БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Людмила Владимирова

«В угли бешенства вашего руку спокойно кладу…»

   Георгия Аркадьевича Шенгели (1894 - 1956) «подарил» мне Константин Георгиевич Паустовский. Затем привлек особое внимание Сергей Станиславович Куняев. А стихи и поэмы Г. Шенгели не могли оставить равнодушной.

   Предлагаемая работа – поначалу – всего лишь заметки, и – «для внутреннего употребления», может быть, задел статьи к тогда лишь грядущему юбилею Георгия Шенгели.

   В 2014-м, 2 мая – исполнилось 120 лет со дня рождения поэта. Второго мая…

   События этого дня, ночи в Одессе и определяют тональность и акценты работы, которую заканчиваю 7 декабря 2014-го. Нет ничего случайного в нашей жизни…

   За возможные повторы – простите: «У кого что болит…»

   Напоминая и о поэте, и о любимой им Одессе, начну стихами Георгия Шенгели Город (1946), обращенными к ней:

Он лежит в кукурузных долах,
У тревожных синих зыбей –
Город мужественных, веселых
И доверчивых людей.

Он гордится бронзовым Дюком,
Что на римлянина похож,
И песком по морским излукам,
И атласной обивкой лож.

Он гордится Морской Палатой
И Турецким Карантином,
И что Пушкин в нем жил когда-то,
И что Ризнич любила в нем;

Что в порту стоят броненосцы;
Что в тавернах его до утра
Сицилийцы или родоссцы
С громом резались в баккара;

Что в слободках звуки рояля
Можно слышать со всех сторон;
Что лавчонкам Пале-Рояля
Откликается Ланжерон.

Он воскресшей дышал Элладой,
С Гарибальди мечтать умел,
Он потемкинской канонадой,
Точно Вагнером, опьянел.

Он с неведением блаженным
Чудно портит любой язык:
Керосин зовет «фотоженом»
И «шаландой» шхуну и бриг…

И теперь, из бани кровавой
Выйдя вновь на ветер и свет,
Изъязвленный черной протравой,
Осиянный славой побед,

Пусть он будет, как прежде, свежим
Краснобаем и удальцом,
Чтобы шла по всем побережьям,
Как улыбка, молва о нем!


   После 2 мая 2014 года, «бани кровавой», сотворенной доморощенными (?) нелюдями, пожелания Георгия Шенгели вряд ли осуществимы. К огромному нашему сожалению и боли.

   Помню, конечно: «Что сделает перо противу лезвия, / Противу пламени спокойные чернилы?»… О, если бы они могли быть спокойными!..

   Однако, стоит вспомнить:

…Я не боец. Я мерзостно умен.
Не по руке мне хищный эспадрон,
Не по груди мне смелая кираса.

Но упивайтесь кровью поскорей:
Уже гремят у брошенных дверей
Железные ботфорты Фортинбраса.
(«Трагические эхо Эльсинора…», 1918)

   В одном из своих последних стихов («Я не был там... Швейцария, Люцерн…») Георгий Шенгели писал: «Себе гербом избрал бы якорь я…»

   …Серебряный якорь – основной и неизменный символ в гербе Одессы с имперского периода. Первый герб Одессы был утвержден 22 апреля 1798 года.

   Якорь – и на флаге Одессы, выполненном в классической структуре «триколора»:

   «Червлень (красный) – символ храбрости, мужества, неустрашимости, великодушия, любви, огня, теплоты, страсти и животворных сил.

   Серебро (белый) – символ чистоты, невинности, верности, надежности и доброты.

   Золото (золотисто-жёлтый) – символ солнечной энергии, богатства, силы, устойчивости и процветания» [1].

   «Здесь, в южной России, легли под алтарь» потомки многих народов, расскажет Г. Шенгели.

…И крепости, флоты, заводы, порты
Родятся и крепнут присягою строгой…
(Старое кладбище, 1925?)

   И – верностью Русскому языку и культуре, всех объединяющим. Так было, так будет.

   «Недаром Георгий мне выбрано имя…»

   сказал поэт в стихах Старое кладбище, заметив:

Здесь орден Георгия – образ креста,
Какие встречаются только на юге.
Над каждой могилою – орденский знак,
Плита перед ним – не плита, а кираса…

   26 ноября (7 декабря) 1769 года Екатерина Вторая Высочайшим Указом учредила высшие военные награды за храбрость и верность: Императорский Военный орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия (Орден Святого Георгия) 4-х степеней и Георгиевскую двухцветную ленту к ордену. Впоследствии, по учреждении Георгиевского креста и Георгиевской медали, и – к ним.

   Одесса основана рескриптом Екатерины II от 27 мая (7 июня) 1794 года «на самом западе новоприобретённой территории Российской империи – Новороссии» [2].

   Cегодня на Украине тех, кто почитает, носит георгиевскую ленточку, окрестили «колорадами». Их запросто могут избить, забить, убить. Сжечь. Вспомним:

   В преддверии 70-летия освобождения Одессы от фашистских захватчиков (10 апреля), «30 марта, глава пресс-службы одесского отделения партии "УДАР" Алена Балаба и активисты Евромайдана сожгли георгиевские ленточки в Вечном огне у памятника Неизвестному матросу».

   «Да, это я сегодня сожгла три колорадские ленты в Вечном огне. И сделала это потому – что это притянутый за уши символ, а не "лента победы", придуманная недалекими московскими пиарщиками», – прокомментировала свой поступок Алена Балаба…» [3].

   Ей и ее «соратникам» неведомо, что Георгиевским кавалерами были основатели, строители, защитники Одессы: генерал-фельдмаршал, князь Г.А. Потемкин, Генералиссимус, князь А.В. Суворов, инженер-генерал-майор Ф. Деволан, вице-адмирал О.М. Дерибас, генерал-лейтенант, герцог А. де Ришелье, генерал от инфантерии, граф А.Ф. Ланжерон, Черноморский атаман, полковник А. Головатый, Черноморский атаман, полковник З. Чапига, Наказной атаман Бугского казачьего войска, генерал-майор Н.Р. Кантакузен, генерал от медицины Н.И. Пирогов и десятки других.

   В том числе – и прапорщик артиллерии А.П. Щеголев, герой обороны Одессы (1854). Проходя мимо нашей пушки на Приморском бульваре, достойные одесситы не могут не поклониться его памяти: «Батарея его из 4-х орудий 6,5 часов сражалась против 400 пушек 9 кораблей англо-французской эскадры. И противник вынужден был отступить. За этот бой он сразу получил чин штабс-капитана, минуя два промежуточных звания и был награжден Георгиевским крестом и золотым оружием. Впоследствии генерал-майор Щеголев А.П. отличился при взятии Плевны (1877 г)» [4].

