Россию во враги усиленно «сватают»…

   Не поддаваться нам – всем, мыслящим, любящим! – на провокации «лукавых», думать:

   «Кому же рознь наша нужна, кому выгодна?» Ведь мы же –

Того ж батька, такі ж діти, –
Жити б та брататься…

   Стоит помнить?



«Это наша Россия; нам в ней приютно и тепло…»

   Прежде чем вспомнить о чрезвычайно, на мой взгляд, актуальной работе Н.С. Трубецкого «К Украинской проблеме» (Париж, 1927), позволю ещё чуть-чуть – из работы Н.В. Гоголя, из его рассуждения о языке русском в статье «В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность» (1847):

   «Наконец, сам необыкновенный язык наш есть еще тайна. В нем все тоны и оттенки, все переходы звуков от самых твердых до самых нежных и мягких; он беспределен и может, живой, как жизнь, обогащаться ежеминутно, почерпая, с одной стороны, высокие слова из языка церковно-библейского, а с другой стороны – выбирая на выбор меткие названья из бесчисленных своих наречий, рассыпанных по нашим провинциям, имея возможность, таким образом, в одной и той же речи восходить до высоты, не доступной никакому другому языку, и опускаться до простоты, ощутительной осязанью непонятливейшего человека, – язык, который сам по себе уже поэт и который недаром был на время позабыт нашим лучшим обществом: нужно было, чтобы выболтали мы на чужеземных наречьях всю дрянь, какая ни пристала к нам вместе с чужеземным образованьем, чтобы все те неясные звуки, неточные названья вещей – дети мыслей невыяснившихся и сбивчивых, которые потемняют языки, – не посмели бы помрачить младенческой ясности нашего языка и возвратились бы мы к нему уже готовые мыслить и жить своим умом, а не чужеземным. Всё это еще орудия, еще материалы, еще глыбы, еще в руде дорогие металлы, из которых выкуется иная, сильнейшая речь. Пройдет эта речь уже насквозь всю душу и не упадет на бесплодную землю. Скорбью ангела загорится наша поэзия и, ударивши по всем струнам, какие ни есть в русском человеке, внесет в самые огрубелые души святыню того, чего никакие силы и орудия не могут утвердить в человеке; вызовет нам нашу Россию – нашу русскую Россию: не ту, которую показывают нам грубо какие-нибудь квасные патриоты, и не ту, которую вызывают к нам из-за моря очужеземившиеся русские, но ту, которую извлечет она из нас же и покажет таким образом, что все до единого, каких бы ни были они различных мыслей, образов воспитанья и мнений, скажут в один голос: "Это наша Россия; нам в ней приютно и тепло, и мы теперь действительно у себя дома, под своей родной крышей, а не на чужбине"» [11: 42].

   Пройдет ровно 80 лет и Н.С. Трубецкой скажет:

   «Литературным языком, применяемым в изящной, в религиозной и в научной литературе как в Московской, так и в Западной Руси, был язык церковнославянский. Но редакция этого языка в Киеве и в Москве до XVII-го века были не совсем одинаковы, как в отношении словарного состава, так и в отношении синтаксиса и стилистики. Уже при Никоне киевская редакция церковнославянского языка вытеснила московскую в богослужебных книгах» В петровскую и послепетровскую эпохи церковнославянский язык киевской редакции «послужил основанием для "славяно-российского" литературного языка» [12 – здесь и далее – Л.В.]

   О языке поэзии Трубецкой скажет:

   «В Московской Руси существовала богатая поэтическая (стихотворная) традиция, но традиция эта была преимущественно устная; писанных поэтических произведений до нас дошло немного, но по тем, которые дошли (напр. "Повесть о Горе-Злочастьи"), мы можем составить себе отчетливое представление об особенностях этой поэтической традиции: язык ее был довольно чистый великорусский с небольшой примесью церковнославянского элемента и уснащенный некоторой традиционной поэтической условностью, стихосложение было не силлабическое и не тоническое, а покоилось на тех же принципах, как стихосложение великорусской народной песни. Между тем, в Западной Руси сложилась иная, чисто книжная поэтическая традиция, примыкающая к польской, и потому основанная на силлабическом стихосложении и на употреблении рифмы. Писались эти "вирши" в Западной Руси как на том русско- (точнее белорусско-) польском жаргоне, который в Западной Руси служил разговорным и деловым языком высших классов русского общества, так и на языке церковнославянском. В Великороссию такие западнорусские стихотворения (при том, разумеется, на церковнославянском – т. е. общерусском литературном языке того времени) проникали уже и до Петра: популярны были напр. подобные стихотворения Симеона Полоцкого. Завелись в Москве даже и местные подражатели этому роду поэзии: назовем хотя бы известного Сильвестра Медведева. Со времен Петра русская поэзия старого великорусского типа окончательно ушла "в народ": для высших (в культурном смысле) слоев общества отныне стала существовать только поэтическая традиция, ведущая свое начало от западнорусских силлабических вирш на церковнославянском языке».

   Чётко и недвусмысленно отмечает Н.С. Трубецкой ситуацию и в прозе, риторике, драматургии:

   «Прозаическая повествовательная литература существовала как в Московской, так и в Западной Руси», в последней, считает он, «подавляющее польское влияние не позволяло развиться самостоятельному творчеству, так что повествовательная литература была почти всецело переводная; в Московской же Руси существовала и своя самостоятельная традиция прозаической повести, которая как раз в XVII-м веке стала особенно крепнуть и подавать надежды на успешное дальнейшее развитие (ср. напр. "Повесть о Савве Грудцыне"). В то же время в течение всего XVII-го века западнорусская переводная повесть широким потоком вливается в Московскую Русь. Русская повествовательная прозаическая литература послепетровского периода примыкает именно к этой западнорусской традиции переводных повестей: туземная московская традиция погибла, так и не успев вполне развиться».

   Ораторское искусство – примером – произведения протопопа Аввакума – «несмотря на свою кажущуюся безыскусственность, предполагает старую устную традицию проповедничества». И она, – пишет Трубецкой, – «не имеет ничего общего с традицией схоластической риторики, насажденной в Западной Руси братскими школами и Могилянской Академией. Москва познакомилась с этой украинской проповеднической традицией задолго до Петра. При Петре же знаменитые ораторы-украинцы, Феофан Прокопович и Стефан Яворский, окончательно закрепили эту традицию. Вся русская риторика послепетровского периода, как церковная, так и светская, восходит именно к этой украинской традиции, а не к традиции московской, которая так и погибла окончательно…». Погибла традиция проповедничества, восторжествовала схоластика риторики...

   «Наконец, – замечает, – литература драматическая в допетровскую эпоху имелась только в Западной Руси. В Москве своей самостоятельной традиции драматической литературы не было: при дворе ставились, и то очень редко, – драматические произведения украинских авторов (напр. Симеона Полоцкого). Русская драматическая литература послепетровского периода генетически связана именно с украинской школьной драмой. – Таким образом, мы видим, что во всех своих отрослях послепетровская русская литература является прямым продолжением западнорусской, украинской литературной традиции».

   Н.С. Трубецкой пишет: «Ту же картину мы наблюдаем и в других видах искусства, – в области музыки, как вокальной (преимущественно церковной), так и инструментальной, в области живописи (где великорусская традиция продолжала жить только у старообрядцев, а вся послепетровская русская иконопись и портретопись восходит к традиции западнорусской) и в области церковной архитектуры (т. е. того единственного вида архитектуры, в котором за "русским стилем" признавались известные права)».

