БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Борис Владимирский
ЛИКУЯ И СОДРОГАЯСЬ

РЕВОЛЮЦИЯ

   В первые послереволюционные месяцы Бабель сотрудничал в газете Горького "Новая жизнь" и опубликовал в ней ряд очерков под общим заголовком "Дневник". Притом, что молодой писатель воспринял события 1917 года как важный поворот в истории страны, он не спешит рисовать их репрезентативный, величественный облик. Художественная интуиция ведёт его в самые темные углы, туда, по слову Блока, "где мрак, и грязь, и нищета". На его репортерском пути - станция скорой помощи и приют для недоношенных детей, мертвецкая, куда свозят тела расстрелянных или убитых, и "отгородившийся от мира" милицейский участок, "убежище для несовершеннолетних, обвиняемых в общественно опасных деяниях", и "убежище для слепых воинов", зверинец, где издыхают голодающие животные, и собрание безработных Петроградской стороны... В фокусе авторского зрения не эпицентры исторического действа, а "предместья, погруженные в туман".

   Но теперь предместная изнаночная жизнь предстает не как нечто исключительное, запредельное. Пределы рухнули, страшное и уродливое хлынуло и затопило лик земли. И если Бабеля по-прежнему влечет на задворки, то не оттого, что там он обнаружит нечто небывалое. Наоборот, тамошний морок стал символом всеобщего разорения и разрухи.

   Озирая "город замирания и скудости", Бабель ведет "живую и скорбную летопись городской жизни". Однако предстающая взору писателя общая разруха не выглядит фатально неизбежной, она во многом устроена самими людьми, взявшимися за дело революционного переустройства, но плохо знающими глубинные законы бытия и потому не ведающими, что творят. Речь даже не о самих по себе фактах насилия, они существовали всегда: "Так было. Так есть". Ужасная новизна заключается в том, что кровь и насилие входят в систему, жестокость становится привычной, катастрофы "скучными": "Кто ходит на кладбище, тот знает, что у нас перестали плакать на похоронах".

   Так в творчество Бабеля впервые входит тема обыденной жестокости, а вместе с ней и политические мотивы.

   Бабелевский "Дневник" публиковался на страницах "Новой жизни" тогда же. когда и "Несвоевременные мысли" Горького. Многое совпадало и в отношении двух писателей к окружающей их реальности. Горький в этот период не уставал напоминать, что "путем убийств, насилий и тому подобных приемов нельзя добиться торжества социальной справедливости", что "матерая русская глупость заваливает затеями и нелепостями пути и тропы к возрождению страны", что "наша революция дала полный простор всем дурным и зверским инстинктам, накопившимся под свинцовой крышей монархии". Тревога за судьбу революции заставляет Горького настойчиво защищать культурное, гуманитарное содержание революционных идей. Его острое оппонирование новой власти диктовалось убеждением, что нравственность и политика неразрывны.

   Бабель своими очерками как бы иллюстрирует "Несвоевременные мысли", хотя и не претендует на тот уровень обобщений, какой свойственен горьковским статьям. Он тоже сплошь и рядом выступает оппонентом новой администрации, видя именно в ней одну из причин тотального хаоса.

   Его отвращают бесчисленные "комитеты по конфискации и реквизиции", отталкивают "обычные слова об арестах", возмущает административный восторг ретивого начальства, легко распоряжающегося судьбами зависимых от него маленьких людей. Вся эта канцелярская суета под флагом мировой революции как нельзя более способствует духовному и материальному опустошению.

   Виктор Шкловский однажды заметил, что Бабель был единственным из писателей, кто сохранил в революции "стилистическое хладнокровие". Он и в самом деле не дал увлечь свое слово ни поверхностно-романтическому пафосу, ни отчаянью потерь. Образ автора в произведениях Бабеля - это почти всегда образ свидетеля и летописца. Но иногда и у него возникало желание непосредственно вмешаться в события, что-то конкретное предпринять, предложить, исправить...

   Однако при переходе от публицистики к художественной прозе это желание попадает в новый контекст и выглядит далеко не столь однозначно, как в ранних статьях. Вот, скажем, герой-рассказчик "Конармии" Лютов, не удержавшись на позиции наблюдателя, пытается предотвратить лишнюю, неоправданную, с его точки зрения, жестокость бойцов Первой Конной. "Придя в штаб, я написал рапорт об оскорблении религиозного чувства местного населения" ("У святого Валентина"). "Когда Голов, взводный командир из сормовских рабочих, убил длинного поляка, я сказал начальнику штаба: пример взводного развращает бойцов" ("Их было девять")...

   В этих случаях Бабель уже не вполне солидарен с Лютовым, своим "вторым я". И не потому, что считает происходящее правильным. Нелепо говорить о Бабеле, как о восторженном певце революции, безоглядно бросившемся в очистительную битву. Никогда он не был сторонником "исторически оправданного" насилия. Для него были мучительны даже те его формы, которые, как считают иные из современных исследователей, были вызваны "военной необходимостью". Бабель, пожалуй, первым в советской литературе с такой художественной силой изобразил разгул жестокости, осуществляемой во имя светлого будущего. И он при этом не романтизировал жестокость, как свойственно было многим, даже талантливым, писателям послереволюционных лет. Он не признавал относительности общечеловеческих нравственных категорий, их подчиненности классовому критерию. Признать классовую ненависть и братоубийство добром он не мог. В отличие от многих своих современников, Бабель твердо ведал, что есть добро и что есть зло, никогда одно с другим не путал.

