БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Людмила Владимирова

«Вы в похожей на Мадрид Одессе…»

(К 100-летию К.М. Симонова)

   Конечно, сегодня – как и всегда! – говоря о поэте Константине (Кирилле) Михайловиче Симонове мы вспоминаем: «Жди меня…», «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…», Сын артиллериста. Да мало ли – любимых, отчаянно близких, родных стихов Константина Симонова у моего поколения?

   Сегодня хочу напомнить еще два стиха – можно бы и побольше, разумеется! Но о них он, корреспондент «Красной звезды», командированный в августе 1941 года в Одессу, пишет в своей книге «Разные дни войны. Дневник писателя» (http://militera.lib.ru/db/simonov_km/1_14.html). Прочтём:

   «Вернувшись в Одессу, мы забрались на верхний этаж в отведенную нам комнату. Это была небольшая классная комната с четырьмя койками, учительским столом и сваленным в углу оружием. До войны в этом доме был какой-то институт. Мы сели с Халипом (Яков Николаевич Халип – фотокорреспондент – Л.В.) за стол, по-студенчески накрыли его газетой, вытащили еще оставшиеся у нас харчи и недопитую бутылку коньяка.

   Ночь была тихая. Лишь изредка то здесь, то там с интервалом в 10 – 15 минут рвался дальнобойный снаряд. Выпили за Одессу и за Москву, заснули поздно, а на рассвете выехали на полуторке по направлению к Дальнику, в 25-ю дивизию...

   В одном из моих написанных в сорок первом году стихотворений есть отзвуки этой первой проведенной в Одессе ночи:

...Ночью бьют орудья корпусные...
Снова мимо. Значит, в добрый час.
Значит, Вы и в эту ночь в России –
Что Вам стоит – вспомнили о нас...

   Но стихи эти были написаны позже и не в Одессе. А там, когда мы через два дня вернулись из 25-й дивизии, написались совсем другие стихи, в которых ни Одесса, ни все происходившее в ней не упоминались ни единым словом.

   Вдруг почему-то, может быть, после того, как мы с Халипом натерпелись некоторого страху, у нас зашел разговор на темы жизни и смерти.

   Не особенный любитель серьезных разговоров на этот счет, я сказал, что сейчас сяду и напишу смешные стихи о собственной смерти. И если, когда я их прочту, Халип будет смеяться, то с него причитается после нашего возвращения из Одессы первая же бутылка коньяку или вина, которую ему повезет добыть.

   Стихи написались с маху, без поправок, за полчаса или час. И начинались прямо со смерти:

Если бог нас своим могуществом
После смерти отправит в рай,
Что мне делать с земным имуществом,
Если скажет он: выбирай?..

   Халип, слушая их, рассмеялся и признал, что после возвращения из Одессы проигранная бутылка за ним.

   Когда я диктовал дневник, стихи эти еще не были напечатаны, да и вообще все это было еще слишком близко и недавно для того, чтобы вспоминать, когда, что и почему написалось.

   Над такими вещами в большинстве случаев если и задумываешься, то много лет спустя».

   Предлагаю вспомнить эти стихи целиком.

Я не помню, сутки или десять...

Я не помню, сутки или десять
Мы не спим, теряя счет ночам.
Вы в похожей на Мадрид Одессе
Пожелайте счастья москвичам.

Днем, по капле нацедив во фляжки,
Сотый раз переходя в штыки,
Разодрав кровавые тельняшки,
Молча умирают моряки.

Ночью бьют орудья корпусные...
Снова мимо. Значит, в добрый час.
Значит, вы и в эту ночь в России –
Что вам стоит – вспомнили о нас.

Может, врут приметы, кто их знает!
Но в Одессе люди говорят:
Тех, кого в России вспоминают,
Пуля трижды бережет подряд.

Третий раз нам всем еще не вышел,
Мы под крышей примостились спать.
Не тревожьтесь – ниже или выше,
Здесь ведь все равно не угадать.

Мы сегодня выпили, как дома,
Коньяку московский мой запас;
Здесь ребята с вами незнакомы,
Но с охотой выпили за вас.

Выпили за свадьбы золотые,
Может, еще будут чудеса...
Выпили за ваши голубые,
Дай мне бог увидеть их, глаза.

Помню, что они у вас другие,
Но ведь у солдат во все века,
Что глаза у женщин – голубые,
Принято считать издалека.

Мы вас просим, я и остальные, –
Лучше, чем напрасная слеза, –
Выпейте вы тоже за стальные
Наши, смерть видавшие, глаза.