   Вольно любому соглашаться ли, оспоривать ли эти положения, но, как минимум, знать их стоит. Тем паче, стоит услышать мнение Н.С. Трубецкого о причинах эволюции культуры в целом:

   «В течение XV, XVI и первой половины XVII века культура Западной Руси и культура Руси Московской развивались настолько разными путями, что к половине XVII-го века различие между этими двумя культурами стало чрезвычайно глубоким. Но, в тоже время, живое сознание общерусского единства и общности византийского культурного преемства не позволяли рассматривать обе культуры как вполне независимые друг от друга и заставляли смотреть на эти две культуры, как на две разные редакции (разные индивидуации) одной и той же общерусской культуры. После присоединения Украины на очередь стал вопрос о слиянии обеих этих редакций русской культуры воедино».

   Однако – очевидна обидная форма постановки вопроса «как для великорусского, так и для малорусского национального самолюбия: думали не столько о слиянии обеих редакций русской культуры, сколько об упразднении одной из них, как редакции "испорченной", и сохранении другой, как единственной "правильной" и подлинной. Украинцы считали моcковскую редакцию русской культуры испорченной благодаря безграмотности москвичей, попрекали москвичей отсутствием школ и кичились перед ними постановкой школьного дела. Москвичи же считали украинскую (вообще западнорусскую) редакцию русской культуры испорченной благодаря еретическому латинско-польскому влиянию. Может быть благоразумные люди понимали, что в этом споре каждая из сторон была одновременно и права и неправа, что великороссам надо было заводить школы, а украинцам – избавиться от многих черт, позаимствованных у поляков. Но благоразумных было мало, а большинство и с той и с другой стороны занимало непримиримую позицию. Поэтому, практически вопрос сводился к тому, – какую из двух редакций русской культуры следует целиком принять, и какую целиком отвергнуть. Решать должно было правительство, т. е., в конечном счете, царь».

   И вот – «Правительство встало на сторону украинцев, – что с точки зрения политической было совершенно правильно: неизбежное недовольство великороссов могло привести разве только к бунтам чисто местного характера, тогда как неудовольствие украинцев могло значительно затруднить и даже сделать невозможным настоящее воссоединение Украины».

   Полная унификация призведена Петром I: «великорусское было заменено украинским». До Петра: «в Украине царила чистая западнорусская редакция культуры без всякой великорусской примеси, в Великороссии – смесь московской культуры с западнорусской, при чем в этом подмешивании западнорусских элементов к великорусской культуре одни представители высшего класса (тогдашние "западники") шли довольно далеко, другие же (тогдашние московские националисты), наоборот, старались соблюдать чистоту великорусской традиции.

   Царь Петр поставил себе целью европеизировать русскую культуру. Ясно, что для выполнения этой задачи могла быть пригодна только западнорусская, украинская редакция русской культуры, уже впитавшая в себя некоторые элементы европейской культуры (в польской редакции этой последней) и проявлявшая тенденцию к дальнейшей эволюции в том же направлении».

   Н.С. Трубецкой считает, что «великорусская редакция русской культуры, благодаря своему подчеркнутому европофобству и тенденции к самодовлению, была не только непригодна для целей Петра, но даже прямо мешала осуществлению этих целей. Поэтому, Петр эту великорусскую редакцию русской культуры постарался совсем искоренить и изничтожить, и единственной редакцией русской культуры, служащей отправной точкой для дальнейшего развития, сделал украинскую редакцию.

   Таким образом, старая великорусская, московская культура при Петре умерла; та культура, которая со времен Петра живет и развивается в России, является органическим и непосредственным продолжением не московской, а киевской, украинской культуры».

   Понимаю, многим нынешним россиянам трудно согласиться, но прошу: выслушаем до конца:

   «Таким образом, на рубеже XVII и XVIII-го веков произошла украинизация великорусской духовной культуры. Различие между западно-русской и московской редакциями русской культуры было упразднено путем искоренения московской редакции, и русская культура стала едина.

   Эта единая русская культура послепетровского периода была западнорусской, украинской по своему происхождению, но русская государственность была по своему происхождению великорусской, а потому и центр культуры должен был переместиться из Украины в Великороссию. В результате и получилось, что эта культура стала ни специфически великорусской, ни специфически украинской, а общерусской. Все дальнейшее развитие этой культуры в значительной мере определялось именно этим ее переходом от ограниченного, местного к всеобъемлющему, общенациональному».

   Трубецкой замечает: «Западно-русская редакция русской культуры сложилась в эпоху, когда Украина была провинцией Польши, Польша же была в культурном отношении провинцией (при том, глухой провинцией) романогерманской Европы; но со времени Петра эта западнорусская редакция русской культуры, став единой общерусской, тем самым сделалась для России столичной, Россия же сама к тому времени стала претендовать на то, чтобы быть одной из важнейших частей "Европы". Таким образом, украинская культура как бы переехала из захудалого уездного городка в столицу».

   И – «ей пришлось существенно изменить свою дотоле сильно-провинциальную внешность». По мнению Трубецкого, «украинизация оказывается мостом к европеизации».

   Изменяется и языковая база культуры: «Прежде в Западной Руси на ряду с книжным литературным церковнославянским языком существовал особый русско-польский жаргон, служивший разговорным и деловым языком высших классов общества. Но, после того как украинская редакция русской культуры стала общерусской, этот русско-польский жаргон, символизировавший собой польское иго и провинциализм, разумеется, не мог продолжать существовать».

   А «великорусский разговорный деловой язык», испытав «на себе чрезвычайно сильное влияние этого русско-польского жаргона», – «в конце концов, все таки, победил и вытеснил его и сделался единственным деловым и разговорным языком высших классов, при том, не только Великороссии, но и Украины. Между этим языком и языком церковнославянским, продолжавшим играть роль литературного, завязались тесные отношения как бы некоего осмоса (взаимопросачивания): русский разговорный язык высших классов сильно "оцерковнославянился", литературный церковнославянский язык сильно "обрусел", и, в результате, оба совпали в одном современном, русском языке, который одновременно является и литературным, и разговорно-деловым языком всех образованных русских, т. е. – языковой базой русской культуры».

   В итоге: «культурная украинизация Великороссии и превращение украинской культуры в культуру общерусскую совершенно естественно привели к тому, что эта культура утратила свой специфически украинский провинциальный характер. Специфически же великорусского характера она приобрести не могла», так как «преемственность специфически великорусской культурной традиции была окончательно и бесповоротно пресечена».

   Сохранилась лишь «преемственность канцелярского языка московских приказных. Отсюда – отвлеченно общерусский характер всей послепетровской "петербургской" культуры».

   Как не вспомнить А.С. Пушкина? –

   «Разговорный язык простого народа (не читающего иностранных книг и, слава богу, не выражающего, как мы, своих мыслей на французском языке) достоин также глубочайших исследований. Альфиери изучал итальянский язык на флорентийском базаре: не худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням. Они говорят удивительно чистым и правильным языком» [13:175].

   Детально, последовательно прослеживает Николай Сергеевич Трубецкой появление и развитие течений, замечает, что «подчеркивание отвлеченно-общерусского вело практически к отвержению конкретно-русского, т. е. к национальному самоотрицанию. А такое самоотрицание естественно должно было вызвать против себя реакцию здорового национального чувства.

   Положение, при котором во имя величия России практически преследовалось и искоренялось всё самобытно русское, – это положение было слишком нелепым, чтобы не породить против себя протеста» [12 – здесь и далее – Л.В.]