   И – военный капельмейстер М.А. Кюсс, который, «едучи добровольцем в Порт-Артур, после начала русско-японской войны 1904 г., написал знаменитый вальс "Амурские волны", посвятив его любимой женщине-одесситке Вере Яковлевне Криленко. В последние дни перед сдачей крепости Порт-Артур, показал себя героем в боях на горе Высокая. Где был ранен. За свой героизм был представлен к Георгиевскому кресту. Добровольцем он также ушел на 1-ю Мировую войну. Где был также представлен за свой героизм ко второму Георгиевскому кресту. Когда в Одессу пришли румынско - германские оккупанты, Кюсс демонстративно надел свои ордена, полученные им в 2-х войнах. Расстрелян румынами в тире Одесского пехотного училища, в ноябре 1941 г.» [4].

   И – сама Вера Криленко, жившая с Максом Кюссом на одной улице в Одессе – на Екатерининской, дочь контр-адмирала, ставшая сестрой милосердия: «В 1905 г. она вышла замуж за военного моряка (мичмана флота), который в том же году погиб в Порт-Артуре. Вера Яковлевна отправилась на могилу к мужу, одновременно желая служить сестрой милосердия в морском госпитале Порт-Артура». Она «осталась жить в Порт-Артуре, оказывая помощь раненым непосредственно на укреплениях крепости. За свой героизм была награждена Георгиевской медалью. После сдачи крепости японцам стала ухаживать за могилами русских солдат. 40 лет была смотрительницей Русского кладбища Порт-Артура. Она настояла на том, чтобы японские власти на кладбище поставили храм-памятник Русскому солдату, который и сейчас стоит там. Когда Порт-Артур был занят советскими войсками, она вскоре умерла. Хоронили ее с высшими воинскими почестями» [4].

   Такой вот «притянутый за уши символ» – Георгиевская лента…

   Но вернемся к Георгию Шенгели.

   В стихах Ермолов (1920) – стоит их вспомнить в Лермонтовский год! – он скажет:

…Когда июльским днем с Кавказа весть пришла
О том, что Лермонтов застрелен на дуэли.
Он хрустнул пальцами и над столом поник,
Дыбились волоса, и клокотали брови,
А ночью три строки легло в его дневник:
«Меня там не было; я бы удвоил крови.
Убийцу сей же час я бы послал в поход
В передовой огонь, в дозоры и патрули,
Я по хронометру расчислил бы вперед,
Как долго жить ему до справедливой пули».

   Кстати, Алексей Петрович Ермолов, русский военачальник и государственный деятель, участник многих крупных войн, помимо многих других наград, был удостоен Орденов Святого Георгия 3-х степеней (4, 3, 2).

   В диптихе Дом (1920) Г. Шенгели, описывая одесский дом, где «Порой там бал плыл на паркете скользком / И Воронцов, идя с хозяйкой в "польском", / Взор уксусный на Пушкина цедил», замечает: «Сошлись два мира в смертном поединке»…

   Неужто, снова – сошлись?..


   «О первой встрече с Шенгели…»

   В далекой юности, неоднократно читая повесть Паустовского Время больших ожиданий, я почему-то обратила особое внимание на главу: Скандал с благородной целью. Напомню: она рассказывает об одном из литературных событий в Одессе, вероятно, летом 1921 года.

   Афиши «цвета жидкого помидорного сока» извещали, что «на днях на Пушкинской в каком-то пустующем зале состоится феерический вечер всех одесских поэтов.

   Наискось через всю афишу большими буквами была оттиснута черная надпись:

   "В к о н ц е в е ч е р а б у д у т б и т ь п о э т а
Г е о р г и я Ш е н г е л и!"
Внизу в скобках кто-то чернилами приписал:
"Если он осмелится прийти".

   Билеты на этот вечер стоили дорого. Их распродали в течение трех часов».

   Скандал, пусть не такой, как задумывали, но состоялся. Во всяком случае, «публика не догадалась потребовать деньги обратно». Оказалось, он был устроен с благородной целью. Уполномоченный особой Детской комиссии при ВЦИКе договорился с одесскими поэтами об этом вечере «для помощи беспризорным». А дабы выручка была побольше, решено было «устроить какую-нибудь сенсацию». Вот и разыграли «литературный скандал с избиением Шенгели». И хотя избиение не состоялось, но «билеты были раскуплены нарасхват, и уполномоченный Деткомиссии пребывал в полном восторге. Он даже мечтал повторить такой вечер».

   Кстати, «Шенгели охотно согласился стать героем скандала со столь благородной целью», – пишет Паустовский. Он упоминает, что в вечере принимали участие поэты Владимир Нарбут, Валентин Катаев, Семен Кирсанов – «тогда еще безусый мальчик, очень задиристый и крикливый», Эдуард Багрицкий. И, конечно, – Шенгели:

   «Поэт Георгий Аркадьевич Шенгели был добрый человек, но с несколько экзотической внешностью. <…> Тонкое лицо Шенгели во время схваток с одесскими поэтами бледнело и казалось выточенным из мрамора. <…> Шенгели был высок, глаза его по-юношески сверкали. Он ходил по Одессе в тропическом пробковом шлеме и босиком. <…> Шенгели обладал эрудицией, писал изысканные стихи, переводил французских поэтов и был человеком, расположенным к людям и воспитанным.

   Эти свойства Шенгели делали его чужаком для многих одесских поэтов – юношей нарочито развязных, гордившихся тем, что они не заражены никакими "штучками", в особенности такими смертными грехами, как чрезмерная интеллигентность и терпимость».

   Паустовский вспоминает о первой встрече с Шенгели «в начале мировой войны на поэзо-концерте Игоря Северянина», стихи Шенгели – «о его родной щебенчатой Керчи, о древнейшей земле, где в "глине одичалой спят сарматы, скифы, гунны, венды, – и неоглядные легенды неувядаемо томят"». Приводит и строчки: «Несу в себе дыхание приливов, / И кровь моя, как некогда, нагрета / Одною с южным морем теплотой…» [5:144-151].

   Познакомившись с письмами Паустовского, я выписала из них:

   «Вспомнил о Северянине, о Шенгели и как-то сразу полюбил их просто и сильно, полюбил не как поэтов, а как людей, чуждых действительности, измученных, прекрасных.

   Ведь нужны смелость, безумие, фанатизм, чтобы сохранить теперь свою душу нетронутой. <…>

   Дома Галя мне дала справку адресного стола – Шенгелли, Георгий Аркадьевич, мещанин гор. Минска значился в доме № 8 по Владимирской улице и 12/I – 17 года выбыл, не указав адреса.

   Я дома напился чаю и поехал к нему. Это за военным госпиталем, на окраине, около Введенских гор. Фабричная улица вся в харчевнях и двухэтажных облезлых домах. № 8 – дом из красного кирпича, весь облупленный – внизу москательная лавочка. Лестница темная, деревянная, пахнет кухней и сыростью. Живут фельдшера, зубные техники, какая-то мелюзга. Мне сказали, что он уехал, куда неизвестно. Но я все-таки найду его. Когда я искал его по скользкой чадной лестнице – я думал о том, что он, должно быть, очень беден, и мне было больно до слез» [6].

