БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Борис Владимирский
ЛИКУЯ И СОДРОГАЯСЬ

ДУША

   Старик Гедали хотел, чтоб в пору революции "каждую душу взяли на учет и дали бы ей паек по первой категории". С точки зрения автора, эта мечта прекрасна, но утопична. И не только потому, что "обстоятельства - не таковы". Тут дело еще и в самой душе. Она ведь тоже не избежала внутренней борьбы между добрым и злым началом... На что Бабель ни обращал свой взор, везде он обнаруживал острейшие столкновения света и тьмы, жизненной силы и неотвратимого распада, одухотворенности и звериной жестокости.

   Его конармейский дневник 1920 года пронизан ужасом интеллигентного, сочувствующего революции человека, вплотную столкнувшегося с катастрофическим расхождением высокой цели и бесчеловечных средств.

   - "Житомирский погром, устроенный поляками, потом, конечно, казаками".

   - "Рассказы о грабежах буденновцев, трепет и ужас".

   - "Старая песня: евреи разграблены. Недоумение. Ждали советскую власть как избавительницу, вдруг: крики, нагайки, "жиды"!

   - "Дубенские синагоги. Все разгромлено".

   - "... Мародерство..."

   - "Все кондотьеры и все будущие узурпаторы... Все эти Тимошенки, Буденные..."

   - "У всех золото, все набрали в Ростове..."

   - "Убийцы, невыносимая подлость и преступление..."

   - "Зверье, они пришли, чтобы грабить, это так ясно, разрушаются старые боги".

   - "Гонят пленных, их раздевают... Побоище. Ездил с военкомом по линии, умоляем не рубить пленных... Прикалывали, пристреливали, трупы покрыты телами, одного раздевают, другого пристреливают, стоны, крики, хрипы..."

   - "Ад. Как мы несем свободу, ужасно. Ищут в форме, вытаскивают, Апанасенко - не трать патронов, зарежь. Апанасенко говорит всегда - сестру зарезать, поляков зарезать".

   - "Ночью наши грабили. В синагоге выбросили свитки Торы и забрали бархатные мешочки для седел... Все с жадностью смотрят на награбленное, ворошат кости и развалины".

   "Страшное поле, усеянное порубленными, нечеловеческая жестокость, невероятные раны..."

   Все эти записи самым вопиющим образом противоречат выпестованной в 20-30-е годы романтической легенде о Первой Конной. И перед нами ведь не художественный вымысел, а честное свидетельство очевидца, имеющее силу исторического документа. Тем более, что оно подтверждается некоторыми документами, имеющими официальный характер. Известно даже, что 6-я кавалерийская дивизия, в штабе которой служил Бабель, была расформирована за массовый бандитизм.

   И нет ничего удивительного, что сердце писателя, оказавшегося в подобном окружении, преисполнено тоски: "тупая тоска", "у меня тоска", "нестерпимая тоска", "гнетущая тоска"...

   - "Почему у меня непреходящая тоска? Потому что далек от дома, потому что разрушаем, идем, как вихрь, как лава, всеми ненавидимые, разлетается жизнь, я на большой непрекращающейся панихиде".

   И еще: "я чужой", "я одинок", "жить противно", "невыносимое чувство: бежать от вандалов".

   Однако, несмотря на "невыносимое чувство", Бабель не бежит... Более того, восклицая "ненавижу войну!", он рвется в самое ее пекло. И не только в написанных позднее рассказах, но и в конармейском дневнике 1920-го года мы находим глубокое чувство сродства с "вандалами" и "убийцами". Да, злобы и дикости было немало, но, содрогаясь от ужаса, Бабель явно сочувствовал не только жертвам погромов, но и самим погромщикам, поскольку они тоже были жертвами огромного и во многом непостижимого для них исторического действа.

   Перед Бабелем представала казачья стихия, направленная волей политического руководства на чужую землю, самоотверженно ведущая там кровопролитную войну, смысл которой большинству конармейцев был едва ли ясен. Собственно, классовая борьба практически отсутствовала. Люди умирали "за кислый огурец и мировую революцию". Поэтому для многих из них война приобретала самоценность, становилась единственно возможным способом жить. И такое вот пребывание массы в страдательном залоге у истории порождало жестокость, озверение, привычную склонность к насилию.