   Течения, направленные «против отвлеченности общерусской культуры», стремления «заменить ее конкретностью» «неминуемо должны были принять определенно областнический характер: при всякой попытке придать русской культуре более конкретно-национальное обличие неизбежно приходилось выбирать одну из индивидуаций русского народа, – великорусскую, малорусскую или белорусскую, ибо конкретно существуют великороссы, малороссы и белоруссы, а "общеруссы" являются лишь продуктом абстракции. И действительно, мы видим, что течения в пользу конкретно-национальной русской культуры протекают параллельно в двух руслах – великорусском и малорусском. Замечателен именно строгий параллелизм этих двух русел». Автор прослеживает его «во всех проявлениях помянутого течения. Так, в области литературы мы видим, начиная с конца XVIII-го века, целый ряд произведений нарочито простонародных по языку и по стилю; произведения эти образуют две строго параллельные линии эволюции – великорусскую и малорусскую; в обеих наблюдается сначала пародийно-юмористическое направление (в великорусской – "Богатырь Елисей" В. Майкова, в малорусской – "Энеида" Котляревского), которое затем сменяется романтически-сентиментальным направлением с упором на народнопесенную стилистику (кульминационный пункт в великорусской – Кольцов, в малорусской Шевченко), а это направление, в свою очередь, в половине XIX-го века переходит в направление "гражданской скорби" (явившегося своеобразным русским вырождением европейской "мировой скорби") и обличительства. Романтическая идеализация допетровской старины, нашедшая себе выражение и в литературе, и в историографии, и в археологии, и порожденная тоже тою же потребностью к конкретнонациональному, – выступает тоже одновременно и параллельно все в тех же двух главных руслах, великорусском и украинском. То же следует сказать и о народничестве и о разных видах "хождения в народ". Всякий народник (поскольку он устанавливал свое сознание на реальный, конкретный "народ") непременно становился до известной степени и "краевиком" и пламенным поборником определенных специфически великорусских или специфически украинских простонародных черт или бытовых форм».

   Замечательно, что в сносках Н.С. Трубецкой отмечает: «Для краткости мы всюду говорили только о двух наиболее крупных частях русского племени или территории. Но аналогичные явления возникали (хотя и с меньшей интенсивностью) и в других, более дробных частях, – в Белоруссии, в разных казачьих областях, в Сибири и т. д.»

   Да, заключает Трубецкой, «влечение к конкретно-национальному в санктпетербургский период принимало формы областничества или установки на какую нибудь одну определенную индивидуацию русского племени (великорусскую, украинскую и т. д)». Но – «самое это явление было общерусским. Ибо общерусскими были самые причины этого явления, – отличительный для России послепетровского периода отрыв верхов русской культуры от конкретного народного фундамента и вызванные этим отрывом специфическая отчужденность между интеллигенцией и народом и тоска по воссоединению народа с интеллигенцией. А потому, общерусской является и проблема реформы культуры, или построения нового здания культуры, в которой верхние этажи органически выростали бы из народного фундамента. Проблема эта стоит и сейчас перед всеми частями русского племени, перед великорусами так же, как перед украинцами и белорусами» [12].

   Другими словами: «страшно далеки они от народа» – «высшие слои», «интеллигенция» – повсюду на Руси. И разве не очевиднейше эту тоску «по воссоединению народа с интеллигенцией» выразил Н.В. Гоголь в приведенном в начале главки отрывке?..

   И разве не решалась эта насущная «общерусская проблема» в советское время, тупо проклинаемое общерусскими врагами?..


«Принадлежал к дворянскому роду Трубецких, восходящему к Гедимину…»

   Очевидно: необходимо сказать немного о Н.С. Трубецком.

   «Князь Николай Сергееевич Трубецкой (4 (16) апреля 1890, Москва - 25 июня 1938, Вена) – выдающийся русский лингвист; известен также как философ и публицист евразийского направления», – знакомит Википедия [14].

   Представитель древнего русского дворянского рода, восходящего к Гедимину, «ученый-языковед (de facto основатель фонологии, области языкознания) и мыслитель», он «своими идеями и прямым участием» оказал «большое влияние на развитие движения евразийства» [12].

   Сын известного философа, исследователя античной философии, автора «Учения о Логосе», публициста и общественного деятеля, профессора и первого выборного ректора Московского университета, редактора журнала «Вопросы философии и психологии» (1900 - 1905) Сергея Николаевича Трубецкого (1862 - 1905). Согласно указу Николая II от 27 августа 1905 года, что ввёл «Временные правила об управлении высшими учебными заведениями Министерством народного просвещения», «Совет университета 2 сентября избрал ректором 43-летнего князя С. Н. Трубецкого. Это было ярким выражением того авторитета, которым пользовался он в коллективе университета» [15]. Но – непрекращающиеся студенческиех волнения, закрытие Трубецким 22 сентября университета, что ещё более накалило обстановку, вызов в Министерств народного просвещения… И – 29 сентября, в его помещении, у С.Н. Трубецкого произошло кровоизлияние в мозг, от которого он скончался. Его сыну, Николаю Сергеевичу, было только 15 лет.

   Родным дядей Н.С. Трубецкого был Евгений Николаевич Трубецкой – профессор Киевского и Московского университетов, видный религиозный философ школы Владимира Сергеевича Соловьева. Последний – несомненно – «одна из центральных фигур в российской науке XIX века», основатель направления, известного «как христианская философия»; «поэт, публицист, литературный критик; почётный академик Императорской Академии наук по разряду изящной словесности (1900)» [16].

   Кстати, Григорий Саввич Сковорода (1722 - 1794), русский и украинский философ, поэт, баснописец и педагог (о нём мы любовно вспоминали в прошлом году), сравниваемый с М.В. Ломоносовым по вкладу в развитие русской литературной речи, приходился двоюродным прадедом Владимиру Сергеевичу Соловьёву [17].

   Неудивительно, что «интеллектуально-философская атмосфера в семье оказала неоспоримое влияние на формирование научного мировоззрения» Н.С. Трубецкого [12].

   С тринадцати лет он посещал заседания этнографического отдела Московского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете. В пятнадцать лет опубликовал свою первую научную работу. Пишут: «В возрасте 15 лет Н.С. Трубецкой написал письмо этнографу В.Г. Богоразу, в котором делился своими научными идеями (не указав своего возраста). Богораз, восхищенный идеями молодого учёного, пришёл к нему домой, обнаружил там мальчика, с которым занимался репетитор и долго не мог поверить, что это – не розыгрыш» [14].

   В 1908 году, окончив экстерном гимназию, поступил на историко-филологический факультет Московского университета, «посещая занятия по циклу философско-психологического отделения». В 1912 году закончил «первый выпуск отделения сравнительного языковедения и был оставлен на университетской кафедре.

   В 1913-1914 годах стажировался в университете Лейпцига»; сдав магистерские экзамены, «стал преподавать в Московском университете в качестве приват-доцента. Революция 1917 года застала его во время научной поездки на Кавказ и он остался в Кисловодске»; в 1918 году – доцент в Ростовском университете.

   «В 1920 году эмигрировал в Болгарию; преподавал в Софийском университете». Потом будет Вена (с 1923 года), «преподавал в Венском университете славянские языки и литературу, занимался научной деятельностью. В конце 1920-х - начале 1930-х разработал фонологическую теорию. Был одним из участников и идейных лидеров Пражского лингвистического кружка, одним из создателей школы славянского структурализма в лингвистике» [14].

   Да, он вошел в историю современной науки как выдающийся лингвист. Но несомненен его вклад в развитие социально-философских идей своего времени. Труд Н.С. Трубецкого «Европа и человечество» (1920) – идейная основа евразийского движения. Многие его работы, опубликованные во всех программных евразийских сборниках, манифестах способствовали его развитию. Однако в 1929 (1928?) году «в знак протеста против просоветской и прокоммунистической направленности газеты "Евразия" вышел из состава руководящих органов евразийского движения» [14].