Может быть, они у нас другие,
Но ведь у невест во все века,
Что глаза у всех солдат – стальные,
Принято считать издалека.

Мы не все вернемся, так и знайте,
Но ребята просят – в черный час
Заодно со мной их вспоминайте,
Даром, что ли, пьют они за вас!

Если бог нас своим могуществом…

Если бог нас своим могуществом
После смерти отправит в рай,
Что мне делать с земным имуществом,
Если скажет он: выбирай?

Мне не надо в раю тоскующей,
Чтоб покорно за мною шла,
Я бы взял с собой в рай такую же,
Что на грешной земле жила,-

Злую, ветреную, колючую,
Хоть ненадолго, да мою!
Ту, что нас на земле помучила
И не даст нам скучать в раю.

В рай, наверно, таких отчаянных
Мало кто приведёт с собой,
Будут праведники нечаянно
Там подглядывать за тобой.

Взял бы в рай с собой расстояния,
Чтобы мучиться от разлук,
Чтобы помнить при расставании
Боль сведённых на шее рук.

Взял бы в рай с собой все опасности,
Чтоб вернее меня ждала,
Чтобы глаз своих синей ясности
Дома трусу не отдала.

Взял бы в рай с собой друга верного,
Чтобы было с кем пировать,
И врага, чтоб в минуту скверную
По-земному с ним враждовать.

Ни любви, ни тоски, ни жалости,
Даже курского соловья,
Никакой, самой малой малости
На земле бы не бросил я.

Даже смерть, если б было мыслимо,
Я б на землю не отпустил,
Всё, что к нам на земле причислено,
В рай с собою бы захватил.

И за эти земные корысти,
Удивлённо меня кляня,
Я уверен, что бог бы вскорости
Вновь на землю столкнул меня.

   Улыбнемся и мы этим строкам, написанным в августе 1941 года в Одессе. Подчеркнем: натерпевшимся «некоторого страху»… Но – истово верующим в нашу Победу, высоко ценящим особый дух, мужество Одессы и одесситов.

   Константин Симонов писал: «Уже по опыту зная, что такое откатывающиеся или только что откатившиеся войска, я просто внутренне, психологически не мог ехать и приставать с вопросами к людям сразу после двухсоткилометрового отступления. Что касается Одессы, то у меня было какое-то чутье, подсказывавшее мне, что она должна держаться.

   Я вспомнил Могилев, Кутепова и подумал, что лучше поехать в окруженный город, в части, решившие драться до конца, чем искать какой-то материал в только что отступившей армии. Ничего тяжелее душевно, ничего труднее и невыносимее не бывает, чем писать в газету в такие дни, в такой обстановке. Я уже испытал это и независимо ни от каких обстоятельств хотел ехать в Одессу» (здесь и всюду курсив мой – Л.В.)

   И – К. Симонов с фотокорреспондентом Я. Халипом кружным, непростым, сухопутным и морским путем из Севастополя, под бомбежками, добрался таки в «сухопутный бастион Черноморского флота». Так он поименовал Одессу.

   Но… не случайно тральщик, на котором корреспонденты плыли в Одессу, заправлялся пресной водою в оба конца: Беляевка уже была в руках врага, и Одесса страдала от жажды.

   С 19 августа Одесский оборонительный район был подчинен флоту. Приказ этот «был получен в разгар нового ожесточенного наступления немцев и румын на Одессу. Когда мы сидели на борту тральщика, – пишет Симонов, – это наступление продолжалось и его все еще не удавалось остановить. Соотношение сил под Одессой было примерно четыре к одному в пользу румын и немцев. Буквально все документы тех дней свидетельствуют об остроте положения».

   В своей книге К.М. Симонов свидетельствует: «Одессу защищало значительно меньше войск, чем это думали и до сих пор думают те, кто там не был. В день нашего приезда оборону вокруг города занимали сильно потрепанные беспрерывными шестидесятидневными боями 25-я и 95-я кадровые стрелковые дивизии, только что организованный полк морской пехоты, полк НКВД и несколько наспех созданных небольших отдельных частей, в том числе так называемая 1-я кавалерийская дивизия, состоявшая из бывших котовцев и буденновцев. Ее организовал генерал-майор Петров, ко дню нашего приезда ставший уже командиром 25-й дивизии.

   Обе кадровые дивизии, входившие в Приморскую группу, так хорошо держались в боях под Одессой отчасти еще и потому, что обе ни разу за время войны не отступали под натиском врага, а отходили только по приказу, чтобы не оказаться обойденными, когда немцы прорывали фронт севернее. Отходили, каждый раз резко отрываясь от противника и выводя всю материальную часть».

