БИБЛИОТЕКА ОДЕССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Авторы | Проза | Поэзия | Детская | Публицистика | Одесский язык | Самиздат | История | English | Фото | Видео | Хобби | Юмор | Контакты

Борис Владимирский
ЛИКУЯ И СОДРОГАЯСЬ

ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ

   На рубеже двух десятилетий создатель "Конармии", "Одесских рассказов" и "Заката" испытывает творческий кризис, который ему уже так и не удастся окончательно преодолеть. После 1927 года наступает длительная "пора странствий, молчания, собирания сил". Он словно бы второй раз уходит "в люди", пытается раствориться в потоке жизни, как сам признавался, - "повинуясь неясным велениям бродячей моей судьбы". Его мотает по городам и весям отечества, по Европе (куда выбрался благодаря ходатайству Горького)...

   Редактор "Нового мира" Вяч. Полонский делает в своем дневнике такую запись о Бабеле (это уже начало 30-х): "Везде должен, многие имеют исполнительные листы, но адрес его неизвестен, он живет не в Москве, имущества у него нет, - и неуловим и неуязвим, как дух". И там же: "Равнодушен к славе. Ему хотелось бы, чтоб его забыли".

   Однако не забывали. Критика на все лады судачила о затянувшейся паузе, требовала "новых вещей" о новом времени. На Первом съезде писателей Бабелю пришлось оправдываться. Делал он это виртуозно, обращая драму в шутку. Под смех присутствующих объявил себя мастером в особом жанре - жанре молчания. Но объяснял свою приверженность к такому жанру тем, что необходимо уважение к читателю. И сам он якобы страдает гипертрофией этого чувства. Получалось так, будто все остальные - ударно пишущие - члены организуемого Союза писателей читателя уважают не слишком. Шутка становилась несмешной.

   Тем более, что особой готовности излечиться от своего "недуга" Бабель не проявил. Напротив, он утверждал, что, если читатель протягивает руку, то следует положить в нее хлеб искусства, а не отделываться пошлыми, казенными словами.

   Но именно потому, что читатель протягивал руку,- Бабель не мог молчать. Он молчал и в то же время не мог молчать. "Работаю я больше, чем когда-либо, - писал он родственникам в том же 1934 году, - но, как видите, внешнего толка пока нет. Жизнь не хочет помедлить у письменного стола и пяти минут; выразить в художественном образе философию этого бурного движения - задача благородная, но такой трудности, с какой я в жизни еще не встречался. На компромисс - внутренний или внешний - идти я не умею, вот и приходится терпеть, углубляться и ждать".

   Оказавшись в тисках этого творческого конфликта, писатель предпринимал отчаянные попытки перестать быть прежним Бабелем. Он говорил: "Все то, что было мной написано раньше, мне разонравилось. Я не могу больше писать так, как раньше, ни одной строчки. И мне жаль, что С. М. Буденный не догадался обратиться ко мне в свое время за союзом против "Конармии", ибо "Конармия" мне не нравится".

   Оценить способность Бабеля шутить даже в критических ситуациях можно, лишь вспомнив суть и тон выступлений С. М. Буденного против книги бабелевских рассказов. "Бабьими сплетнями" называл Буденный эту книгу. "Больным садистом" и "дегенератом от литературы" называл он ее автора. Бравый командарм ставил Бабеля в один причудливый ряд с Сувориным, Милюковым, Деникиным, Куприным и Арцыбашевым. Он призывал редакторов обратить самое пристальное внимание на то, кого именно Бабель "оплевывает художественной слюной классовой ненависти".

   Нет, конечно, и в 30-е годы Бабель вряд ли вступил бы в идейный союз с Буденным. Но он и в самом деле начал писать по-новому: проще, яснее, сдержаннее. Критика, которая давно уже нетерпеливо дожидалась этого часа, необычайно обрадовалась тому, что Бабель наконец "преодолевает остатки мелкобуржуазного романтизма". Между тем при ближайшем рассмотрении выясняется, что не все написанные "по-новому" произведения достойны огромного бабелевского таланта. А многое из того, что создано писателем уже в это время, написано практически "по-старому".

   В рассказе "Нефть", в неоконченном цикле "Великая Криница" (другое название - "Великая Старица") Бабель повествует об эпохе индустриализации и коллективизации в тех же тонах, с той же экспрессией, что раньше в "Конармии" о гражданской войне. Да это и есть прямое продолжение гражданской, братоубийственной войны, со всем присущим ей катастрофическим трагизмом. Однако, в отличие от конармейских, эти рассказы пробивались в печать с немыслимыми трудностями, а "Колывушка" так и не был напечатан при жизни автора...