   Почему же возникает дистанция между автором и Лютовым, который пытается привнести в бесконечный хаос хотя бы толику гуманности и смысла? Дело в том, что представление Бабеля о гуманизме исключает однобокое, рассудочное отношение к действительности. По Бабелю, гуманизм немыслим вне тесного сопряжения личного, исторического (включающего в себя политику) и вечного. Когда Лютов пытается действовать сугубо "политически" ("написал рапорт"), он впадает в гибельную односторонность и словно бы соглашается с умозрительно-радикальной программой политотдельца Галина (рассказ "Вечер"):

   - "Конармия",- говорит Галин,- есть социальный фокус, производимый ЦК нашей партии.

   Кривая революции бросила в первый ряд казачью вольницу, пропитанную многими предрассудками, но ЦК, маневрируя, продерет их железной щеткой..."

   Автор с Галиным не согласен. Во всяком случае, он помещает его слова в чрезвычайно широкий и эмоционально насыщенный контекст. Произнося их, Галин содрогается от "укусов неразделенной любви" к поездной прачке Ирине. Он "облит луной, торчащей там, наверху, как дикая заноза". Над заснувшим прудом "в черных водорослях неба тащатся звезды". Природа полна переизбыточной чувственности и ублаготворяющей гармонии, она будоражит и примиряет. "Ночь утешала нас в наших печалях, легкий ветер обвевал нас, как юбка матери, и травы внизу блестели свежестью и влагой". Мать-природа готова принять, впитать в себя любое из бесчисленного множества проявлений бытия. И тем самым придать ему новый, более гуманный смысл.

   Революционная эпоха решительно выдвинула на первый план интересы истории, политики, жестко подчинив им права суверенной личности и вечные, общечеловеческие идеалы. Вот почему Бабель отныне не устает напоминать, с одной стороны, о неповторимости и неисчерпаемости каждого отдельного человека и, с другой, - о вневременных, универсальных ценностях. Среди этих ценностей причастность к природе - на одном из первых мест. Природа дарует полноту и осмысленность жизни.

   В природе есть все - горе и веселье, любовь и жестокость, преступления и взлеты духа, откровения и предрассудки. Продирая жизнь "железной щеткой", прокладывая сквозь нее "стремительные прямые рельсы", не удастся ни возвысить ее, ни очеловечить. Надо больше доверяться природе, ее потрясающей способности к самовосстановлению и самообновлению.

   Даже в петроградском "Дневнике", эпизоды которого датированы зимой-летом 1918 года, по мере того, как пробуждается скудная северная природа, нарастает и художественный потенциал записей. От репортажа к новелле - таково внутреннее движение цикла. Даже визуально: на смену давящей черно-серой гамме - пылающее многоцветье.

   Выясняется, что задавленные и согнутые серой повседневностью люди одновременно живут в звездном пространстве вечности. Возникает возможность воспринимать мир не только испоганенным, но и величественным. Самая близкая и самая яркая среди звезд - Солнце - освещает происходящее все более ярко.

   Тема дневного светила нарастает крещендо и достигает кульминации в описании сцен, разворачивающихся вечером.- "Румянец озарил край неба", "текут оранжевые струи тепла", "пламенные полосы зажжены на небе..."

   Образ пылающего заката является сквозным для бабелевского творчества. На разных этапах и в разных произведениях он приобретает то более радужные, то более мрачные, тревожные тона. Но всегда ему присуща очевидная двойственность. Закат размещается на стыке времен, на границе. дня и ночи, соединяя в себе сумрачное, волшебное сияние ночной тьмы и палящее свечение дневного зноя. Самый главный, самый заветный час суток - час противоречий, час перемен. Час, когда "небо меняет цвета".

   Наиболее важные события происходят у Бабеля именно на фоне заката. Он придает им наивысший накал драматизма. Традиционно закат означает конец, смерть прошедшего дня, а утро - его начало, рождение. Но Бабель дополняет эту схему другой версией солярного (солнечного) мифа, восходящей к иудаистской культуре. Версией, согласно которой новый день начинается с вечера,- в пятничный вечер рождается юная суббота. Таким образом, мистерия заката становится в произведениях Бабеля актом смерти и нового рождения.

   Закат как бы распахивает поры мироздания, оборачивает сиюминутное к вечному. На закате наплывают древние ассоциации и младенческие воспоминания.- "Вечер завернул меня в живительную влагу сумеречных своих простынь, вечер приложил материнские ладони к пылающему моему лбу" (рассказ "Мой первый гусь"). Здесь автор с Лютовым заодно...

   Общечеловеческое, всеприродное, вечное, материнское - это и есть тот угол художественного зрения, под которым автор смотрит на события революции и гражданской войны. Ликование и надежда, связанные с рождением новой эры, тесно переплетаются с ужасом перед пролитием крови, перед тем, что "революция не может не стрелять..."

  • ДВОРЕЦ МАТЕРИНСТВА (Из цикла очерков "Дневник")
  • Впервые опубликовано в газете "Новая жизнь", 1918, 31 марта.
  • ВЕЧЕР (Из цикла очерков "Дневник")
  • Впервые опубликовано в газете "Новая жизнь", 1918, 21 мая.
  • ГЕДАЛИ (Из книги "Конармия")
  • Впервые опубликовано в газете "Известия Одесского губисполкома", 1924, 29 июня.

    ЛИКУЯ И СОДРОГАЯСЬ





    ГЛАВНАЯ
    НОВОСТИ
    АВТОРЫ

    ПРОЗА
    ПОЭЗИЯ
    ДЕТСКАЯ
    ПУБЛИЦИСТИКА
    ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
    ФЕЛЬЕТОНЫ
    САМИЗДАТ
    ИСТОРИЯ
    ENGLISH
    ВИДЕО
    ФОТО
    ХОББИ
    ЮМОР
    ГОСТЕВАЯ