   «…Днем поиски Шенгелли; узнал лишь, что 19 января он уехал в Минск» [7].


   «Верный рыцарь Поэзии»

   Г.А. Шенгели издал 17 книг своих стихотворений, но как поэт он мало известен сегодня. Более – как переводчик Вольтера, Гюго, Байрона, Бодлера, Верхарна, Леконта де Лилля, Эредиа, Эрнани и др. Как автор книг, статей по теории стихосложения (Трактат о русском стихе, 1923; О лирической композиции, 1925; Техника стиха, 1940). За Трактат о русском стихе удостоен звания действительного члена Государственной Академии художественных наук (ГАХН). Приглашен В. Брюсовым в Литературный институт профессором, читать курс энциклопедии стиха. Был «виртуозом стихотворного экспромта, а также отличным рисовальщиком, автором множества портретных зарисовок, изображающих, в основном, литераторов» [8:539].

   Знал всех знаменитых поэтов Серебряного века, общался с ними. Писал о себе:

Он знал их всех и видел всех почти:
Валерия, Андрея, Константина,
Максимильяна, Осипа, Бориса,
Ивана, Игоря, Сергея, Анну,
Владимира, Марину, Вячеслава
И Александра – небывалый хор,
Четырнадцатизвездное созвездье!

   Написал стихи А. Ахматовой, М. Волошину, И. Северянину, А. Грину и др.

   «В 1925-1927 годах Шенгели избирают Председателем Всероссийского Союза поэтов. "Георгий Аркадьевич устраивал всех, – вспоминал в начале 70-х Рюрик Ивнев, – подлинный поэт, он вызывал уважение своими обширными познаниями, был объективен"» [9:118].

   Из комментария к письму Марины Цветаевой узнаю, что Шенгели «работал в издательском секторе Всероссийского Союза поэтов», мог содействовать предоставлению поэтам академического пайка. И – «После отъезда в мае 1922 г. Цветаевой за границу некоторое время жил в ее квартире в Борисоглебском переулке» [10].

   Михаил Шаповалов, составитель сборника поэм Шенгели Вихрь железный, пишет: «По воспоминаниям современников, Георгий Аркадьевич Шенгели был честным, бескомпромиссным человеком, до конца дней своих оставшимся верным рыцарем Поэзии.

   Безразличный в быту, он считал достаточным для литературного труда следующие условия:

   – Мне довольно, чтобы была крыша над головой, стол, на нем пишущая машинка, а слева полка со словарями» [9:119].

   Верный рыцарь поэзии… Я бы расширила: верный рыцарь слова, причем, не произвольного, но – выверенного, больше того: посылаемого. Вот его стихи 1917 года Словарь:

Коринф. Коричневый. Коринка. Карий.
Колье гортанно прозвучавших слов.
Отраден мой сегодняшний улов:
Мир и словарь – как море и акварий.
Разглядывай резьбу радиолярий
Не под покровом громовых валов,
Но в хрустале недвижимых слоев,
И бережливым будь, что антикварий.
Так в малом целый познается мир.
Так в блеске золота раскрыт Офир,
И слово легкое – стигмат вселенной.
Люблю слова, певучую их плоть:
Моей душе, неколебимо пленной,
Их вестниками воли шлет Господь.

   Не могу не вспомнить и строки, близкие каждому, кто осмеливается назвать себя поэтом:

Да, стиснуть зубы, губы сжать, как шпагу,
Перо в тугие пальцы вплавить, сердце
Взнуздать и мысль рассечь ланцетом – вот
Поэта полуночный подвиг...
(Поэту, 1921)

   Или – те, что бередили чувства и будили мысль современников поэта:

Друзья! Мы – римляне. И скорби нет предела.
В осеннем воздухе размывчиво паря,
Над гордым форумом давно отпламенела
Золоторжавая закатная заря.

Друзья! Мы – римляне. Над форумом державным
В осеннем воздухе густеет долгий мрак.
Не флейты слышатся: со скрипом своенравным
Телеги тянутся, клубится вой собак.

Друзья! Мы – римляне. Мы истекаем кровью.
Владетели богатств, не оберегши их,
К неумолимому идем средневековью
В печалях осени, в томлениях ночных.

Но будем – римляне! Коль миром обветшалым
Нам уготован путь по варварской земле,
То мы труверами к суровым феодалам
Пойдем, Орфеев знак наметив на челе.

Вливаясь в музыку, рычанье бури – немо.
Какое торжество, друзья, нас озарит,
Когда, отъяв перо от боевого шлема,
Его разбойник-граф в чернила погрузит.

Пусть ночь надвинулась. Пусть мчится вихрь пожара,
К моим пророческим прислушайтесь словам:
Друзья! Мы – римляне! И я приход Ронсара
В движении веков предвозвещаю вам!
(Поэтам, 1918)

   «Боже мой, Боже мой!.. Всё это было…»

   Строка – из удивительно светлых, теплых стихов Г. Шенгели 1946 года – воспоминаний детства: «Окна распахнуты, спущены шторы…».

   Родился Г.А. Шенгели в г. Темрюке на Кубани в 1894 году, в семье адвоката. «Одни корни будущего поэта уходили в соседнюю Грузию (он был внуком грузинского священника), а другие – в далекую Далмацию» [11]. Рано остался сиротой, воспитывался бабушкой Марией Николаевной Дыбской (умерла в декабре 1914 г. в Керчи). Из послесловия автора к Византийской повести Повар базилевса (18 марта 1946) узнаем, что «прадед по материнской линии Николай Григорьевич Вускович-Кулев был по происхождению далмат из Рагузы и приходился двоюродным братом тому "хитрому хорвату Кулисичу", о котором упоминает в своих "Записках" Ф.Ф. Вигель, служивший в 1825-26 гг. Керченским градоначальником. Прадед родился в конце XVIII в. (кажется в 1796 г.)» [12].

   Учился Г. Шенгели в керченской гимназии. Рано испытал влияние В. Брюсова, в частности, его поэмы Искушение: «…"сошел с ума" от поэмы <…> она совпала с моими полудетскими томлениями и тревогами, с мучительными поисками "смысла жизни", "категорического императива", "границ познания" и т.п., она полностью отозвалась на то нытье в коленках, которое я испытывал, карабкаясь по кручам Канта, Спенсера, Шопенгауэра, Авенариуса, Фейербаха и других – вплоть до Сведенборга <…> я переписал ее микроскопическими буквами на листок тончайшей бумаги, зашил в клочок замши и ладанкою надел на шею…» Пожертвовав «золотым крестильным крестиком» [9:119].

   Не будем спешить с осуждением. Вспоминается юная Марина Цветаева с Наполеоном в окладе иконы, Валя-Валентина из стихов Э. Багрицкого Смерть пионерки, Овод… Да мало ли? Судить – легко, а вот понять… Сверяя с верным пониманием времени?..