   Что же касается поисков "новой манеры", то и сам автор вскоре признал, что его старания писать "плавно, длинно и спокойно" не увенчались успехом.

   Причина этого неуспеха достаточно ясно сформулирована в уже цитированном дневнике Вяч. Полонского. Характеризуя творческую индивидуальность Бабеля, Полонский пишет: "Слезы и кровь - вот его матерьял. Он не может работать на обычном материале, ему нужен особенный, острый, пряный, смертельный"...

   Дело не в том, что в тридцатые, годы стало меньше смертельного материала. Пожалуй, даже и побольше. Во времена - тотального государственного террора Бабель, согласно логике его творческой биографий, точно уловленной чутким критиком, казалось бы, должен работать с новой художественной силой. Этого не случилось, потому что террор 30-х был действительно тотальным - захватывал все стороны жизни, в том числе и культуру.

   Возможности художественного высказывания были сужены до предела. А предел зависел от цензуры, от ангажированной критики, от всех специально для этого созданных бюрократических структур, включая Союз писателей, задуманный как своего рода Министерство пропаганды. Художественное творчество начали оценивать только по политической шкале. Искусство стало заложником политики. Те его произведения, которые не соответствовали официальным мифам, могли инкриминировать автору как политическое преступление. Что и происходило сплошь и рядом. Со всей вытекающей отсюда кровью...

   Бабель в 1937 году сказал, что принадлежит к числу людей, которых слово "что" мало занимает. "По характеру,- утверждал он,- меня интересует всегда "как" и "почему".

   Разумеется, отвечать на эти вопросы в полной мере и вслух было в 30-е годы уже невозможно.

   Но драматизм положения художника не исчерпывался внешним давлением. При всем неприятии творческих компромиссов Бабель, как и многие из самых талантливых его коллег, весьма тяжело переживал свой конфликт с современностью.

   Миллионы людей стали жить в рамках тоталитарной мифологии, приняв ее как единственный и непротиворечивый закон жизни. Их энтузиазм был неподдельным, вера непритворной. Вера вытесняла сомнения, позволяла не считаться с голодной и кровавой реальностью, поскольку предпочитала ей сверхчувственную сверхреальность.

   Искусство, стремящееся отвечать на вопросы "как" и "почему", конденсирующее противоречия и тревожащее душу, оказывалось все более неуместным. Ему бы впору замкнуться в гордом отъединении от "черни", но сознание художников, традиционно демократическое сознание российских интеллигентов, не могло примириться с отпадением от многомиллионной общности. Оно поэтому металось, тщась примириться с действительностью, оправдать ее, согласовать со своими представлениями об идеале. Слишком велика была тяга стать в единый ряд с соотечественниками.

   Даже Осип Мандельштам - в безнадежном порыве быть услышанным - восклицал: "Я тоже современник!" И еще: "Я человек эпохи Москвошвея,- //Смотрите, как на мне топорщится-пиджак..." Уже после злой и страшной "Четвертой прозы", рвущей, казалось бы, все связи с советской новью, Мандельштам бередил в себе радость приобщения "к труду со всеми сообща// и заодно с правопорядком".

   Литературовед Лидия Гинзбург вспоминает о своем знакомом, некоем N, тоже "отторгнутом человеке", который во время войны был принят на работу в Радиокомитет. "Он рассказывал мне о неиссякающем удовольствии, с каким он всякий раз предъявлял свой пропуск при входе в здание и еще особый пропуск в студию. Всякий раз это было переживанием признания, воссоединения с сочеловеками".

   Л. Гинзбург замечательно подробно анализирует психологические механизмы, благодаря которым художникам удавалось в своей душе обнаруживать, культивировать и расширять "зоны тождества" с наличным порядком. Для некоторых это было чревато полной сдачей, капитуляцией и гибелью таланта. Другие гнули себя и корежили, но окончательно не ломались. Хотя эта мучительная борьба с собой за право на "второе рождение" порой приводила к весьма болезненным и странным результатам. И тогда человек мог искренне произнести нечто вроде того, что однажды сказал Борис Пастернак: "Такие, как я, нам не нужны..."

   Бабель от подобных признаний уберегся. Но и его не миновал порыв к губительному самоограничению. Как и прежде, он работает со "смертельным материалом", но работает по-другому. В "Конармии", в "Закате", в других произведениях 20-х годов старое и новое сталкивались в непрерывном напряженном взаимодействии. Конфликт между ними разламывал каждую живую клеточку человеческой вселенной, каждое сознание, каждую волю, каждое чувство, каждый поступок. Теперь же, в 30-е, Бабель показывает два автономных мира - старый и новый. Между ними и проходит разлом. Теперь Бабель стремится продемонстрировать безусловную победу нового над старым, которое обречено и на наших глазах гибнет, выталкивается из истории.