   Лев Абрамович Мнухин, литературовед, историк литературы русского зарубежья, писал, ссылаясь на статью З. Шаховской «О "соблазне" Евразийства» (Русская мысль. 1983, 24 марта): «Научная и идеологическая система евразийства отличалась глубокой сложностью и рассматривала Россию как некий "Континент-Океан" со своими совершенно своеобразными географическим и культурным миром. В результате неоднородности и внутренней противоречивости движения, оно за короткий срок вылилось в различные течения, довольно различавшиеся между собой, порой полярные прежде всего в оценках происходящего в России». Мнухин подчеркивает активность С.Я. Эфрона, мужа М.И. Цветаевой, «в левонастроенной парижской ("кламарской") группе», которая «все более активно окрашивается в просоветские тона. Именно этой потерей самостоятельности и независимости (на фоне чекистских провокаций, слухов о прямой вербовке и фактов, её подтверждающих) объясняется отход от движения в 1928 г. Н.С. Трубецкого и П.Н. Савицкого, через год – П.П. Сувчинского и вскоре последовавшая самоликвидация журнала» [18:187-188].

   К слову, Н.С. Трубецкой закончил Пятую Московскую гимназию, где учились также «Б.Л. Пастернак и В.В. Маяковский. Пастернак был ровесником Н.С. Трубецкого, они были знакомы и даже немного дружны. Маяковский учился тремя годами позже и их знакомство с Трубецким носило, вероятнее всего, случайный характер». Но, «будучи политическим консерватором и православным традиционалистом, любил поэзию В.В. Маяковского» [14].

   Выдающийся русский, советский ученый, сын А.А. Ахматовой и Н.С. Гумилева, Лев Николаевич Гумилев именовал себя «последним евразийцем», известна интересная его работа «Историко-философские сочинения князя Н.С. Трубецкого» (1990).

   В 1930-х гг. Н.С. Трубецкой выступал в печати против национал-социализма, его статья «О расизме», с критикой арийской теории в лингвистике, «стали причиной доноса в гестапо со стороны пронацистски настроенного австрийского лингвиста». И – после включения Австрии в состав Германии 12 - 13 марта 1938 года («аншлюс Австрии») – Николай Сергеевич «подвергся притеснениям со стороны гестапо, вызывался на допрос, был арестован на трое суток, в его квартире был произведен обыск. По признанию П.Н. Савицкого, от концлагеря его спас только титул князя. Однако значительная часть его научных рукописей была конфискована во время обыска и впоследствии утрачена. Не перенеся этой потери, Николай Сергеевич Трубецкой скончался от инфаркта миокарда, в больнице» [14]. Ему было только 48 лет.

   Полная библиография работ Н.С. Трубецкого содержит 171 название. Среди работ: «Вавилонская башня и смешение языков» (1923), «Наследие Чингисхана. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока» (1925), «Мы и другие» (1925), «К проблеме русского самопознания» (1927) и ряд других могут сегодня представить интерес не только для специалистов-филологов.

   Не могу не вспомнить и статью Н.С. Трубецкого «Об истинном и ложном национализме» (1921). Короткая, но ёмкая, она также приобрела особую значимость для нас сегодня. Позволю лишь одну выдержку:

   «Чаще всего приходится наблюдать таких националистов, для которых самобытность национальной культуры их народа совершенно неважна. Они стремятся лишь к тому, чтобы их народ во что бы то ни стало получил государственную самостоятельность, чтобы он был признан "большими" народами, "великими" державами, как полноправный член "семьи государственных народов" и в своем быте во всем походил именно на эти "большие народы". Этот тип встречается у разных народов, но особенно часто появляется у народов "малых", притом нероманогерманских, у которых он принимает особенно уродливые, почти карикатурные формы. В таком национализме самопознание никакой роли не играет, ибо его сторонники вовсе не желают быть "самими собой", а, наоборот, хотят именно быть "как другие", "как большие", "как господа", не будучи по существу подчас ни большими, ни господами. Когда исторические условия складываются так, что данный народ подпадает под власть или экономическое господство другого народа, совершенно чуждого ему по духу, и не может создать самобытной национальной культуры без того, чтобы освободиться от политического ига или экономического засилья иноплеменников, – стремление к эмансипации, к государственной самостоятельности является вполне основательным, логически и морально оправданным. Однако следует всегда помнить, что такое стремление правомерно именно лишь в том случае, когда оно появляется во имя самобытной национальной культуры, ибо государственная самостоятельность, как самоцель – бессмысленна. А между тем у националистов, о которых идет речь, государственная самостоятельность и великодержавность обращаются именно в самоцель. Мало того, ради этой самоцели приносится в жертву самобытная национальная культура. Ибо националисты рассматриваемого типа, для того, чтобы их народ был вполне похож на "настоящих европейцев", стараются навязать этому народу не только часто совершенно чуждые ему по духу формы романогерманского государства, права и хозяйственной жизни, но и романо-германские идеологии, искусство и материальный быт. Европеизация, стремление к точному воспроизведению во всех областях жизни общеромано-германского шаблона в конце концов приводят к полной утрате всякой национальной самобытности и у народа, руководимого такими националистами, очень скоро остается самобытным только пресловутый "родной язык". Да и этот последний, став "государственным" языком и приспосабливаясь к новым, чужим понятиям и формам быта, сильно искажается, впитывает в себя громадное количество романо-германизмов и неуклюжих неологизмов. В конце концов, официальные "государственные" языки многих "малых" государств, вступивших на такой путь национализма, оказываются почти непонятными для подлинных народных масс, неуспевших еще денационализироваться и обезличиться до степени "демократии вообще".

   Ясно, что такой вид национализма, не стремящийся к национальной самобытности, к тому, чтобы народ стал самим собой, а лишь к сходству с существующими "великими державами", отнюдь не может быть признан истинным. В основе его лежит не самопознание, а мелкое тщеславие, являющееся антиподом истинного самопознания. Термин "национальное самоопределение", которым любят оперировать представители этого вида национализма, особенно, когда они принадлежат к одному из "малых народов", способен лишь ввести в заблуждение» [19].

   Храни нас Бог от «ложного национализма»!..


Некоторым «поборникам украинского культурного сепаратизма»

   В трех последних разделах (3, 4, 5) статьи «К Украинской проблеме» Н.С. Трубецкой, обращая мысли свои, свое слово к своим современникам, никак, я думаю, не мог предполагать насколько актуальными, животрепещущими станут они спустя шесть с половиной десятилетий.

   И в который раз только и приходится с мучительной горечью вспоминать строки юного, семнадцатилетнего Александра Сергеевича Пушкина:

Дай бог, чтоб милостию неба
Рассудок на Руси воскрес;
Он что-то, кажется, исчез…

   Или – его же, 1834-1835 гг.: «Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов без насильственных потрясений политических, страшных для человечества…» [20:291-292]. Но – увы! – «Нравственное чувство, как и талант, дается не всякому» [21:402].

   Проблема реформы культуры, означенная Н.С. Трубецким в двадцатые годы XX-го столетия, вызывала к жизни основной вопрос: «…должна ли эта новая реформированная культура быть общерусской, или же общерусская культура вовсе существовать не должна, а должны быть созданы новые реформированные культуры для каждой отдельной разновидности русского племени?» [12 – здесь и далее – Л.В.] Вопрос этот чрезвычайно актуален и сегодня.

   «Вопрос этот с особой остротой ставится именно перед украинцами, – считает Трубецкой, – Он сильно осложнен вмешательством политических факторов и соображений и обычно соединяется с вопросом о том, должна ли Украина быть совершенно самостоятельным государством, или полноправным членом русской федерации, или автономной частью России?»