   И главное: «Поэт – это его стихи», хотя бы – вот эти строки из стихов «Встало утро сухо-золотое…», 1918 года:

…Я проснулся долго до рассвета,
Холодел в блуждающей тревоге,
А потом открыл святую книгу,
Вышло Откровенье Иоанна.
Тут и встало золотое утро,
И леса вновь родились в долинах,
И на росном склоне Карадага
Белым облачком повисли козы.
Я и взял мой посох кизиловый,
Винограду, яблоков и вышел,
Откровенье защитив от ветра
Грубым камнем с берега морского.

   В конце 1913-го – в Керчи состоялась Олимпиада футуристов с участием Игоря Северянина, Владимира Маяковского, Давида Бурлюка, Вадима Баяна. Шенгели посетил ее, читал поэтам свои стихи. Северянин стихи похвалил.

   Первая книга, по окончании гимназии, – Розы с кладбища (1914). Впоследствии, беспощадно требовательный к себе, он разыскивает экземпляры и… уничтожает. Следующие: Зеркала потускневшие, Лебеди закатные (1915).

   В 1914-м поступает в Харьковский университет, «пропадает в Харьковской публичной библиотеке», голодает: «…бывали в 14-м и 15-м году времена, когда Георгий Шенгели лежал круглые сутки у себя на лежанке в какой-то клетушке на Журавлевке в районе Технологического сада – лежал потому, что ему нечего было есть, а он знал, что в таком, лежачем, положении он сэкономит малую толику сил…» [9:120].

   Весной 1916-го выходит сборник стихов: Гонг. Огромный успех. Выступление в зале городской думы в Петрограде с И. Северяниным, бисировал 14 раз, сотни экземпляров сборника были раскуплены тотчас. Были и турне по разным городам.

   Юрий Олеша вспоминал: «Первая моя встреча с Георгием Шенгели состоялась тогда, когда я, будучи мальчиком, но уже чувствуя, что в мире есть поэзия, и уже понимая краем души, что я буду служить ей, увидел его на сцене театра в Одессе – давно, давно, когда он выступал как докладчик о творчестве Северянина и как чтец своих стихов. Он поразил меня, потряс навсегда. В черном сюртуке, молодой, красивый, таинственный, мерцая золотыми, как мне тогда показалось, глазами, он читал необычайной красоты стихи, из которых я тогда понял, что это рыцарь слова, звука, воображения...» [13:57].

   В 1917-м – знакомство с М. Волошиным, уроки искусства перевода.

   Безоговорочно принял Октябрьскую революцию. Председатель Харьковского губернского литературного комитета, комиссар искусств в Севастополе. В Крыму и Одессе пишет листовки и воззвания. 1921 году в Одессе издает Трактат о русском стихе и книгу стихов Изразец, начинает работу над переводами.

   К.Г. Паустовский вспоминал: «Зима стояла свирепая. Море замерзло от порта до Малого Фонтана. Жестокий норд-ост полировал гранитные мостовые. Снег не выпал ни разу, и от этого холод казался гораздо холоднее, чем если бы на улицах лежал снег». И когда «ветер злорадно выл на перекрестках», «…Я ложился, наваливал на себя все теплое, что у меня было, и читал при свете коптилки стихи Хосе Мариа Эредиа в переводе Георгия Шенгели. Стихи были изданы в Одессе в этот голодный год, и я могу засвидетельствовать, что они не ослабили нашего мужества. Мы чувствовали себя стойкими, как римляне, и вспоминали стихи того же Шенгели: "Друзья, мы римляне, мы истекаем кровью..." Кровью мы, конечно, не истекали, но все же и нам, молодым и веселым людям, бывало иногда чересчур холодно и голодно. Но никто не роптал» [14].

   В 1922-м году Георгий Шенгели переезжает в Москву.

   Основные его книги: Раковина (1922), Норд (1927), Планер (1935), Избранные стихи (1939). Экземпляр последнего сборника был найден в кармане гимнастерки убитого бойца: книга прострелена насквозь немецкой пулей, обагрена кровью русского юноши.

   В послевоенные годы поэт тяжело болел, страдал от невозможности переиздания своих стихов, издания новых. В наше время изданы книги: Вихрь железный. Поэмы (1988), сборник избранного Иноходец (1997).


   «О книжный плен!..»

   Читаю эти стихи Георгия Шенгели и невольно вспоминаю слова Марины Цветаевой: «Книги – гибель. Много читавший не может быть счастлив. Ведь счастье всегда бессознательно, счастье только бессознательность» [15]. Несомненно, каждый, много читающий, сыздетства – «книгоглотатель», знает это по себе. Ну, а пишущий, тем паче, – переводчик не может не принять строки:

О книжный плен! Истаял год, как льдина.
Полнее папки и пестрей тетради, –
И сны гудят суровым сквозняком,
Последний пепел унося в просторы.
Уходит жизнь, но остается книга…
(1925?)

   Знакомство с поэмами Георгия Шенгели: Поручик Мертвецов (зловещая сатира!), Девятьсот пятый (яростная «музыка революции» – по Блоку), Пушки в Кремле (наполеоновские орудия, их судьба), Гарм (борьба с басмачами в Таджикистане), Ушедшие в камень (о крымском подполье 1919 года); с Византийской повестью Повар базилевса, многими стихами позволило убедиться: Георгий Шенгели – незаурядный поэт глубочайшей эрудиции; и чувство, и слово – спаяны воедино, вспомнить цветаевское:

   «Равенство дара души и глагола – вот поэт. <...> Чувствуешь, но не пишешь – не поэт (где же слово?), пишешь, но не чувствуешь – не поэт (где же душа?). Где суть? Где форма? Тождество. Неделимость сути и формы – вот поэт. Естественно, что не пишущего, но чувствующего предпочту не чувствующему, но пишущему. Первый, может быть, поэт – завтра. Или завтрашний святой. Или герой. Второй (стихотворец) – вообще ничто. И имя ему – легион» [16].

   Обозначенный Шаповаловым «ярлык – "травил Маяковского"» (книга Шенгели Маяковский во весь рост, 1927), при всей моей искренней любви к В. Маяковскому, как и «модернистская» поэма Эфемера (1946), в которой, кстати, нельзя не узнать города Причерноморья (Севастополь?), явившегося автору «во сне», никак не затмили моего интереса и признательности Георгию Шенгели.

   Признаюсь, поколебала слегка работа Вадима Перельмутера. Но – благо! – не втянута ни в какие литературные и окололитературные «тусовки», и могу «сметь свое суждение иметь». С тезисом Шенгели «Поэзия Маяковского и есть поэзия люмпен-мещанства» позволю себе не согласиться, а вот общие положения и сегодня весьма актуальны:

   «В большом городе психика люмпен-мещанина заостряется до последних пределов. Картины роскоши, непрестанно встающие перед глазами, картины социального неравенства – резче подчеркивают неприкаянность люмпен-мещанина и напряженнее культивируют в нем беспредметно-революционные тенденции. Подлинная революционность пролетариата знает своего противника, видит мишень для стрельбы. Революционность люмпен-мещанина – разбрасывается: враг – крупный буржуа, но враг и интеллигент, – инженер или профессор. Враги книги; враги – чистые воротнички; враги – признанные писатели и художники, – и не потому, что они пишут "не так", а потому, что они – "признанные". Враги студенты и гимназисты, – потому что они "французский знают", а люмпен-мещанин не успел оному языку научиться... И при наличии некоторой активности и жизненной цепкости, люмпен-мещанин выступает борцом против всех этих своих врагов... Люмпен-мещанин создает свою поэзию, – поэзию индивидуализма, агрессивности, грубости, и при наличии некоторого таланта, при болезненной общественной нервности критической эпохи добивается порой заметного успеха» [13:67-68].

