БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Борис Владимирский
ЛИКУЯ И СОДРОГАЯСЬ

ЕВРЕЙСКОЕ НАСЛЕДИЕ

   Что еврейского в творчестве Бабеля? Долгое время у нас эту проблему замалчивали или обходили стороной. А поскольку свято место пусто не бывает, в конце концов нашлись решительные люди, которые размашисто и категорично сделали прямой, однозначный вывод: Бабель - это попросту еврейский писатель, пишущий по-русски.

   Не все, конечно, так просто. И если не упрощать, Бабеля никак не удастся прописать в одной, отдельно взятой национальной "квартире". Оставаясь евреем, он жил в открытом общемировом пространстве. На перекрестке самых разных традиций и влияний. Отсюда - вполне сознательная эклектика бабелевских произведений.

   Один из основных законов бабелевской художественной вселенной - это принципиальная разнородность составляющих её элементов. Отсюда её подверженность всякого рода смуте, непримиримым конфликтам и столкновениям. Но в основе всё же не рознь, а разнообразие, богатство непохожих друг на друга, но рядом сосуществующих явлений.

   Мало, однако, сказать: разнообразие. Надо ещё добавить: равноправие, равновеликость. Каждое явление - микрокосм. Будь то человек, пчела или лошадь, кладбище или костёл, судьба красноармейца, проститутки или раввина. Мир красив и неисчерпаем в своей эклектике.

   Можно предположить, что и здесь отозвались впечатления одесской жизни. Одесса - город принципиально эклектический. В своей функциональной структуре, в архитектурном обличье. И прежде всего - в составе обитателей. С самого возникновения она была редкостно многонациональна. Стараниями разноязыких поселенцев, сошедшихся сюда с четырёх сторон света, и был создан её неповторимый облик и колорит.

   При этом город представлял собой соединение "двунадесяти языков", но ни в коем случае не их смешение. Разумеется, на стыках укладов и культур неизбежно возникали пограничные, смешанные образования, наподобие знаменитого одесского наречия, в котором причудливо перепутаны слова и обороты русской, украинской, еврейской речи. Но в целом обходилось без "вселенской смази", растворяющей в себе своеобразие разных национальных групп. Одесские "этносы" взаимодействовали, сохраняя свою суверенность и даже образуя нечто вроде колоний, землячеств. Словом, в начале XX века по-прежнему актуально звучали пушкинские строки:

Там всё Европой дышит, веет,
Всё блещет югом и пестреет
Разнообразностью живой.

   Именно живая разнообразность была залогом ускоренного развития и несомненного расцвета. Она влияла и на интенсивность духовной жизни, ибо совместное существование взаимонепоглощенных культур создавало как бы систему зеркал, в которых можно было увидеть себя глазами других, а других - глазами третьих и четвёртых... Всё это позволяло лучше понять чужого и глубже осознать самого себя.

   У Бабеля всегда был интерес к сюжетам и коллизиям, возникающим при встрече людей разных национальностей, разных культур. Тема межнационального диалога ощутима и тогда, когда речь идёт о внутренней, душевной жизни бабелевских персонажей. Особенно показателен в этом смысле герой-рассказчик "Конармии" Кирилл Васильевич Лютов, кандидат прав Петербургского университета. При ближайшем рассмотрении оказывается, что имя, профессия, национальность - всё это маска, под которой скрывается некто, чрезвычайно похожий на самого автора,- еврей-литератор из Одессы.

   В чём причина этой маскировки? В новеллах "Конармии" достаточно ясно показана шаткость и сложность положения еврея, оказавшегося в гуще солдатской массы, сочетающей в себе приверженность Интернационалу с самыми махровыми национальными предрассудками. Основания для страха у того, кто принял псевдоним "Лютов" (напомним, что и сам Бабель служил в 1-й Конной под этим псевдонимом), конечно, были. В сочинениях Бабеля густо рассыпаны эпизоды подтверждающие, что писателю с ранних лет нередко приходилось сталкиваться с враждебностью, обусловленной его происхождением: "семя ихнее я не могу навидеть и мужчин их вонючих" ("История моей голубятни"). "Жид... загрызу" ("Иван-да-Марья"). И страшное пророчество в рассказе "Замостье" из "Конармии": "Мужик заставил меня прикурить от его огонька.

   - Жид всякому виноват,-сказал он,- и нашему и вашему. Их после войны самое малое количество останется. Сколько в свете жидов считается?

   - Десять миллионов,- ответил я и стал взнуздывать коня.

   - Их десять тысяч останется,- вскричал мужик". Однако страх не единственная и вовсе даже не главная причина того, что герой книги и автор "Конармии" существуют одновременно в двух национальных ипостасях. Это раздвоение было далеко не только вынужденным и возникло у Бабеля задолго до середины 20-х годов. Ибо двойственным было его отношение к еврейскому наследию - к национальной традиции и культуре предков.

   Эти традиция и культура пользовались уважением в доме его родителей, где детей обучали Библии, Талмуду, идишу и ивриту. И Бабель чрезвычайно глубоко усвоил ранние уроки, полученные в той социальной и культурной среде, которая ко времени его человеческой и творческой зрелости уже перестала существовать. Всё его творчество пронизано библейскими мотивами, библейской мудростью и печалью, интонациями библейской речи. В Бога он, скорее всего, не верил, но некоторые религиозные обряды старался соблюдать и всегда поздравлял родных с Осенними праздниками и Пасхой. Идиш называл в письме к матери "нашим языком" и знал его достаточно для того, чтобы редактировать собрание сочинений Шолом-Алейхема в русском переводе и самому переводить на русский прозу Давида Бергельсона. Что касается древнееврейского языка, то он был знаком ему настолько, что в 1926 году Бабель сумел авторизовать перевод на иврит шести своих рассказов.