   «Однако, связь между политическим и культурным вопросом, – убежден он, – в данном случае вовсе необязательна. Мы знаем, что существует общенемецкая культура, несмотря на то, что все части немецкого племени не объединены в одном государстве, знаем, с другой стороны, что индусы имеют свою вполне самостоятельную культуру, несмотря на то, что давно лишены государственной независимости. Поэтому, и вопрос об украинской и об общерусской культуре можно и должно рассматривать вне связи с вопросом о характере политических и государственно-правовых взаимоотношений между Украиной и Великороссией».

   Н.С. Трубецкой отмечает: «Некоторые поборники украинского культурного сепаратизма стараются представить дело так, будто та культура, которая существовала в России до сих пор, была вовсе не общерусской, а только великорусской. Но это фактически неверно: мы уже видели выше, что началом создания общерусской культуры послепетровского периода послужила духовная украинизация Великороссии, что эта общерусская культура преемственно связана только с западнорусской, украинской культурой допетровского периода, а не со старой великорусской культурой, традиция которой оборвалась в конце XVII-го века».

   Настаивает: «Нельзя отрицать и того совершенно очевидного факта, что не только в создании, но и в развитии этой общерусской культуры наряду с великоруссами принимали активное участие и украинцы, при том, именно, как таковые, не отбрасывая своей принадлежности к украинскому племени, а, наоборот, утверждая эту свою принадлежность: нельзя выкинуть из русской литературы Гоголя, из русской историографии – Костомарова, из русской филологии – Потебни и т.д. Словом, что русская культура послепетровского периода является общерусской, и что для украинцев она не чужая, а своя – этого отрицать невозможно. Таким образом, если эта культура воспринималась некоторыми украинцами как невполне своя, и если при сопоставлении ее с духовным и бытовым укладом украинского простонародия несоответствие между культурным верхом и народным фундаментом бросалось в глаза, – то это наблюдалось не только на Украине, но и в Великороссии и, следовательно, было вызвано не тем, что культура была якобы великорусской, а совсем иными причинами».

   Позволю подчеркнуть важное положение, высказанное Трубецким: «Каждая культура должна иметь между прочим две стороны: одну обращенную к конкретному этнографическому народному фундаменту, другую – обращенную к вершинам духовной и умственной жизни. Для прочности и здоровья культуры необходимо, во-первых, чтобы между этими двумя сторонами существовала органическая связь, а, во-вторых, чтобы каждая из этих сторон действительно отвечала своему назначению, – т.е. чтобы сторона, обращенная к народным корням, соответствовала индивидуальным чертам данного конкретного этнографического фундамента, а сторона, обращенная к духовным вершинам, по своему развитию соответствовала духовным потребностям избранных, выдающихся представителей нации».

   Далее Николай Сергеевич предлагает свое понимание т.н. «нижнего» и «верхнего» этажей (или – сторон) культуры, отмечая их неодинаковую развитость. Подчеркивает: «Во избежание недоразумений спешим оговориться, что в выражения "верхний" и "нижний" этаж мы не вкладываем никакого элемента оценки. Мы не только не хотим решать здесь вопроса о том, который из этих этажей "ценнее", но просто отрицаем даже самую правомерность постановки такого вопроса. Образы верхнего и нижнего этажей здесь изображают не разные степени совершенства или ценности культуры, а лишь две разные функции культуры, ценность же и совершенство зависит не от этих функций, а от одаренности творца, совершенно независимо от того, работает ли он в верхнем или в нижнем этаже. Поэзия Кольцова эстетически гораздо ценнее, чем поэзия Бенедиктова: вместе с тем Кольцов был в "нижнем", а Бенедиктов – в "верхнем" этаже культуры…»

   «Нижний этаж» обращен к народным корням; «человек "из народа" мог приобщиться к культуре, только вполне (или, в лучшем случае, – почти вполне) обезличившись, подавив в себе и утратив некоторые существенные именно для "народа" черты». В то время как «верхний этаж», всей, «общерусской культуры, обращенный к высшей духовной и умственной жизни, развит был настолько, что, во всяком случае, вполне удовлетворял духовные потребности русской интеллигенции». Всей – не только великорусской!

   Детально и подробно Трубецкой рассматривает варианты эволюции национальной культуры на Украине. С отдельными положениями мне не легко согласиться. Другие же настолько ясно, зримо, неопровержимо – провидческие, что дух захватывает! И я смею думать, что не только деятели культуры, но и все, кому небезразлична судьба народа и страны, просто должны познакомиться с этой работой! Это не значит – со всем согласиться. Я никак не ставлю своей задачей критику, но всего лишь – стремлюсь познакомить с работой.

   Сдерживая неумолимое желание цитировать всё, без исключения, ограничусь немногим. Хотя и это немногое – великовато, за что прошу прощения у читателя.

   Так, Н.С. Трубецкой, предполагая желание всю «общерусскую культуру на территории Украины заменить новосозданной специально украинской культурой, не имеющей ничего общего с прежней общерусской», пишет: «Населению Украины придется "оптировать" ("избирать, избрать"; первично – в отношении гражданства; м.б., в данном контексте: "голосовать"? – Л.В.) за ту или за другую культуру. Если новой украинской культуре удастся приспособить свой нижний этаж к конкретному этнографическому фундаменту, – то народные низы, разумеется, будут оптировать именно за эту новую украинскую культуру, ибо, как сказано выше, в прежней, общерусской культуре эта, обращенная к народным корням сторона, развита была очень плохо и к индивидуальным чертам народа совсем не была приспособлена. Но, для того, чтобы за эту новую украинскую культуру оптировали не только народные низы, но и квалифицированные верхи (т. е. наиболее качественная интеллигенция), – нужно, чтобы и верхний этаж этой культуры соответствовал высшим духовным запросам квалифицированной интеллигенции Украины еще в большей мере, чем соответствующая сторона прежней, общерусской культуры. В противном случае интеллигенция (при том, именно, качественная, квалифицированная, наиболее ценная с точки зрения культурного творчества интеллигенция) Украины в своем подавляющем большинстве будет оптировать за общерусскую культуру, а самостоятельная украинская культура, лишенная сотрудничества этой наиболее ценной части украинского народа, будет обречена на вырождение и смерть».