   Революционная лава формовалась и направлялась согласно леворадикальным теориям "сознательных" нетерпеливцев, которые, борясь с одними предрассудками, насаждали другие, ничуть не менее страшные. Забвение прошлого, презрение к святыням, небрежение к личности, классовая ненависть - вот что культивировалось в новообразованном "железном потоке". Поэтому "летопись будничных злодеяний" стала пополняться с пугающей быстротой.

   Поэтому в бабелевском дневнике рядом с непримиримым: "Убийцы!" - записано и другое: "Вижу, как строятся в колонны, цепи, идут в атаку, жалко этих несчастных, нет людей, есть колонны..." Как бы строго ни судил Бабель человеческую жестокость, еще большую неприязнь вызывает у него та общая историческая ситуация, которая культивирует в людях злобу, агрессивность и вандализм: "Будь проклята солдатчина, война. Скопление молодых, замученных, одичавших, еще здоровых людей..."

   Как много здесь сочувственного понимания! И показательно, что именно в этих случаях вместо отчужденного "они" все чаще мелькает печальное "мы": "Все ясно: два мира и объявлена война. Мы будем воевать бесконечно. Россия бросила вызов. Пойдем в Европу покорять мир. Красная Армия сделалась мировым фактором".- "Это просто средство, которым не брезгует партия..."

   Бабель видит, сколь противоречивы души многогрешных и диких Прищеп, Афонек, Акинфиевых, Балмашовых, которых сперва расказачивали, раскрестьянивали, потом - расчеловечивали, пробуждая всесжигающую ненависть ко всем, кто "не с нами" и, следовательно, - "против нас". Разбуженные гнев, беспощадность и месть перехлестывали всякие пределы, и их не удавалось потом успокоить ни новыми приказами, ни строгостью трибуналов.

   Сколь ни ужасают автора "Конармии" бесчисленные злодейства его героев, он все же с восторгом и энтузиазмом живописует их физическую красоту, богатырство, телесное здоровье. Все, что даровано матерью-природой, выглядит естественным и привлекательным. Поэтому с особой болью Бабель наблюдает, как над жизнью производится "социальный фокус", как полнокровное естество "продирают железной щеткой", зачастую извлекая весьма неожиданные и жуткие результаты.

   Не об этом ли писал в том же 1920 году В. Короленко А. Луначарскому: "Инстинкт вы заменили приказом и ждете, что по вашему приказу изменится природа человека... Что из этого может выйти? Не желал бы быть пророком, но сердце у меня сжимается предчувствием, что мы только еще у порога таких бедствий, перед которыми померкнет все то, что мы испытываем теперь".

   Бабель в своих произведениях не сулит алокалиптических катастроф. Но, может быть, потому, что именно "испытываемое теперь" рассматривает как грандиозную, вселенского масштаба трагедию, где буквально все пронизано напряженнейшим столкновением главных противоречий бытия.

   Противоречива душевная жизнь бабелевских конармейцев, в которой фантастически и неразрывно сплелись фольклорно-мифологические элементы и осколки политграмоты, рабская заскорузлость и порыв к освобождению, "несусветная жеребятина" и жажда справедливости, чувство классовой солидарности и идея национального превосходства.

   Но противоречия раскалывают и душу, сознание их вожаков, функционеров, вступивших в неравную борьбу с природой, в том числе и собственной. Вспомним снова политотдельца Галина, безуспешно пытающегося отмахнуться от "укусов неразделенной любви"... Вспомним и "сына рабби", коммуниста Илью Брацлавского, отрекшегося от семьи ("Мать в революции - эпизод"), но так и не сумевшего порвать со своим прошлым...

   Противоречиво сознание самого рассказчика в "Конармии", который мечется между лавкой Гедали и агитпоездом Первой Конной, ненавидит убийство и вымаливает у судьбы "простейшее из умений - умение убить человека", ужасается разбойными подвигами конармейцев, и в то же время восхищается их естественностью и силой. В 1920 году Бабель записал в дневник слова пожилой медсестры: "Наши герои - ужасные люди". Так мог бы сказать и Лютов. И даже так мог бы добавить: "Наши ужасные люди - герои"... Бабель глядит на Лютова, как на собственное отражение, и мучительно размышляет: как это можно, ненавидя убийство, так искренне украшать и героизировать убийц?