   Но нельзя не заметить, что одновременно - с юных лет - Бабель стремился вырваться из предначертанного круга. Вырваться из замкнутого, оседлого мира еврейского мещанства. Преодолеть сухость, рационализм иудаисткого мышления.

   Он мечтал о побеге.

   Тут ему помогал родной город, шумный, многоязычный, открытый. Из "Автобиографии" мы узнаём, как рано Бабеля потянуло в разношерстную, разноплеменную компанию, к радости и веселью, подальше от "мировой скорби" и неизбывного еврейского страдания. Но вот что важно: эта тяга никогда не вела его к окончательному разрыву со своей средой, не понуждала решительно хлопнуть дверью, подобно его другу Багрицкому в стихотворении "Происхождение":

Я покидаю старую кровать.
Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать.


   У Бабеля иначе. Уходя (воспользуемся строкой из другого стихотворения Багрицкого) "в мир, открытый настежь бешенству ветров", он не утрачивает "густой печали воспоминаний". Отсюда и рождается принципиальная раздвоенность его натуры (передающаяся, кстати, и многим персонажам его произведений).

   Эта раздвоенность появилась в бабелевской прозе не сразу. Первый из опубликованных им рассказов - "Старый Шлойме" - целиком посвящен "еврейской теме", трактованной с безусловным сочувствием к национально-религиозной традиции и к старому человеку, который в себе эту традицию несёт... "Старый Шлойме" написан ещё весьма неопытной рукой. Эта проза ещё почти не выходит за рамки подражания "русско-еврейским" писателям, таким, как С. Юшкевич и Д. Айзман.

   Но пройдёт всего два года и Бабель напишет новеллу "Детство. У бабушки", значительно более энергичную по стилю и начисто лишенную сентиментальности. Новая форма приходит вместе с новым содержанием. Новизна письма тесно связана с тем, что усложняется картина мира. Отношение к старой вере, к национальным и родовым устоям обретает противоречивый характер. В комнате религиозной бабушки к герою приходит странное, разрывающее его душу надвое чувство: "Всё мне было необыкновенно в тот миг и от всего хотелось бежать и навсегда хотелось остаться".

   Это внезапно возникшее раздвоение не только мучительно для героя-подростка, но и по-своему сладостно, желанно. Мы понимаем, что оно желанно и для писателя, поскольку позволяет ему, не теряя духовных корней, глубоко и интимно переживая связь с еврейским наследием, в то же время вырываться в другую, "внешнюю" и более просторную реальность, видеть мир одновременно изнутри и снаружи пространства национальной культуры. Одновременно глазами еврея и нееврея.

   В этом смысле очень характерны сравнения в новелле "Рабби": читающие молитву евреи оказываются похожи на рыбаков и на апостолов, а пальцы хасидского рабби видятся рассказчику "монашескими"... Иудаизм и христианство словно бы просвечивают друг сквозь друга. Похожий эффект возникает у Бабеля часто. Изображение строится у него как результат совмещения принципиально разнонаправленных, а то и противоположных взглядов, совмещения прямой и обратной перспектив.

   Следовательно, псевдоним "Лютов" не просто скрывает настоящее имя: имя и псевдоним вступают в сложный драматический диалог. И суть этого диалога далеко не ограничивается спором русской и еврейской традиций в душе Бабеля. Куда важнее общая ориентация писателя на многосоставность, неисчерпаемость жизни, где все явления равноправны и всякая тварь божья имеет право на собственный голос.

   Причём Бабелю удаётся не только расслышать каждый голос, но перевоплотиться в его обладателя, оставаясь, как и положено большому артисту, самим собой. Бабелевская способность к сопереживанию почти универсальна, а само его сопереживание неизбирательно. Оно распространяется на всех.

   Критик С. Маркиш отмечает в "Конармии" высокую степень родства, которое герой-рассказчик испытывает к своим еврейским соплеменникам. Но в том-то и дело, что братское чувство в книгах Бабеля относится отнюдь не только к своим по крови. Оно льнёт к любому из персонажей. И даже к мертвому польскому солдату, которого Лютов называет "неведомым братом" ("Иваны").

   Правда, в отличие от актёра, играющего в каждый данный момент не более одной роли, Бабель перевоплощается во всех своих персонажей одновременно. "Бури воображения" заставляют его в собственной душе разыгрывать грандиозную космическую мистерию бытия с необыкновенным числом участников, каждый из которых вступает в драматическое общение со всеми другими. А обрисованная выше русско-еврейская коллизия является лишь предельным и совсем не единственным вариантом такой мистерии.

   Национальное, классовое, религиозное - всё это для Бабеля важные и равноправные элементы общемирового. Основное звучание в его книгах - это мощное много- и разноголосие конфликтующих жизненных стихий, человеческих судеб...

  • СТАРЫЙ ШЛОЙМЕ
  • Впервые опубликовано в журнале "Огни", Киев, 1913, №6.
  • ДЕТСТВО. У БАБУШКИ
  • Саратов. 12.11.1915. Впервые опубликовано в сб. "Литературное наследство", т.74, М., 1965.
  • РАББИ (Из книги "Конармия")
  • Впервые опубликовано в журнале "Красная Новь", 1924, №1.

    ЛИКУЯ И СОДРОГАЯСЬ





    ГЛАВНАЯ
    НОВОСТИ
    АВТОРЫ

    ПРОЗА
    ПОЭЗИЯ
    ДЕТСКАЯ
    ПУБЛИЦИСТИКА
    ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
    ФЕЛЬЕТОНЫ
    САМИЗДАТ
    ИСТОРИЯ
    ENGLISH
    ВИДЕО
    ФОТО
    ХОББИ
    ЮМОР
    ГОСТЕВАЯ