   Он убеждён: «Успешно конкурировать с общерусской культурой в удовлетворении высших духовных запросов новая украинская культура не будет в состоянии. Прежде всего, она не будет обладать той богатой культурной традицией, которой обладает общерусская культура: а примыкание к такой традиции и исхождение из нее значительно облегчает работу творцам высших духовных ценностей, – даже в том случае, когда дело идет о создании принципиально совершенно новых ценностей. Далее, для создания высших культурных ценностей громадное значение имеет качественный отбор творцов. Поэтому, для успешного развития этой стороны культуры необходимо, чтобы объем того этнического целого, в котором данная культура развивается, был как можно больше: чем многочисленнее носители данной культуры, тем больше (при прочих равных условиях) будет и абсолютное число рождающихся среди этих носителей культуры талантливых людей, а чем больше талантливых людей, тем, во-первых, интенсивнее развитие "высшего этажа" культуры, а, во-вторых, тем сильнее конкуренция; конкуренция же повышает самое качество культурного строительства. Таким образом, даже при прочих равных условиях, "верхний этаж" единой культуры крупной этнологической единицы будет всегда качественно совершенее и количественно богаче, чем у тех культур, которые могли бы выработать отдельные части той же этнологической единицы, работая каждая за себя, независимо от других частей. Каждый непредубежденный представитель данного этнологического целого не может не сознавать этого, и потому, естественно, при полной свободе выбора будет "оптировать" за культуру этнологического целого (в нашем случае, – за культуру общерусскую), а не за культуру части этого целого (в нашем случае, за украинскую культуру). Оптировать за украинскую культуру может следовательно только либо человек определенным образом предубежденный или, человек, свобода выбора коего стеснена. При этом, все сказанное относится как к творцам высших культурных ценностей, так и к "потребителям" т. е. ценителям этих ценностей: по самому существу дела всякий творец высших культурных ценностей (если только он действительно талантлив и сознает свою силу) стремится к тому, чтобы продукты его творчества стали доступны и были оценены возможно большим числом настоящих ценителей; а каждый настоящий ценитель ("потребитель") таких культурных ценностей высшего порядка, в свою очередь, стремится к тому, чтобы пользоваться продуктами творчества возможно большего числа творцов; значит, – обе стороны заинтересованы в расширении, а не в сужении поля данной культуры. Ограничение этого поля может быть желательно только с одной стороны для бездарных или посредственных творцов, желающих охранить себя против конкуренции (настоящий талант конкуренцни не боится!), а с другой стороны – для узких и фанатичных краевых шовинистов, недоросших до чистого ценения высшей культуры ради нее самой и способных ценить тот или иной продукт культурного творчества лишь постольку, поскольку он включен в рамки данной краевой разновидности культуры. Такие люди и будут главным образом оптировать против общерусской культуры и за вполне самостоятельную украинскую культуру. Они сделаются главными адептами и руководителями этой новой культуры и наложат на нее свою печать, – печать мелкого провинциального тщеславия, торжествующей посредственности, трафаретности, мракобесия и, сверх того, дух постоянной подозрительности, вечного страха перед конкуренцией. Эти же люди, конечно, постараются всячески стеснить или вовсе упразднить самую возможность свободного выбора между общерусской и самостоятельно-украинской культурой: постараются запретить украинцам знание русского литературного языка, чтение русских книг, знакомство с русской культурой. Но и этого окажется недостаточно: придется еще внушить всему населению Украины острую и пламенную ненависть ко всему русскому и постоянно поддерживать эту ненависть всеми средствами школы, печати, литературы, искусства, хотя бы ценой лжи, клеветы, отказа от собственного исторического прошлого и попрания собственных национальных святынь. Ибо, если украинцы не будут ненавидеть всё русское, то всегда останется возможность оптирования в пользу общерусской культуры. Однако, нетрудно понять, что украинская культура, создаваемая в только что описанной обстановке, будет из рук вон плоха. Она окажется не самоцелью, а лишь орудием политики и, притом, плохой, злобно-шовинистической и задорно-крикливой политики. И главными двигателями зтой культуры будут не настоящие творцы культурных ценностей, а маниакальные фанатики, политиканы, загипнотизированные навязчивыми идеями. Поэтому, в этой культуре всё, – наука, литература, искусство, философия и т. д., – не будет самоценно, а будет тенденциозно. Это откроет широкую дорогу бездарностям, пожинающим дешевые лавры благодаря подчинению тенденциозному трафарету, – но зажмет рот настоящим талантам, не могущим ограничивать себя узкими шорами этих трафаретов. Но, главное, можно очень сомневаться в том, что эта культура будет действительно национальна. Полно воплощать в культурных ценностях дух национальной личности могут только настоящие таланты, работающие вовсе не для каких то побочных политических целей, а лишь в силу иррационального внутреннего влечения. Таким талантам в описанной выше злобношовинистической обстановке не окажется места. Политиканам же нужно будет главным образом одно – как можно скорей создать свою украинскую культуру, все равно какую, только, чтобы не была похожа на русскую. Это неминуемо поведет к лихорадочной подражательной работе: чем создавать заново, не проще ли взять готовым из заграницы (только бы не из России!), наскоро придумав для импортированных таким образом культурных ценностей украинские названия! И, в результате, созданная при таких условиях "украинская культура" не будет органическим выражением индивидуальной природы украинской национальной личности... <…> В этой культуре демагогическое подчеркиванье некоторых отдельных, случайно выбранных и, в общем, малосущественных элементов простонародного быта будет сочетаться с практическим отрицанием самых глубинных основ этого быта, а механически перенятые и неуклюже применяемые "последние слова" европейской цивилизации будут жить бок о бок с признаками самой вопиющей провинциальной ветоши и культурной отсталости; и все это – при внутренней духовной пустоте, прикрываемой кичливым самовосхвалением, крикливой рекламой, громкими фразами о национальной культуре, самобытности и проч… Словом, – это будет жалкий суррогат, не культура, а карикатура…»

   Неприглядные перспективы ждут украинскую культуру, «если она вступит на путь конкуренции с общерусской культурой. Положение, при котором каждому культурному украинцу придется решать, желает ли он быть русским или украинцем, это положение неизбежно повлечет за собой крайне невыгодный с точки зрения развития украинской культуры отбор культурных работников. Ставя вопрос об украинской и общерусской культурах в форме дилеммы ("или-или"), украинцы обрекают свою будущую культуру на то незаманчивое состояние, которое мы обрисовали выше. Из этого следует, что такая постановка вопроса для украинцев по существу невыгодна. Во избежание вышеобрисованного плачевного будущего украинская культура должна быть построена так, чтобы не конкурировать с общерусской, а дополнять собой общерусскую, другими словами, украинская культура должна стать индивидуацией культуры общерусской».

   Ох, это пресловутое «или-или»! В любой сфере – от обиходной, домашней и – до высших форм мышления и бытия – губительное, невежеством и гордыней питаемое «или-или»!..

   Та «односторонность», о которой так ярко писал Н.В. Гоголь!

   Пишет Трубецкой и о «некотором естественном разграничении сферы общерусской и украинской культуры», как и «общерусской и белорусской, великорусской и т.д. областных культур». Полагает, что, дабы «плотнее пригнать культуру к народу и тем обеспечить постоянное участие "людей из народа" в культурном строительстве», «работа должна быть сильно дифференцирована по отдельным краевым и племенным районам»; снова напоминает: «ведь "русский народ вообще" есть абстракция, конкретно же существует великорусс (со своими разновидностями – северный великорус, южный великорус, помор, волгарь, сибиряк, казак и т. д.), белорус, малорос-украинец (тоже со своими разновидностями) и приспособляться нижний этаж культуры в каждом данном краю должен именно к данной конкретной индивидуальной разновидности русского народа».

   И – «Благодаря этому, русская культура в будущем должна внешне сильно дифференцироваться по отдельным краям и областям, и вместо прежней отвлеченной мундирно-безличной однородности должна появиться радуга ярко выраженных местных оттенков».

   Ну разве не соблазнительна, не радостна мечта о такой радуге?..

   НО! – «Не следует забывать, что кроме стороны, обращенной и народным корням, у всякой культуры должна быть и другая сторона, – обращенная к духовным вершинам. И горе той культуре, в которой эта сторона развита недостаточно, вследствие чего культурные верхи нации вынуждены удовлетворять свои высшие духовные потребности ценностями не своей родной, а иноземной культуры!»

   А «работа над "верхним этажем" русской культуры опять таки по самой своей природе – требует сотрудничества всех русских племен». «Воздвижения краевых перегородок в этой области культуры, – считает Трубецкой, – могут желать только посредственные, боящиеся конкуренции творцы, да маниакально-фанатичные краевые шовинисты. Но, если в угоду таким посредственным творцам и недоразвитым ценителям культурных ценностей краевые перегородки будут утверждены не только в нижнем, но и в верхнем этаже культурного здания, – то в отдельных частях страны создастся такая удушливая атмосфера провинциального застоя и торжествующей второстепенности, что все действительно одаренные и духовно возросшие люди будут бежать из провинции в столицу, а на местах в конце концов не окажется и тех культурных работников, которые необходимы для вышеупомянутой работы в нижних этажах культурного здания».