   Впрочем, о психологии, «цивилизации лавочников» столько сказано, написано, и, прежде всего, Русскими философами, литераторами, что перечисления и ссылки, анализ, могли бы составить тома. Самое существенное и опасное, что конечный пункт «цивилизации лавочников» – фашизм, о чем мне уже давно приходилось писать. Истинно Русскому духу пока что не грозившая идеология и практика.

   Вспомнила отчего-то лермонтовского Фаталиста, читая в поэме Эфемера [17]:

…Но все должно свершиться,
Что век в себе взрастил:
Кровавый бред Артура,
Цусимы черный бред,
Потемкинская сага,
Святая клятва Шмидта,
Расстрел на Березани,
Столыпин и Азеф.

   И – не устаю мечтать, дабы было побольше домов, где:

…врождено уменье
В любой душе застылой
Найти струну живую
И тронуть ту струну.

   Роднят и строки стихов «Доверчив я. Обманут десять раз…» (1927):

Доверчив я. Обманут десять раз, –
В одиннадцатый каждому поверю:
Мне светел блеск любых свинцовых глаз,
И будущего – прошлым я не мерю...
… Но трое клеймлено неизгладимо,
Но трем – преображающего грима
Еще изобрести не удалось.
Сквозь гордый жест, сквозь благородство взора
Я узнаю их наповал, насквозь:
Шпиона, проститутку и актера!

   Сколько же их развелось! Вторые – не столько несчастные «ночные бабочки», а третьи, разумеется, – не артисты театров…

   Как и любому, не лишенному чувств и разума, приходится порою тосковать: вот бы «Укрыться от лондонской дымки» и –

…Забыть обезьяньи ужимки
Эпохи, смеющейся мне,
И с пыльных страниц «детектива»,
Вникая в нелепую суть
И бровь изгибая брезгливо,
Полпорции жизни глотнуть.
(1950)

   Хотя бы – полпорции…

   А когда – невмоготу, помогает, заставляя улыбнуться:

Разлад с собою, с окруженьем – ложь,
В душе – лохмотья, но всегда найдешь
Средь барахла, среди клоков рогожи
Былой завет: терпи, терпи, казак!
Ты говоришь: «кругом тоска». – Ну что же:
Венчался же в Бердичеве Бальзак!
(1951)

   22 июня 1952 года «рафинированный интеллектуал», эстет Георгий Шенгели написал очень понятные мне стихи Годовщина. «Дитя войны» – все-таки…

На одиннадцать лет хватило
Грома рыжего той зари,
Где лохматая вонь тротила
Прорычала душе: «Замри!»
Да; сегодня, зарю встречая
Тем же холодом вдоль хребта,
Я дрожащую чашку чая
Еле-еле донес до рта.
Не от нервности иль озноба:
Просто дела рука ждала,
Просто выдержанная злоба
Снова голову подняла!
Да; сегодня, встав на рассвете,
Ожидая взрыва луча,
Вновь мечтал я о пистолете
И о должности палача!

   В 1953-м году родятся стихи «С Дону выдачи нет!» Сегодня особенно интересные…

«С Дону выдачи нет!»
Хорошо в старину порешили!
Клином сходится свет, –
Но укрытье находится силе;
Есть надежде приют;
Есть исход и забвенье ошибке;
И отверженный люд
Может крылья расправить улыбке…
Но – минули века;
Нет нигде безвозвратного Дона;
И бродяга-тоска
Бесприютна, бездомна, – бездонна!

   Но самое-самое, тем паче, – сегодня – стихи от 31 июля 1942-го:

   * * *

Мы живем на звезде. На зеленой.
Мы живем на зеленой звезде,
Где спокойные пальмы и клены
К затененной клонятся воде.

Мы живем на звезде. На лазурной.
Мы живем на лазурной звезде,
Где Гольфштром извивается бурный,
Зарождаясь в прозрачной воде.

Но кому-то захочется славой
Прогреметь навсегда и везде, –
И живем на звезде, на кровавой,
И живем на кровавой звезде.


   «Мой вечный властелин…»

   Вряд ли мы найдем хоть одного Русского поэта, который не упомянул бы в своих стихах «магическое слово "Пушкин"» [18]. У Георгия Шенгели – много таких стихов. Это – и Державин, и «Прибой на гравии прибрежном…», и Натали, и Льстец, и К портрету А.О. Россети, и Встреча, и «Вот взяли, Пушкин, Вас и переставили…», и мн.др. Кстати, поэмы Пушкин в Кремле, как учит Краткая литературная энциклопедия [19], похоже, не было. Пушки – были…

   В 1917 году родились стихи:

   Рукописи Пушкина

Как нежны, как надрывно милы
И этот пыльный аромат,
И порыжелые чернилы,
И росчерков округлый ряд.
В сияньи Крымских побережий,
В Михайловской тиши, – один, –
Размашистые эти мрежи
Сплетал мой вечный властелин.
Как выскажу? И слов мне мало:
Здесь, где моя легла слеза,
Его рука перебегала
И медлили Его глаза.
И эти влажные напевы
Неистлеваемым зерном
Вздымают золотые севы
На поле выжженном моем.

   А в 1918-м –

   Надпись на томике Пушкина

Теперь навек он мой: вот этот старый, скромный
И как молитвенник переплетенный том.
С любовью тихою, с тревогой неуемной
К нему задумчивым склоняюсь я челом.
И первые листы: сияет лоб высокий,
И кудри буйствуют, – а утомленный взор
И слабым почерком начертанные строки
Неуловляемый бросают мне укор.
Томлюсь раскаяньем. Прости, что не умею
Весь мой тебе отдать пустой и шумный день.
Прости, что робок я и перейти не смею
Туда, где носится твоя святая тень.