   Да, 20 августа, «командиром 25-й стрелковой Чапаевской дивизии, находившейся на направлении главного удара противника, был назначен генерал-майор Иван Ефимович Петров». «Петрову было приказано восстановить положение, объединив под своим командованием 25-ю стрелковую и 1-ю кавалерийскую дивизии, которой он командовал до этого. Во всех донесениях за этот день говорится о тяжелых потерях. 287-й полк 25-й стрелковой дивизии зацепился 20 августа за тот самый рубеж у хутора Красный Переселенец, где мы потом его и застали, но это дорого ему стоило – к вечеру в ротах осталось по 15 – 20 человек».

   Не только мне, живущей на улице имени гвардии генерала Петрова, но и любому настоящему одесситу стоит почитать страницы указаннной книги, в которой Константин Симонов рассказывает о нем, о героической 25-й стрелковой дивизии.

   О штурме Одессы, «наивысшей точкой» которого были 20 – 21 августа. О румынских листовках, сбрасываемых с 13 августа: «Всем бойцам. Многочисленная румынская армия окружила город Одессу. Для того чтобы избавиться от жидов и коммунистов, еще до начала штурма советую вам сдаться в плен». И… – о взятых в плен, сдававшихся румынах, поливающих огнем «своих».

   Об Одессе, ощетинившейся «противотанковыми рогатками, сваренными из двутавровых балок. У некоторых баррикад торчали врытые в землю у их подножия, вкось поставленные толстые водопроводные и канализационные трубы. Они напоминали стволы орудий и имели угрожающий вид». О баррикадах на всех улицах, сложенных «на совесть из камней, мешков с песком в несколько рядов, с деревянными амбразурами для винтовок и пулеметов». Об оставшихся после эвакуации подсобных цехах одесских заводов и мастерских, которые наладили производство минометов, ремонт танков. В частности, о «Январских мастерских, где ремонтировались танки»:

   «Основное оборудование, как и на других одесских предприятиях, было эвакуировано, но довольно много рабочих осталось. В большинстве это были старики, коренные одесситы, не желавшие до конца расставаться со своей Одессой. В цехах оставалось кое-какое оборудование – старые горны, маленькие паровые молоты, старые станки в механических цехах.

   Мы обошли цехи вместе с начальником производства. Рабочей силы не хватало, и танки чинили все вместе – и рабочие, и танковые экипажи, два-три дня назад вышедшие из боя. Танки в основном были БТ-5 и БТ-7. У них, как обнаружилось на этой войне, была слишком легко пробиваемая броня, и в мастерских решили, раз чинить, так чинить, и наклепывали на башни танков дополнительные листы брони. Это несколько утяжеляло танки, не соответствовало техническим расчетам, но в бою, как говорили, оправдывало себя. <…>

   Люди в цехах работали по несколько суток подряд, не выходя. Рабочее время определялось не количеством часов и не числом бессонных ночей, а единственно тем, когда будет готов танк: "Вот как кончим, так и пойду спать"».

   Упоминает Симонов трёх братьев, стариков Зайцевых: «Они работали здесь, в мастерских, с 1899 года. И каждому из них было уже за шестьдесят. Это были крепко сколоченные угрюмые люди с сильными руками, изборожденными трещинами». Очерк «Все на защиту Одессы» о работе в мастерских будет опубликован в «Красной звезде».

   Пишет К. Симонов об одесском госпитале: «Шли жестокие бои. Во двор один за другим въезжали грузовики; их разгружали и тут же нагружали ранеными, которых надо было эвакуировать дальше морем. В ожидании погрузки на госпитальном дворе, в скверике, лежали носилки с ранеными. <…>

   Всюду было битком набито. Сестры и санитары сбивались с ног. Все койки до одной были заняты, и между ними на полу лежали тюфяки или носилки. Каждый метр в госпитале был накрыт чем-то белым, на чем стонали, а иногда кричали».

   Но тут же: «все кругом зазвонило и загудело. Началась очередная воздушная тревога, которую здесь с одесским юмором успели прозвать "Уб" – "уже бомбили"».

   Вспоминает Симонов и о морском десанте в Одессе: «Утром, когда мы подъехали к причалам, моряки уже начали выгрузку. Борт теплохода был черен от морских бушлатов. Моряки с гранатами у пояса, с полуавтоматическими винтовками через плечо, с пулеметами, дисками, иногда с пулеметными лентами, в бушлатах и в касках молча спускались по трапам. Кое-где среди этого вооружения вдруг бросались в глаза сунутая под мышку гитара или повешенный на плечо баян. <…>

   Из разговора на причалах я понял, что положение настолько тяжелое, что моряков через два или три часа уже бросят на фронт. И сейчас главной заботой было как можно быстрей переобмундировать их. Хотя их черные бушлаты производили заметное моральное впечатление на противника, но в смысле демаскировки они были, конечно, безумием.