   Увы (или – ах?), так и сталось, а – «то ли ещё будет?!.» Для разрядки позвольте немного юмора (гумора) «в исполнении» Валерия Николаевича Ганичева:

   «Приехав из Москвы, приветствую в Киеве моего друга Бориса Олейника в связи с 60-летием в актовом зале "Украина". Годы напряжённые, с одной стороны, резко выступают "свідомі незалежники", с другой – "отпетые патриоты", а плоды народного труда делят "новые русские" и "новi українцi", но в основном "старые евреи".

   Я начинаю слово: "Приветствую Вас, Борис Ильич, от секретарей Союза писателей России – Бондаренко, Дорошенко, Барановой-Гонченко…". В зале смех: вот на каких ресурсах человеческих живут москали. Я продолжаю: "А также от Юрия Бондарева, Михаила Алексеева. Валентина Распутина, Василия Белова, Владимира Карпова, Петра Проскурина…" В зале аплодисменты» [22].

   Говоря о «ценностях высшего порядка», Н.С. Трубецкой затрагивает, в частности, вопрос необходимости возложения в «здание русской культуры» «одного н того же организующего принципа»: «Таким принципом, одинаково родным для каждой племенной индивидуации русского народа, заложенным в глубине народной души и в то же время способным стать основой и для ценностей верхнего запаса, расчитанных на квалифицированных носителей высшей общерусской культуры, – является Православная Вера. Некогда именно этот принцип был жизненным нервом всей русской культуры, и именно благодаря ему западнорусская и московская индивидуации русской культуры оказались способными вновь воссоединиться» [12 – здесь и далее – Л.В.]

   Трубецкой отмечает «характерное для послепетровского периода слепое увлечение секуляризованной, обезбоженной и безбожной, антихристианской европейской культурой». Подчёркивает: «Христианской в своем целом эта европейская культура была (или, по крайней мере, хотела быть) лишь в средние века; со времени т. н. "возрождения" она стала противупоставлять себя христианству, и именно эта ее форма, противупоставленная Церкви, а в конце концов и всякой религии вообще, и усваивалась европеизованной Россией после Петра».

   И это «в значительной мере подорвало и разрушило в культурных верхах русской нации этот завещанный от предков устой русской жизни, не заменив его ничем; поскольку умонастроение этой отвергнувшей православные устои интеллигенции проникло в народные массы, оно породило в этих массах полное духовное опустошение. Но лучшие представители как простого народа, так и интеллигенции болезненно ощущали эту духовную пустоту, и, потому, религиозные искания, часто принимающие самые парадоксальные формы, являются характерной чертой жизни русского народа и интеллигенции всего послепетровского периода».

   Да, – всего периода! И, на мой взгляд, столь же неприемлемы упорные упреки «коммунистическому режиму» за де- оголтелое, повсеместное и непрерывное преследование Церкви и верующих, как и нынешнее, часто, увы, лукавое, неискреннее «воцерковление», а, по сути, – фарисейство власть имущих, «богатеньких», и к власти, богатству рвущихся «неофитов». Потому и не уверена, что: «Будущая русская культура должна стать в идеале оцерковленной сверху донизу». Да, желательно, дабы истинное Православие проникло «не только в народный быт, но и во все части здания русской культуры, вплоть до высших вершин этого здания». И – «Только тогда каждый отдельный русский человек будет находить в русской культуре полное успокоение и удовлетворение для всех самых глубинных потребностей своего духа, и только тогда русская культура будет сверху донизу единой системой, несмотря на внешнюю свою краевую и племенную дифференцированность».

   Не случайно силы мирового зла поставили сегодня основной своей целью уничтожение христианства и, в первую очередь, – Православия…

   Трубецкой свидетельствует о преобладании на Украине «прямо таки стремления к полному культурному сепаратизму», объясняя это «политикой советской власти, потворствующей культурному сепаратизму для того, чтобы этим обезоружить сепаратизм политический, далее – устранением большинства наиболее квалифицированной интеллигенции Украины от решающей роли в культурной работе и, с другой стороны, наплывом галицийской интеллигенции, национальное самосознание которой совершенно изуродовано как многовековым приобщением к духу католицизма, так и польским рабством и той атмосферой провинциально-сепаратистской национальной (точнее, – языковой) борьбы, которая всегда была так характерна для прежней Австро-Венгрии». А «известные слои населения», по мнению Трубецкого, поддерживают украинизацию более потому, что «это движение с виду направлено к отделению от Москвы», подчеркивает: «от Москвы коммунистической».

   Творчество в «верхнем этаже» культуры, по его мнению, «в котором общерусское единство сильнее всего может и должно проявляться, сейчас затруднено и искусственно ограничено, благодаря политическому господству коммунизма, который не дает другим создавать культурных ценностей, а, в то же время, сам неспособен создать высших ценностей, отвечающих сколько нибудь развитым духовным потребностям».

   Вот с последним мне трудно согласиться.

   «Но, главным образом, – продолжает Трубецкой, – увлечение украинизацией объясняется, конечно, прелестью новизны и тем, что украиноманам, долгое время подавлявшимся и загнанным в подполье, вдруг предоставили полную свободу действия. Как бы то ни было, в этой области в настоящее время несомненно наблюдается много уродливого. Украинизация обращается в какую то самоцель и порождает неэкономную и нецелесообразную растрату национальных сил».

   «В будущем, – пишет Трубецкой, – жизнь внесет, разумеется, свои поправки и очистит украинское движение от того элемента карикатурности, который внесли в это движение маниакальные фанатики культурного сепаратизма. Многое из того, что создано и создается этими ретивыми националистами, обречено на гибель и забвение».

   И мы были живыми свидетелями и, по мере возможности, участниками процесса развития науки и культуры на Украине XX века, Советской Украины. Внесения поправок и – расцвета.

   Сочувственно отмечаю следующий тезис статьи Н.С. Трубецкого: «Но самая правомерность создания особой украинской культуры, несовпадающей с великорусской, уже не подлежит отрицанию, а правильное развитие национального самосознания укажет будущим творцам этой культуры как ее естественные пределы, так и ее истинную сущность и истинную задачу, – быть особой украинской индивидуацией общерусской культуры. Только тогда культурная работа на Украине приобретет такой характер, при котором в ней получат возможность принять участие (при том, не за страх, а за совесть) действительно лучшие элементы украинского народа» [12].

   Так и было. Хотя не без огрехов и – существенных грехов! Но что же мы наблюдаем сегодня? И – главное – что ждёт завтра? Неужто в будущем Украину ждет обидная, уродливая карикатурность культуры? Ибо – обрезанной, усеченной. И она, в частности, отвергнет русских литераторов, например, – перечисленных в начале статьи? А это ведь только юбиляры уходящего года! Не верю, не хочу верить.


Вместо заключения…

   Князь, ученый, искренний патриот «всея Руси» Николай Сергеевич Трубецкой завершил свою статью словами надежды на лучших представителей украинского народа, способных решить «истинную задачу»: «Это случится тогда, когда в основу народной жизни Украины (а также и других областей России-Евразии) будет полагаться не потворство эгоистическим инстинктам и голому самоутверждению биологической особи, а примат культуры и как личное, так и национальное самопознание». И – призывал к борьбе за идеалы «всех русских, как великоруссов, так и белоруссов и украинцев» [12].

   А я, завершая, вернусь к Исповеди Николая Васильевича Гоголя. К словам о России, о её «страшных врагах душевных», о хотя бы «крупице деятельности» – долге поистине любящих. Замечу: речь идёт о единой России, естественно включающей Великую, Белую и Малую Русь.