   Твоя святая тень…

   – Второй год, Георгий Аркадьевич, вторую позднюю, дождливую, тоскливую осень, гололедную зиму, там, в центре нашей Одессы, вблизи Оперного театра, лежит на земле попираемая ногами… «Тень Пушкина» – «креативное изделие», так называемый «памятный знак»! В грязи, нечистотах, свидетельствуя о полном падении, моральном ничтожестве устроителей и оберегателей! А я… Мало сказать: «Томлюсь раскаяньем»…

   В 1919-м году, в стихах Никитские ворота, Г. Шенгели скажет:

…Я вышел к ним, медлительный прохожий.
Ломило обмороженные ноги,
И до обеда было далеко.
И вижу вдруг: в февральскую лазурь
Возносится осеребренный купол,
И тонкая, как нитка, балюстрада
Овалом узким ограждает крест.
И понял я: мне уходить нельзя
И некуда уйти от этой церкви;
Я разгадаю здесь то, что томило,
Невыразимо нежило меня.
Здесь и забвенный разгадаю сон,
Что мальчиком я многократно видел:
Простые линии в лазури, церковь,
И радость, и предчувствие беды.
И я стоял. И солнце отклонилось.
Газетчик на углу ларек свой запер, –
А тайна непрестанно наплывала
И отлетала снова… А потом
Всё это рассказал я другу. Он же
В ответ: «А знаешь, в этой самой церкви
Венчался Пушкин». Тут лишь понял я,
Что значила тех линий простота,
И свет, и крест, и тихое томленье,
И радость, и предчувствие беды.

   «Газетчик на углу ларек свой запер…», – шепчу я, мысленным взором наблюдая, как и он, и служащие Сбербанка России, что – в пяти метрах от «памятного знака», ничтоже сумняшеся, предельно равнодушно попирая ногами «Тень Пушкина», расходятся по домам…

   Второго мая 2014 года, в день 120-летия Георгия Шенгели, мастерски спланированная, и, наверняка, хорошо проплаченная провокация, окончившаяся Трагедией, состоялась. Отныне и навеки имя ей – «Одесская Хатынь». И – впрямь: операция с кодовым названием «Ола» – от словосочетания «мизбах а-ола», что в переводе с иврита значит «Жертвенник всесожжения» («Холокост»)?!.

   А началом – «Тень Пушкина»…

   Еще в 1933 году Георгий Шенгели написал в стихах «Так нет же! нет же! нет же! нет!..»:

…Я был поэт! Я есмь поэт!
И я всегда поэтом буду!

Мой тесен мир: он в мутном сне,
Он огражден вседневной ширмой,
Но звезды падают ко мне
И говорят... Огромен мир мой!

…Всё сохраню, всё пронесу, –
И вечность, что открыл мне Пушкин,
И краткий миг, когда в лесу
Отмерил жизнь мне плач кукушки.

И никого не надо мне!
Один пройду, один промучусь, –
Пока в трущобе, в тишине,
Последней судорогой скрючусь!...

   Закончит Шенгели строками из стихов А.С. Пушкина Козлову, Русскому воину, поэту, в 39 лет парализованному, в 42 года ослепшему. Признался наш Александр Сергеевич:

…А я, коль стих единый мой
Тебе мгновенье дал отрады,
Я не хочу другой награды –
Недаром темною стезей
Я проходил пустыню мира;
О нет! недаром жизнь и лира
Мне были вверены судьбой!

   О, как же дорого это понимание: недаром! Недаром и повторит эти две последние строчки Георгий Шенгели…

   И как, всё это зная, и мне не повторять вслед за ним? –

Так нет же! нет же! нет же! нет!
Не уступлю дневному блуду!..

   «Кто в сердце времени всем существом проник…»

   Особое внимание привлекла в свое время публикация Сергеем Станиславовичем Куняевым двух отрывков из огромной поэмы Г. Шенгели Сталин, и – его статья, предваряющая отрывки [20]. В. Перельмутер определяет как «"эпический цикл" – пятнадцать (!) поэм» [13:71].

   Эта поэма, свидетельствует Сергей Куняев, – «не гимн и не акафист», как иные стихи некоторых советских поэтов, заполонившие страницы изданий. Она, написанная в 1937 году, «не была опубликована ни при жизни вождя, ни при жизни самого поэта, ни даже после его смерти». Не нашлось места «эпохальному эпическому труду» Г. Шенгели, «даже отрывкам из него», и в последнем сборнике поэта Иноходец – «в составлении Вадима Перельмутера». Не вяжется с образом «законченного либерала по перестроечным лекалам», который «из Шенгели вылепили» [20:140].

   С. Куняев вспоминает и «незаурядные стихотворные "сталинские" циклы» Пастернака (первого, написавшего «на русском языке поэтические славословия Сталину»), Мандельштама, Даниила Андреева, и – «стихи, посвященные Сталину Вадимом Шефнером, Арсением Тарковским, Давидом Самойловым», заметив, что если стихи Шефнера и Самойлова «были напечатаны еще в 40-е годы», то «торжественная ода Тарковского на смерть вождя была обнаружена сравнительно недавно в архиве "Литературной газеты", присланная туда через неделю после смерти Сталина и так и не попавшая в печать» [20:140]. И приводит две строфы Тарковского, первая из них:

Миновала неделя немыслимой этой разлуки.
Трудно сердцу сыновнему сердце его пережить,
Трудно этим рукам пережить эти сильные руки
И свое повседневное малое дело вершить.

   Вспоминает и стихи 1962 года Моисея Цетлина – «историка, специалиста по античной культуре и талантливого поэта, издавшего при жизни одну-единственную книжку стихов уже на склоне лет» [20: 141]. Стихи – ответ на евтушенковское Наследники Сталина.

   Помню, помню, какое острое чувство вызвало последнее! Ужаса, омерзения!

   Этот гроб, что «…чуть дымился. / Дыханье из гроба текло, / когда выносили его / из дверей мавзолея…» Студентке мединститута, знакомой с «анатомкой», увлекшейся психиатрией, паранойей звучало: «Угрюмо сжимая / набальзамированные кулаки, / в нем к щели глазами приник / человек, притворившийся мертвым». Он, якобы, хотел «запомнить / всех тех, кто его выносил, – / рязанских и курских молоденьких новобранцев, / чтоб как-нибудь после набраться для вылазки сил, / и встать из земли, / и до них, / неразумных, / добраться». Этот поставленный «в гробу телефон», по которому «кому-то опять / сообщает свои указания Сталин»!..

   Не приняла эту жуть! Тем более, что знала ведь и другие стихи Евтушенко, славящие Сталина. Например, из сборника Разведчики грядущего (1952), строки:

Я знаю:
грядущее видя вокруг
склоняется
этой ночью
самый мой лучший на свете друг
в Кремле
над столом рабочим...

   Знала и читала – чтица! – его Интимную лирику…

   И – как хотите! – невытравимо: втройне холодный мартовский день; одиннадцатилетняя девочка в пионерском галстуке, с черно-красной повязкой на рукаве, стоящая в почетном карауле у портрета Сталина; идущие мимо, склоняющие головы, заплаканные малыши и старшие, салютующие, ровесники… И – неудержимые слезы, а ведь нельзя – в карауле! А еще – стихи:

Оно пришло, не ожидая зова,
Пришло само – и не сдержать его...
Позвольте ж мне сказать Вам это слово,
Простое слово сердца моего…

   С тех пор – десятки стихов, знаемых наизусть, но лишь некоторые – Некрасова, и вот эти – Михаила Исаковского – в любое время дня и ночи – безошибочно!

