БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Борис Владимирский
ЛИКУЯ И СОДРОГАЯСЬ

Одесса

   Бабель родился в Одессе в 1894 году буквально за несколько недель до того как город справил свое столетие. Для городов 100 лет - возраст младенческий. Но Одесса, возникнув в конце XVIII века, явила пример бурного и стремительного роста, особенно удивительного в условиях сонно-феодальной Российской империи, и к концу века XIX стала цветущим и процветающим городом, уступающим по количеству населения лишь Петербургу, Москве и Варшаве. Пышно справляя вековой юбилей, Одесса и вправду могла гордиться уровнем своей промышленности, торговли и культуры. Конечно, как всякий большой город, она знала контраст богатства и нищеты - совсем неподалеку от великолепного центра (театр, Приморский бульвар, четко спланированное перекрестье прямых и красивых улиц), совсем неподалеку от всего этого великолепия горбилась пролетарская Пересыпь, гомонила шумная, безалаберная Молдаванка, ставшая одним из очагов городской преступности. Но в целом Одесса все-таки была удивительно привлекательным городом, "европейским оазисом" в еще крепостной или только-только избавившейся от крепостничества России.

   За 70 лет до бабелевского рождения Пушкин, заставший город в начальной фазе творения и открывший свое повествование о нём с определения Одессы как "пыльной" (а затем и "грязной"), уже во второй строке посвященного ей в "Путешествии Онегина" рассказа обращает взор вверх и восхищается "Там долго ясны небеса". Эти слова, несомненно, отиосятся не только к климату, но и к духовной атмосфере одного из самых необычных русских городов. Во всяком случае, Бабель понятию "ясность" придавал расширительное, символическое значение и в одном из ранних очерков ("Мои листки Одесса", 1916) говорил, что это город, "в котором легко жить, в котором ясно жить".

   Он, конечно, вел речь не о бытовой легкости (хотя и в этом отношении Одесса была достойна своей славы; роман Якова Полонского об Одессе назывался "Дешевый город"). Мысль Бабеля устремляется "к более глубоким вещам". Писатель говорит о культурном своеобразии Одессы, о том вкладе, какой она может внести в отечественную культуру. Вклад этот - "солнце и легкость". С точки зрения Бабеля 1916 года, Одесса, "наш собственный Марсель", способна дать "нашего собственного Мопассана". А Мопассан, считал тогда Бабель, органичнее Горького. Как и Одесса органичнее Нижнего Пскова или Казани. Здесь человек теснее вплетен в бытие природы, яснее ощущает себя ее неотрывной частью.

   Для Бабеля Одесса - поистине "мама", и он, где может, подчеркивает ее биологически созидательную мощь. Конкретно-реалистические черты городского облика обретают под пером писателя мифологический смысл. И в раннем очерке, и в более поздних "Одесских рассказах" Бабель творит миф об Одессе, миф о ее неизбывном материнском плодородии. При этом телесное богатство одесской жизни не противопоставляется духовному, нравственному, социальному. Оно вбирает их в себя, подчиняет природному циклу и распорядку. В этом смысле характерна вот какая бабелевская фраза: "...Поодаль от широкого моря дымят фабрики и делает свое обычное дело Карл Маркс".

   Одесса, с ее органической ясностью, утверждает Бабель, может дать русской культуре именно то чего той так недостает - "яркое, собственноручно сделанное слово". Поэтому, уверен писатель, "скоро настанет время, когда Новгородская губерния пешочком придет в Одессу". Русские люди, обещает он, потянутся на юг, к морю и солнцу, ибо чувствуют - "надо освежить кровь. Становится душно. Литературный Мессия, которого ждут столь долго и столь бесплодно, придет оттуда - из солнечных степей, обтекаемых морем".