   В главках «Нужно любить Россию», «Нужно проездиться по России» – письмах другу, графу Александру Петровичу Толстому – Гоголь напишет пожелавшему уйти в монастырь для спасения души своей: «Монастырь ваш – Россия!» [7:20].

   И – «Без любви к Богу никому не спастись, а любви к Богу у вас нет». Однако – «Трудно полюбить того, кого никто не видал. Один Христос принес и возвестил нам тайну, что в любви к братьям получаем любовь к Богу. Стоит только полюбить их так, как приказал Христос, и сама собой выйдет в итоге любовь к Богу Самому. Идите же в мир и приобретите прежде любовь к братьям. Но как полюбить братьев, как полюбить людей? Душа хочет любить одно прекрасное, а бедные люди так несовершенны и так в них мало прекрасного! Как же сделать это? Поблагодарите Бога прежде всего за то, что вы русский». «Если только возлюбит русский Россию, возлюбит и все, что ни есть в России. К этой любви нас ведет теперь Сам Бог. Без болезней и страданий, которые в таком множестве накопились внутри ее и которых виною мы сами, не почувствовал бы никто из нас к ней состраданья. А состраданье есть уже начало любви. Уже крики на бесчинства, неправды и взятки – не просто негодованье благородных на бесчестных, но вопль всей земли, послышавшей, что чужеземные враги вторгнулись в бесчисленном множестве, рассыпались по домам и наложили тяжелое ярмо на каждого человека; уже и те, которые приняли добровольно к себе в домы этих страшных врагов душевных, хотят от них освободиться сами, и не знают, как это сделать, и все сливается в один потрясающий вопль, уже и бесчувственные подвигаются. Но прямой любви еще не слышно ни в ком, – ее нет также и у вас. Вы еще не любите Россию: вы умеете только печалиться да раздражаться слухами обо всем дурном, что в ней ни делается, в вас все это производит только одну черствую досаду да уныние. Нет, это еще не любовь, далеко вам до любви, это разве только одно слишком еще отдаленное ее предвестие. Нет, если вы действительно полюбите Россию, у вас пропадет тогда сама собой та близорукая мысль, которая зародилась теперь у многих честных и даже весьма умных людей, то есть, будто в теперешнее время они уже ничего не могут сделать для России и будто они ей уже не нужны совсем; напротив, тогда только во всей силе вы почувствуете, что любовь всемогуща и что с ней возможно все сделать. Нет, если вы действительно полюбите Россию, вы будете рваться служить ей; не в губернаторы, но в капитан-исправники пойдете, – последнее место, какое ни отыщется в ней, возьмете, предпочитая одну крупицу деятельности на нем всей вашей нынешней, бездейственной и праздной жизни. Нет, вы еще не любите Россию. А не полюбивши России, не полюбить вам своих братьев, а не полюбивши своих братьев, не возгореться вам любовью к Богу, а не возгоревшись любовью к Богу, не спастись вам» [22:14].

   – Вечная Истина. И кто же – столь слеп и глух, и обуян гордыней, чтобы не принять:

   «Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: "приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира:

   Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня;

   Был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне".

   Тогда праведники скажут Ему в ответ: "Господи! когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили?

   Когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? Когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к Тебе?"

   И Царь скажет им в ответ: "истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне"» [24].

Апрель-декабрь 2015, Одесса.

Людмила Владимирова, к.м.н., член Союза писателей России (Одесса)

Примечания:

1. Гоголь Н.В. Близорукому приятелю. // Н.В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями. – М.: Эксмо, 2006. – C. 29, и http://www.litmir.co/bd/?b=10258

2. Пушкин А.С. Заметка о «Графе Нулине». // А.С. Пушкин. А.С. Пушкин. Полное собрание сочинений. – М.: «Наука». 1964. – Т. 7. Критика и публицистика. – С. 226.

3. Гоголь Н.В. – М.И. и А. В. и Е. В. Гоголь, 3 апреля 1849 г., Москва. // http://www.alexsobor.ru/hram/38-materialy/literatura/159-vo-khriste-vse-vmeste-vse-zhivy-vse-nerazluchny

4. Григорій Данилевскій. Знакомство съ Гоголемъ. (Изъ литературныхъ воспомининій.) // http://litopys.org.ua/shevchenko/danil.htm

5. Гоголь Н.В. Споры (Из письма к Л***). // Н.В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями. – М.: Эксмо, 2006. – C. 11.

6. Гоголь Н.В. О театре, об одностороннем взгляде на театр и вообще об односторонности (Письмо к гр. А. К. Т.....му) // Н.В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями. – М.: Эксмо, 2006. – C. 13, 14.

7. Гоголь Н.В. Нужно проездиться по России (Из письма к гр. А. П. Т.....му) // Н.В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями. – М.: Эксмо, 2006. – С. 19-20.

8. Гоголь Н. В. Светлое Воскресенье // Н.В. Гоголь Н.В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями. – М.: Эксмо, 2006. – C. 43-44.

9. Гоголь Н. В. Авторская исповедь. // Н.В. Гоголь Н.В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями. – М.: Эксмо, 2006. – С. 45-53.

10. Воропаев Владимир. Гоголь и русско-украинский вопрос. Интернет журнал Сретенского монастыря. http://www.pravoslavie.ru/jurnal/culture/gogolrusukr.htm

11. Гоголь Н.В. В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность. // Н.В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями. – М.: Эксмо, 2006. – С. 33-42.

12. Трубецкой Н.С. К Украинской проблеме. // http://oboguev.tripod.com/nstukr.htm

13. Пушкин А.С. Опровержение на критики. // А.С. Пушкин. А.С. Пушкин. Полное собрание сочинений. – М.: «Наука». 1964. – Т. 7. Критика и публицистика. – С. 166-198.

14. https://ru.wikipedia.org/wiki/Трубецкой,_Николай_Сергеевич

15. https://ru.wikipedia.org/wiki/Трубецкой,_Сергей_Николаевич

16. https://ru.wikipedia.org/wiki/Соловьёв,_Владимир_Сергеевич

17. https://ru.wikipedia.org/wiki/Сковорода,_Григорий_Саввич

18. Мнухин Л.А. Комментарии к письму М.И. Цветаевой П.П. Сувчинскому и Л.П. Карсавину, 9-го марта 1927 г. // Марина Цветаева. Собрание сочинений в семи томах. – Т. 7. Письма. – М.: Эллис Лак, 1995. – С. 184-188.

19. Трубецкой Н.С. Об истинном и ложном национализме // http://gumilevica.kulichki.net/TNS/tns05.htm.

20. Пушкин А.С. Путешествие из Москвы в Петербург. // А.С. Пушкин. Критика и публицистика. Полное собрание сочинений. – М.: «Наука», 1964. – Т. 7. – С. 268-305.

21. Пушкин А.С. Мнение М.Е. Лобанова о духе словесности, как иностранной, так и отечественной. // А.С. Пушкин. Критика и публицистика. Полное собрание сочинений. – М.: «Наука», 1964. – Т. 7. – С. 399-410.

22. Ганичев В.Н. А у вас гірше… // Валерий Ганичев. Всякая всячина Или русский смех на пути жизни. – М.: «Вече», 2015. – С. 19.

23. Гоголь Н.В. Нужно любить Россию (Из письма к гр. А. П. Т.....му) // Н.В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями. – М.: Эксмо, 2006. – С. 18-19, и http://www.litmir.co/bd/?b=10258

24. Евангелие от Матфея. Гл. 25, ст. 34 - 40.







ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