   А еще – не забыть – исключение из школы (на три дня) секретаря комсомольской организации школы, «идущей на золотую медаль», всего лишь за вопрос, заданный на уроке истории после XX съезда КПСС: «А почему вы все раньше молчали?!» И – за отказ сесть, не получив ответа…

   Жаль, думаю сегодня, что тогда (и так долго после!) не знала я стихов М. Цетлина! Острейших, конечно, но… Вот они, обращенные к Е. Евтушенко:

Термидорьянец! Паскуда! Смазливый бабий угодник!
Кого, импотент, ты порочишь блудливым своим языком?!
Вождя, что создал эту землю, воздвиг этот мир, этот дом,
Порочишь, щенок, последней следуя моде!

Кого ты лягнуть вознамерился, жалкая мразь,
И тявкаешь ты на него, рифмоплет желторото-слюнявый!
Ведь он полубог, не чета вам, погрязшим в бесславье:
Пигмеям, рабам, подлипалам, зарывшимся по уши в грязь!

Он древних трагедий герой, им ныне и присно пребудет!
Эсхил и Шекспир! Резец флорентийца суровый!
Канкан каннибальский у трупа ужель не разбудит
Презренье и гнев к вашей грязной объевшейся своре?

   Увы… Эта «грязная объевшаяся свора» обладает уникальной способностью неудержимо размножаться, подобно тараканам, особеннно в критические для государственности дни, собственно, и создавая их…

   Через 30 лет, 11 октября 1994 года Татьяна Глушкова написала стихи [21], не зная, свидетельствует С. Куняев, строк Моисея Цетлина:

   Генералиссимус

Он не для вас. Он для Шекспира,
для Пушкина, Карамзина,
былой властитель полумира,
чья сыть, чья мантия красна…

Чей белый китель так сверкает,
как в небе облачко – в тот час,
когда Спаситель воскресает
и смотрит ласково на нас...

И вот уже отверсты храмы,
и Лета Многая поют
тому, чья смерть – не за горами,
кого предательски убьют.

И он, пожав земную славу,
один, придя на Страшный Суд,
попросит: «В ад!
Мою державу
туда стервятники несут...»

   Хочу предложить почитать и стихи Т. Глушковой Парад победы (10 мая 1994), другие – «пронзительные, пророческие строки», написанные «кровью сердца» [22].

   Интересны и многие другие стихи наших современников, посвященные И.В. Сталину, среди них – Ю. Кузнецова «Тегеранские сны» (1978). Благодарна Борису Одинцову за его подборку [23]. И надеюсь когда-нибудь прочесть полностью поэму Георгия Шенгели.

   В поэме С. Куняев видит «напряженную, во многом мучительную попытку понять сакральную природу власти, ответить на вопрос: в чем смысл пришествия вождя и в чем суть его силы». В отличие от многих сегодняшних (и – вчерашних!), «Шенгели видел в Сталине не примитивного тирана и не обожествленного спасителя, а личность, на которой скрестились магические лучи времени, человека, который овладел рычагами исторического процесса» [20:139].

   Понять это, а, тем более, воплотить в поэтическом слове, дано далеко не всякому. А вот ему, не обласканному жизнью, было дано.

   Из приведенных С. Куняевым отрывков даю два, в сокращении. Чтобы проследить ход мысли поэта, cтоит познакомиться с публикацией Сергея Куняева.

Вождь – тот, в ком сплавлено в стальное лезвиё
И ум пронзительный, и воля, и чутье,
Кто знает терпкий вкус поступков человечьих,
В корнях провидит плод и контур норм – в увечьях,
Кто доказать умел на всех путях своих,
Что он, как ни возьми, сильнее всех других
Той самой силою, что в данный миг годится,
Кто, значит, угадал, в каком котле варится
Грядущее, в каком былое – угадал,
Куда история свой направляет шквал!
В эпохи мелкие бывают всех сильнее
Порой наложницы, порою – брадобреи;
В грязи дворцовых склок плодится временщик,
Чтоб лопнуть через год; в борьбе уездных клик
Выпячивают грудь «тузы» и «воротилы»:
Но лишь Историю рванут иные силы,
Под спудом зревшие, метя ко всем чертям
Гнилую скорлупу – и трон, и суд, и храм, –
Не отыграться тут на деньгах, на породе,
На склочной ловкости: тут власть в самом народе;
И к ней придет лишь тот – кто подлинно велик, –
Кто в сердце времени всем существом проник!
И это будет – Вождь! В нем Жизнь кипит и бродит,
Как Гегель говорит: «в нем новый мир восходит».
А разорви ту связь – и тотчас под уклон
Громадным оползнем начнет валиться он.

   Вот и – обвалился наш мир. «Громадным оползнем».

   Во втором отрывке – поэтически, образно – о стране и ее вожде:

Я знаю в слове толк. И вот, когда гляжу
В страницы стенограмм, – одну я нахожу
Его достойную метафору: я разом
Его конструкции назвать готов алмазом,
Что выгранен в брильянт. Здесь «комплимента» нет.
Закон гранения – подмять летучий свет,
Замкнуть его в глуби кристалловидной плоти,
Заставить биться в грань на каждом повороте,
Дробиться в легкости, ливень и семицвет
Блаженством радуги метнуть со всех фацетт.
Гранильщик опытный расчистит на экране –
Углы падения, наклоны каждой грани,
Надломы, россыпи и выбрызги луча,
Ярь благородную, как лошадь, горяча!
Здесь – то же. Вижу я законы симметрии,
Члененья четкие, антитезы крутые
И пронизавшие всю толщу речи всей
Скрещенья строгие незыблемых осей.
И мысли ясный луч, летя в гранёном слове,
Как боевой клинок, всё время наготове,
Дробится в радугу, и семь цветов её
Прекрасной полнотой объемлют бытиё!

   А далее – о семи цветах, увиденных поэтом: в «молнии в плену» (электризации страны) – фиолетовый; в «холсте комбинезона» рабочего и «хмеле прохладного озона, / Которым дышит труд» – синий; в «блеске и звоне морей, / Куда мы шлем суда» и в «глуби воздушной сферы» – голубой; в «лесах, лугах, садах, полях» земли, что родит «с двойною силою», ибо – «Неиссечённая враждебными межами» (!) – зеленый. Жемчужно-золотой он видит в «шири, пшеницами и ржами заплеснутой» и в «шарах цитрусовых» – в «дали, где золото парит»; оранжевый – в «сполохе мартенов яростных, на исступленных домнах / Той стали огневой, ликуя и спеша, / Чтоб солнце вспомнила крылатая душа». И, наконец, – алый, красный: «чистейший блеск сиропа, / То революция, вино, каким Европа / Еще упьется всласть, что каждый день и час, / Во всех артериях пульсирует у нас». Заключают отрывок строки:

Семь цветов радуги, раскованной в алмазе,
Переливаются, плетя взаимосвязи,
И алого луча тончайшую иглу
Встречаешь прописью в любом его углу.
Здесь диалектика – не росчерк на бумаге,
Не мозговой балет, не свист веселой шпаги, –
В ней зубья врубовки; в ней жала сверл и фрез,
Что прорезают мир от недр и до небес;
В ней перст прожектора, пред кем дрожит измена;
В ней неподкупный зонд, бездонный глаз рентгена,
Всё видящий насквозь, в ней вечный тот магнит,
Что души компасов одной мечтой святит.
И – понимаешь всё! «Проклятые вопросы»
Вмиг расплываются, как дым от папиросы,
Когда прохладный бриз вдруг вломится в окно,
И вбрызнет молодость, – и каждое звено
Вдруг зазвенит в тебе, сбивая прах застылый…
И – надо действовать!.. Материальной силой
Идея предстает, войдя в сознанье масс, –
Когда густит её (добавлю я) алмаз.