   Мы поднялись в город. В одно из зданий уже втягивалась рота моряков. Там, внутри, ее должны были переобмундировать. Другие моряки в ожидании толпились на улице. Из домов выбегали женщины, были и слезы и поцелуи. Какой-то морячок отпрашивался у командира сбегать домой, говоря, что он живет на соседней улице. Но тем временем уже действовала "одесская почта" и, пока он отпросился, его мать уже прибежала сюда и целовала его посреди улицы. Все это было очень трогательно. Моряки, как это всегда бывает с мужчинами, когда они собираются толпой и когда у них свободная минутка, возились с детьми. Цацкались с ними, поднимали их на руки. Играла гармошка, и кто-то плясал "Яблочко", и все, став в круг, подпевали. И надо всем этим было чувство, что через два часа эти моряки, только что сошедшие с теплохода, уйдут в бой.

   Они приехали спасать Одессу – это было написано на их лицах. Они хотели быть героями, и женщины верили в то, что они будут героями, и от этого на улице было такое нервное, скоротечное, щемящее душу веселье».

   Не могу не привести и такое свидетельство Константина Михайловича о встрече по пути на передовую у хутора Красный Переселенец: «Метров через триста нас догнал шарабан. Бойкая рыжая лошадь храбро трусила по дороге, а в шарабане ехала девушка в ловко затянутой гимнастерке, в сапогах, в сбитой на ухо пилотке, курносая, с абсолютно синими глазами, – словом, все отдай – и мало. Из-под нее из соломы торчали стволы ручных пулеметов.

   Девушка оказалась военфельдшером, она ехала к себе, во второй батальон, который – «он там!» – показала она прямо по дороге, и заодно везла своим ребятам из Одессы починенные там пулеметы».

   Пишет Симонов о передовой, пережитых минометных обстрелах и бомбежках. Приводит выдержки из оперативных документов тех августовских дней (23 – 26), свидетельствующие о героизме бойцов 287-го стрелкового полка, ведущих упорные бои, удерживающих рубежи, не только отражающих многочисленные атаки врага, но контратакующих.

   О командире полка, капитане Андрее Игнатьевиче Ковтун-Станкевиче и комиссаре, старшем политруке Никите Алексеевиче Балашове – «веселом и задорном человеке, только что выбравшемся из многочасового боя», отчаянно смелом, разумном, образованном человеке: «…он с такой же горячностью, с какой, очевидно, делал все в своей жизни, жадно интересовался литературой и литературными делами. Ему казалось срочно необходимым вот тут же, сейчас же, на этом хуторе под Одессой, узнать, что там с Долматовским, Вишневским, Уткиным, Вашенцевым и еще и еще с кем-то, уже не помню с кем». Балашов – «человек замечательных личных качеств», мужественный и храбрый, он «в самые критические минуты появлялся на самых опасных участках и личным примером воодушевлял бойцов и командиров».

   Горько читать о гибели Н.А. Балашова: «Несколько раз раненный и возвращавшийся с недолеченными ранами на передовую, ходивший много раз в атаки и контратаки и под Одессой, и под Севастополем, и под Москвой, Балашов погиб не на поле боя, а во время затишья, во втором эшелоне, на тактических занятиях». Мужественный и смелый воин, «человек, который беззаветно любил Родину и беспредельно ненавидел врага», погиб 13 мая 1943 года, схоронен в г. Сухиничи.

   Пишет Симонов о пережитой бомбежке, встрече, беседе в Дальнике с генералом Петровым: «Он был четок, немногословен, корректен, умен. Мне показалось тогда по первому впечатлению, что это, наверно, хороший генерал. Так оно впоследствии и оказалось». И – далее подробно рассказывает о генерале, в частности: «Петров был человеком во многих отношениях незаурядным. Огромный военный опыт и профессиональные знания сочетались у него с большой общей культурой, широчайшей начитанностью и преданной любовью к искусству, прежде всего к живописи. Среди его близких друзей были такие превосходные живописцы, как Павел Корин и Урал Тансыкбаев. Относясь с долей застенчивой иронии к собственным дилетантским занятиям живописью, Петров обладал при этом своеобразным и точным вкусом. И пожалуй, к сказанному стоит добавить, что в заботах по розыску и сохранению Дрезденской галереи весьма существенная роль принадлежала Петрову, ставшему в конце войны начальником штаба Первого Украинского фронта. Он сам не особенно распространялся на эту тему, тем более хочется упомянуть об этом.