   И тут можно вспомнить, что практически одновременно с "Конармией" Бабель писал "Одесские рассказы", где этот "лютовский" феномен предстает как весьма типичное и массовое явление.

   Нередко считают, что "Одесские рассказы" всего лишь сочная юмористика, лишенная сколько-нибудь серьезного социального содержания. Но когда ставишь их в контекст бабелевского творчества в целом, и прежде всего - рядом с "Конармией", то нетрудно видеть, что и в них преобладает не пикантность забавного анекдота, а раскрытие напряженных социально-психологических, нравственных конфликтов.

   Жанр "Одесских рассказов" очень близок к утопии. Среди голода, лишений и недостатка во всем Бабель разворачивает раблезианское зрелище довольства и здоровья. Голодным летом 1921 года в одесской газете "Моряк" на плохой блеклой бумаге был напечатан рассказ "Король" с описанием индюков, жареных куриц, гусей, фаршированной рыбы, ухи, в которой отсвечивали лимонные озера, "нездешнего" рома и апельсинов из окрестностей Иерусалима... На фоне этого красочного изобилия естественным образом возникают сказочно-решительные и сказочно-удачливые люди. А главный герой, налетчик Беня Крик, наделен самосознанием современного Робин Гуда - правдолюба и правдоборца, благородного бунтаря против мира собственности.

   Но, пожалуй, не менее существенно, чем то, что рассказано, - кто рассказывает, кто творит эту шикарную утопию. В своей совокупности "Одесские рассказы" есть на наших глазах становящийся предместный фольклор. (Отсюда, например, разные, но равнозначные версии одного и того же события - женитьбы Бени. В одном случае его женой становится Циля Эйхбаум, в другом - Бася Штерн.) Если так и подходить к этим текстам - как к творимой на наших глазах легенде, - то можно многое понять не только в ее героях, но и в ее творцах.

   Слабые и порабощенные люди мечтают о силе, красоте и свободе. Но сама их мечта несет на себе следы слабости и зависимости. И тогда чаемая сила обретается в бесцеремонности, красота видится в бьющей наповал яркости контрастных цветов, свобода не мыслится без применения оружия. Ироническая патетика "Одесских рассказов" высвечивает поистине необыкновенный процесс: как запутавшееся сознание маленьких людей превращает бандита в богатыря.

   Это особенно хорошо видно в новелле "Справедливость в скобках", напечатанной в 1921 году и никогда потом автором не переиздававшейся. Она не отшлифована с той степенью тщательности, какая свойственна другим произведениям Бабеля, с нее как бы еще не сняты строительные леса. Но благодаря этому прозрачнее внутренняя структура, заметнее исходные посылки... Избитый Беней до полусмерти маклер Цудечкис оправдывает Короля и объясняет происшедшее весьма своеобразно: "Такова была гордость этого человека, чтоб ему гореть огнем". Восторг и преклонение неотделимы от отвращения и страха. Цудечкис готов вытерпеть что угодно, ибо его кумир "истребляет ложь" и "ищет справедливость"...

   Итак, бунт маленького человека против лжи и несправедливости способен принимать причудливые, самоотрицающие формы. Эта тема роднит "Одесские рассказы" с "Конармией", с другими произведениями Бабеля, где всюду душа человеческая предстает как тесное переплетение множества разных и часто противоположных качеств.

  • СПРАВЕДЛИВОСТЬ В СКОБКАХ
  • Впервые опубликовано в однодневной газете "На помощь". Одесса, 1921, 15 августа.
  • ИЗМЕНА (Из книги "Конармия")
  • Впервые опубликовано в газете "Известия Одесского губисполкома", 1923, 20 марта.
  • ИВАН-ДА-МАРЬЯ
  • Впервые опубликовано в журнале "30 дней", 1932, №4.

    ЛИКУЯ И СОДРОГАЯСЬ





    ГЛАВНАЯ
    НОВОСТИ
    АВТОРЫ

    ПРОЗА
    ПОЭЗИЯ
    ДЕТСКАЯ
    ПУБЛИЦИСТИКА
    ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
    ФЕЛЬЕТОНЫ
    САМИЗДАТ
    ИСТОРИЯ
    ENGLISH
    ВИДЕО
    ФОТО
    ХОББИ
    ЮМОР
    ГОСТЕВАЯ