   Надеюсь, комментарии излишни.

   Сергей Куняев заключает статью строками из поэмы Г. Шенгели Пиротехник (1933), очень «современно звучащими сегодня»:

Усмехаетесь? Фразы?
                                     Глупцы и слепцы! Я, как Муций,
В угли бешенства вашего
                                           руку спокойно кладу.
Значит – правда грядёт!
                                         Неизбежен закон революций.
Он – в природе вещей!
                                      Даже в тысячелетнем аду!

   Посчитав полезным сегодня так полно напомнить положения статьи Сергея Куняева, подчеркну благодарность ему, и всем, чьи мысли и чувства – созвучны.

   Конечно, у каждого может быть «свой» Георгий Шенгели. Как и любой другой поэт, писатель, мыслитель. Что-то мы принимаем, что-то отвергаем. Но нет ничего, на мой взгляд, глупее и вреднее воинствующей односторонности.

   И – в который раз! – обращаюсь к Н.В. Гоголю, тем более, что 1 апреля 2014-го мы отметили 205-летие Русского гения: «Друг мой, храни вас Бог от односторонности: с нею всюду человек произведет зло: в литературе, на службе, в семье, в свете, словом, – везде.

   Односторонний человек самоуверен; односторонний человек дерзок; односторонний человек всех вооружит против себя. Односторонний человек ни в чем не может найти середины. Односторонний человек не может быть истинным христианином: он может быть только фанатиком. Односторонность в мыслях показывает только то, что человек еще на дороге к христианству, но не достигнул его, потому что христианство дает уже многосторонность уму.

   Словом, храни вас Бог от односторонности! Глядите разумно на всякую вещь и помните, что в ней могут быть две совершенно противуположные стороны, из которых одна до времени вам не открыта» [24].

   В заключение – лишь несколько строк из щемящих стихов Г. Шенгели, написанных 1 января 1939 года («Поздно, поздно, Георгий!..»). Как предновогоднее приветствие и пожелание:

…Не жалей! Поклонись
                     всем дарам равнодушной природы,
Что дала тебе радость
                     по чудному миру пройти
Братом вечной красы
                     и любовником вечной свободы,
Звезды, бури и песни
                     встречая везде на пути!


   декабрь 2012 - декабрь 2014, Одесса.

Примечания

   1. Флаг Одессы. // https://ru.wikipedia.org/wiki/Флаг_Одессы
   2. https://ru.wikipedia.org/wiki/История_Одессы
   3. Пресс-секретарь одесского УДАРа сожгла на Вечном огне георгиевские ленточки //
       http://podrobnosti.ua/society/2014/03/31/967782.html
   4. Георгиевские кавалеры, прославившие Одессу / http://saintgeorge.org.ua/letopis/georgievskie-kavalery
   5. Паустовский К. Время больших ожиданий. – Одесса: Книжное издательство, 1961, 211 с.
   6. Паустовский К.Г. – Е.С. Загорской-Паустовской, 31 января 1917 г., Москва // Константин Паустовский.
       Собрание сочинений в девяти томах. – М.: Худ. лит-ра, 1986. – Т. 9. – С. 48.
   7. Паустовский К.Г. – Е.С. Загорской-Паустовской, 1 февраля 1917 г., Москва // Там же. – С. 49.
   8. Георгий Шенгели // Библиотека Всемирной Литературы. Поэзия Серебряного века. – М.: ЭКСМО, 2007.
       – С. 539-542.
   9. Шаповалов М. От составителя. // Георгий Шенгели. Вихрь железный. Поэмы. – М.: «Современник»,
       1988. – С. 118-124.
   10. Цветаева М.И. – П.Н. Зайцеву, март 1922 // Марина Цветаева. Собрание сочинений в семи томах.
         Письма. – М.: Эллис Лак, 1995. – Т. 6. – С. 217.
   11. Хачатуров Валерий. Георгий Шенгели. Вспомним поэта? // http://shkolazhizni.ru/archive/0/n-61752/
   12. Шенгели Георгий. Послесловие. / Повар базилевса. Византийская повесть. // http://blog.yatsutko.net/70
   13. Перельмутер Вадим. Живущий на маяке. (Над архивом Георгия Шенгели). // Вопросы литературы. –
         Июнь 1990. – С. 57-88.
   14. Паустовский Константин. Случай в магазине Альшванга. //
         http://www.e-reading.link/bookreader.php/43939/Paustovskiii_Sluchaii_v_magazine_Al'shvanga.html
   15. Цветаева М.И. – М.А. Волошину, 18 апреля 1911 // Марина Цветаева. Собрание сочинений в семи
         томах. Письма. – М.: Эллис Лак, 1995. – Т. 6. – С. 46.
   16. Цветаева М. Поэт о критике. // Марина Цветаева. Полное собрание поэзии, прозы, драматургии в
         одном томе. – М.: Альфа- Книга, 2009. – С. 584.
   17. Шаповалов Михаил. Три сестры, или фигура умолчания. //
         http://magazines.russ.ru/arion/2004/4/shengeli25.html
   18. Ахматова А.А. Слово о Пушкине. // О Пушкине. – Л.: Советский писатель, 1977. – С. 6.
   19. Шенгели, Георгий Аркадьевич. Краткая литературная энциклопедия (КЛЭ)
         http://feb-web.ru/feb/kle/kle-abc/ke8/ke8-6892.htm
   20. Куняев Сергей. «Куда история свой направляет шквал…» // Наш современник. 2006, 3. – С. 139 - 141.
   21. Глушкова Татьяна. Стихи о Сталине. // http://vott.ru/entry/158727
   22. Одинцов Борис. Осенний парад. О русской музе. // http://www.voskres.ru/literature/critics/odintsov1.htm
   23. Одинцов Борис. Поэзия и Сталин // http://svoim.info/201252/?52_7_1
   24. Гоголь Н.В. О театре, об одностороннем взгляде на театр и вообще об односторонности. // Н.В. Гоголь.
         Выбранные места из переписки с друзьями. / Собрание сочинений в восьми томах. – М.: «Правда»,
         1984. – Т. 7. – С. 243.





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