   Пророчества такого рода, как правило, не сбываются. И все же, если литературный Мессия так и не пришел, пришла из Одессы, была ею рождена "южнорусская" писательская школа, сыгравшая весьма заметную роль в советской литературе 20-30-х годов. При всей особости его уникального дарования Бабель, конечно же, принадлежал к этой школе. Он не был её вожаком, как Эдуард Багрицкий, но его художественный и человеческий авторитет очень многое определил в творчестве всей группы талантливых одесситов - Олеши, Катаева Ильфа, Петрова, Славина, Гехта, наконец, самого Багрицкого. Бабель первым среди них провозгласил и осуществил отказ от излишней "сознательности", рассудочности в литературе, отверг повышенную идеологичность, учительность, так свойственную русской реалистической прозе рубежа XIX-XX веков. Еще меньше Бабеля и всю "школу" привлекали мистические туманы символизма. Одесский климат располагал к здравому смыслу, трезвому юмору, спасительной самоиронии. И даже в кровавом месиве войны, так впечатляюще представленном в новеллах "Конармии", на стороне автора остаются те самые "легкость и ясность", что подарены ему атмосферой родного города.

   Однако рядом с увлеченной разработкой образа прекрасной и плодородной Одессы, её патетического мифа, у Бабеля, уже и на самых первых этапах его литературной биографии, возникает ощущение нисходящей волны в судьбе города. В очерке 1916 года мелькает фраза о том, что город переживает "времена увядания". И хотя автор еще в 1918 году полон надежды, что "скоро наступит время, наши склады наполнятся апельсинами, кокосами перцами, малагой, в наших амбарах поднимется зеленоватая пыль от ссыпаемого зерна" ("Листки об Одессе. Второй"), тревога его постепенно растет. Он словно пытается заглушить эту тревогу, заговорить ее: "Одесса стоит крепко, и ее изумительная способность к ассимиляции не потеряна. К нам приезжает расчетливый, оглядывающийся, себялюбивый польский еврей, и мы делаем его жестикулирующим, толкающимся, быстро потухающим. Мы еще перемалываем их." Но уже в начале 1924 года он пишет другу в Москву: "Одесса мертвее, чем мертвый Ленин, - здесь ужасно".

   Тема угасания и смерти, применительно к судьбе родного города, все отчетливее обозначается и в бабелевской беллетристике. Она различима даже в ярко карнавальных "Одесских рассказах". Усугубляется в драме "Закат", где мотив распада, оцепенения, опустошения выходит на первый план. А к 30-м годам эта тема станет у Бабеля почти навязчивой и зазвучит при каждом обращении к одесским сюжетам. Новеллы "Конец богадельни", "Карл Янкель", "Фроим Грач" пронизаны острой болью и горькой печалью о гибели старой Одессы, исчезновении ее неповторимого аромата ("это очень важно, запах родного города").

   Печальнее всего, что разрушение всего специфически одесского, утрата своеобразнейшего нравственно эстетического идеала происходит не столько от рук глухих к этому идеалу пришельцев, для которых "все одинакие", сколько от собственной "плоти и крови". Сыновья Менделя Крика ("Закат"), кладбищенский начальник Бройдин ("Конец богадельни"), прокурор Зусман-Орлов ("Карл-Янкель"), следователь Боровой ("Фроим Грач") - все они дети своего города, но все так или иначе соучаствуют в истреблении его сути, в подверстываиии Одессы под общий, безличный стандарт.

   В этих обстоятельствах Бабель испытывает нарастающее чувство сиротства. Но он не был бы самим собой, если бы одновременно не испытывал все более горячей сыновней любви, все более пылкой надежды вновь увидеть "зеленоватую пыль от ссыпаемого зерна". Он надеется на новую, лучшую жизнь в родных местах, мечтает вместе с Багрицким "бросить чужие города, вернуться домой, в Одессу" ("Багрицкий", 1936). Он верит, что, если Одесса сумела сама себя погубить, то обязательно в ней найдутся силы для самовозрождения, самовосстановления.

   Отношение Бабеля к Одессе, в котором тесно переплетаются пафос и скепсис, любовь и страдание, восторг и печаль, может служить моделью более общих процессов в творческом сознании писателя. На взгляд Бабеля, жизнь и умирание вообще неразделимы - ни в природе, ни в истории. Поэтому судьба Города, судьба Революции, судьба Культуры предстают у него как бесконечная цепь смертей и рождений, друг с другом завязанных и взаимосвязанных.