   Наиболее полно писателю удалось реализовать эту задачу в работах для кино. Не случайно объявленный "важнейшим из искусств", кинематограф всегда ставил любого автора в четкие идеологические рамки, существенно облегчая ему процесс адаптации к победившей социальной мифологии... В 1939 году, за несколько месяцев до ареста, Бабель с необычной для него легкостью - всего за 20 дней - написал киносценарий "Старая площадь, 4" о строительстве советских дирижаблей. Символично было само название. Ведь местом, где помещается ЦК вздыбившей Россию партии, оказался дом на Старой площади. Старое, выходит, подмято, оккупировано новым, побеждено и посрамлено.

   Есть лишь одна фраза в этом сценарии, где вдруг напоминает о себе прежний Бабель. Когда только что назначенный руководитель Дирижаблестроя осматривает место в чистом поле, где назначено стоять будущему заводу, его шофер Вася обводит глазами площадку и произносит "не то соболезнующе, не то злорадно:

   - Было ты поле, стала площадка".

   Это ведь - все то же "ликуя и содрогаясь"! Но полузадушенное, еле слышное из-под глыб.

   А вот в пьесе "Мария" (1933-1935), так у нас никогда и не шедшей, главная бабелевская тема звучит отчетливее, яснее. Бабель и здесь, изображая послереволюционный Петроград 1920-го года, хотел - вопреки своему прежнему методу - показать, как единый поток истории расслаивается, распадается на большое магистральное, течение революции и мутные иссякающие струйки обывательской жизни. Но получилось совсем другое. Главное место в пьесе заняли "искаженные лица, крики, стоны, жестокости" (этими словами Лариса Рейснер характеризовала когда-то образный мир "Конармии").

   Конфликт "Марии" носит все-таки не классовый, а духовно-нравственный характер. Он затрагивает практически всех персонажей, от царского генерала Муковнина, его дочерей и домочадцев, до дворничихи Агаши. Социальное происхождение и политические убеждения тут роли не играют. Бабель пишет о людях самых разных чинов и званий, которые - кто успешно, кто нет - пытаются приспособиться к победившему порядку. А преуспеть в этом можно только ценой потери себя, утраты души во имя чего-то, что вне души, вне человека. Будь-то вера, идеология или материальная выгода...

   Сам-то Бабель окончательно приспособиться не умел. Задуманная с честным желанием выполнить заказ времени, "Мария" становилась актом духовного сопротивления, опытом беспощадного анализа эпохи, мужественного самоанализа. Да и практически любое из произведений Бабеля, написанных в 30-е годы, свидетельствует: его можно было убить как человека, но художника в нем уничтожить не удалось.

   Еще в 1928 году Бабель исповедовался в одном из писем своим близким: "Теперь, когда я пытаюсь внести в мою жизнь, сколько могу, покоя и чистоты,- я с горечью и раскаянием думаю, сколько было халтуры, сколько гнусностей, обид и ошибок. А может, это была судьба? Правда, от судьбы не уйдешь, не внешней, мотающей нас судьбы, а внутренней скорби и безумия".

   Будем помнить, что настоящей судьбой Исаака Бабеля стали не только эти "скорбь и безумие", но и их художественное преодоление. Даже собственные слабости и метания, пробы ужиться с "веком-волкодавом" воспринимались и осмыслялись им как творческий материал. "Скорбь и безумие" -переплавлялись в драгоценный металл искусства...

  • Колывушка. (Из книги "Великая Старица")
  • Впервые опубликовано в журнале "Звезда Востока", 1967, №3.
  • Нефть
  • Впервые опубликовано в газете "Вечерняя Москва", 1934, 18 февраля.
  • Мария (Фрагмент из пьесы)
  • Впервые опубликовано в журнале "Театр и драматургия", 1935, № 3.

    ЛИКУЯ И СОДРОГАЯСЬ





    ГЛАВНАЯ
    НОВОСТИ
    АВТОРЫ

    ПРОЗА
    ПОЭЗИЯ
    ДЕТСКАЯ
    ПУБЛИЦИСТИКА
    ОДЕССКИЙ ЯЗЫК
    ФЕЛЬЕТОНЫ
    САМИЗДАТ
    ИСТОРИЯ
    ENGLISH
    ВИДЕО
    ФОТО
    ХОББИ
    ЮМОР
    ГОСТЕВАЯ