   Петров был по характеру человеком решительным, а в критические минуты умел быть жестоким. Однако при всей своей, если так можно выразиться, абсолютной военности и привычке к субординации, он не жаловал тех, кого приводила в раж именно эта субординационная сторона военной службы. Он любил умных и дисциплинированных и не любил вытаращенных от рвения и давал тем и другим чувствовать это. <…>

   О его личном мужестве не уставали повторять все, кто с ним служил, особенно в Одессе, в Севастополе и на Кавказе, там, где для проявления этого мужества было особенно много поводов. Храбрость его была какая-то мешковатая, неторопливая, такая, какую особенно ценил Толстой».

   Подробно и убедительно рассказывает К.М. Симонов об исполнении Приказа отвода войск из Одессы в Севастополь 15 – 16 октября 1941 года – «внезапной, скрытной эвакуации», позволившей избежать больших потерь.

   В «Красной звезде» были опубликованы одесские очерки К.М. Симонова, Я.Н. Халип отснял 16 пленок. Симонов писал: «…я пошел в редакцию («Красный Крым», Симферополь – Л.В.) и с десяти утра до двух часов ночи диктовал, замучив трех машинисток. Я продиктовал один за другим пять очерков, и, пожалуй, за исключением одного, это были самые плохие очерки из всех, до сих пор мною написанных. Но что было делать? Самолет в Москву уходил завтра, а первые материалы об Одессе надо было дать во что бы то ни стало. Из этих материалов один был напечатан "Красной звездой" целиком, три в изрезанном виде, а один так и не пошел». Он отослал в Москву и «великолепный дневник одного румынского офицера, человека культурного, видимо, неглупого, еще очень молодого и по-человечески потрясенного ужасами войны».

   Статья Симонова и Халипа «Батарея под Одессой» о батарее дивизиона майора А. И. Денненбурга, напечатанная в «Красной звезде», помогла его семье узнать о нем. Симонов пишет:

   «Тогда я сделал это впервые, а потом несколько раз повторял этот прием, стараясь хотя бы через газету связать героев моих очерков с их семьями, о которых они с начала войны ничего не знали».

   А. И. Денненбург писал Симонову: «...Во время отхода из Одессы 42-й дивизион береговой артиллерии, где я был командиром, прикрывал отход войск. Батареи вели огонь до 3.30 16 октября 1941, т. е. до тех пор, пока последний солдат Приморской армии не оставил Одессу и пока корабли с войсками не оставили порт. Затем мы побатарейно взорвали материальную часть и на рассвете различными средствами, на сейнерах, буксирах и боевых кораблях, ушли в Севастополь. Можете себе представить, как тяжело было уничтожать орудия, которые так добросовестно, безотказно служили всю оборону. Но такой был приказ...»

   …После Одессы будет Севастополь, поход на подводной лодке к берегам Румынии для установки минных заграждений, стихи «Над черным носом нашей субмарины взошла Венера – странная звезда», очерк «У берегов Румынии». Будет Крым, «горькие эпизоды под станцией Сальково и на Арабатской Стрелке», Заполярье… Как военный корреспондент К.М. Симонов «побывал на всех фронтах, прошёл по землям Румынии, Болгарии, Югославии, Польши и Германии, был свидетелем последних боёв за Берлин».

   Хочу завершить лишь двумя строфами из стиха Поэта любви и войны Константина Михайловича Симонова:

Я пил за тебя под Одессой в землянке,
В Констанце под черной румынской водой,
Под Вязьмой на синем ночном полустанке,
В Мурманске под белой Полярной звездой.

Едва ль ты узнаешь, моя недотрога,
Живые и мертвые их имена,
Всех добрых ребят, с кем меня на дорогах
Короткою дружбой сводила война…

   И – помечтать о желанном, так необходимом всем добрым и честным торжестве Любви и Мира…

Людмила Владимирова, 27 ноября 2015





ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
АВТОРЫ

ПРОЗА
ПОЭЗИЯ
ДЕТСКАЯ
ПУБЛИЦИСТИКА
ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
ФЕЛЬЕТОНЫ
САМИЗДАТ
ИСТОРИЯ
ENGLISH
ВИДЕО
ФОТО
ХОББИ
ЮМОР
ГОСТЕВАЯ