   Впрочем, в бесконечности побеждает жизнь. Формула бабелевской вечности отнюдь не пессимистична. Не "СМЕРТЬ - РОЖДЕНИЕ - СМЕРТЬ", а "РОЖДЕНИЕ - СМЕРТЬ - РОЖДЕНИЕ". Этот перевес бытия над небытием обнаруживает себя в красоте всего сущего. Бабель способен рассмотреть красоту даже в лице обезумевшей погромщицы: "по переулку пробежала женщина с распалившимся красивым лицом" ("История моей голубятни", 1925). Даже страдание подвержено эстетической оценке "... мир слез был так огромен и прекрасен, что все, кроме слез, ушло из моих глаз" ("В подвале", 1931)...

   С детских лет Бабель искал и находил красоту всюду. И уж конечно, она открывалась ему в природе и архитектуре Одессы, города, символизирующего для Бабеля гармонию между человеком и окружающим его миром. Вспомним, как говорит об этом герой новеллы "Ди Грассо": "... Я остался один и вдруг, с такой ясностью, какой никогда не испытывал до тех пор, увидел уходившие ввысь колонны Думы, освещенную листву на бульваре, бронзовую голову Пушкина с неярким отблеском луны на ней, увидел в первый раз окружавшее меня таким, каким оно было на самом деле,- затихшим и невыразимо прекрасным". Красота служит утешением и опорой, гарантией осмысленности существования, обещанием вечного света.

   Здесь, кстати, кроется одна из главных причин того, почему Бабель с таким упорством оттачивал каждую фразу, шлифовал каждое слово своих сочинений. К. Паустовский, к примеру, вспоминает о двадцати двух вариантах рассказа "Любка Казак". А в письмах самого Бабеля можно найти множество признаний, наподобие такого: "Очень, очень трудно пишу". И объяснял он свои затруднения так: "Я сочиняю не страницами, а одно слово к другому". Отсюда, говорил он, следует, что "я должен выбирать слова значительные - во-первых, простые - во-вторых, красивые - в-третьих".

   Стремление к совершенствованию художественной речи нередко приводило к конфликтам с редакторами и издателями. Никаких внешне навязанных сроков Бабель не признавал. И однажды написал Вячеславу Полонскому, тогдашнему редактору "Нового мира": "Вы можете сечь меня розгами по 4 часа в день на Мясницкой улице - я не сдам рукописи ранее того дня, когда сочту, что она готова".

   Между тем критерий готовности был сложен и тонок. "Фраза,- сказано в новелле "Гюи де Мопассан",- рождается на свет хорошей и дурной в одно и то же время. Тайна заключается в повороте едва ощутимом. Рычаг должен лежать в руке и обогреваться. Повернуть его надо один раз, а не два".

   Красота давалась великим напряжением творческих сил, но вне её Бабель литературу не мыслил. Потому что поэтическое усилие имело глубоко нравственный, гуманистический характер. Когда недоброжелательные критики называли писателя "певцом бандитизма", они попросту игнорировали его поэтику. Как раз прецизионная точность языковых конструкций, стремление к красоте и совершенству фразы, изяществу и завершенности композиции становится в бабелевских произведениях едва ли не главной антитезой стихии разрушения, дикости, "летописи будничных злодеяний".

   Гармония слова - суть отсвет всечеловеческого идеала, окрашивающий даже самые страшные картины в тона веры и надежды. Бабель не просто согласен с утверждением Достоевского, что "красота спасёт мир", он пытается осуществить это спасение на деле. Причем в самых неблагоприятных для красоты обстоятельствах.

   Спасти мир, спасти человека, спасти город...

  • МОИ ЛИСТКИ. ОДЕССА.
  • Предисловие к предполагавшемуся сборнику молодых одесских писателей
  • Фроим Грач


  • ЛИКУЯ И СОДРОГАЯСЬ





    ГЛАВНАЯ
    НОВОСТИ
    АВТОРЫ

    ПРОЗА
    ПОЭЗИЯ
    ДЕТСКАЯ
    ПУБЛИЦИСТИКА
    ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
    ФЕЛЬЕТОНЫ
    САМИЗДАТ
    ИСТОРИЯ
    ENGLISH
    ВИДЕО
    ФОТО
    ХОББИ
    ЮМОР
    ГОСТЕВАЯ